Фауста молчала. Казалось, она не слышала слов шевалье, но кто знает, какие мысли приходили ей в голову. А Пардальян продолжал:
   — Сударыня, я твердо намереваюсь сделать три вещи. Во-первых, я не дам герцогу де Гизу стать королем. После нашей последней встречи в гостинице «У ворожеи» я более чем когда-либо настроен посчитаться с герцогом всерьез. Во-вторых, я обязательно убью господина де Моревера. Если вас интересует, за что — спросите у него самого. И в-третьих, я сделаю так, чтобы герцог Ангулемский встретился с юной Виолеттой… Сударыня, почему вы не пожалеете этих детей?.. Если бы вы видели, как плакал несчастный Карл, вы бы привели к нему Виолетту и сказали: «Любите друг друга и будьте счастливы».
   Если бы вы так поступили, если бы вы сделали их счастливыми, и престол, и папская тиара показались бы вам такой безделицей! Одно ваше слово — и несчастные дети обретут счастье. Сударыня, что вы сделали с Виолеттой? Где она? Если откажетесь отвечать, предупреждаю: я прибегну к силе…
   Пардальян замолчал, В пустом соборе царила тишина, лишь двое служек гасили свечи.
   — Сударыня, — настаивал шевалье, — я жду вашего ответа. Где певица Виолетта?
   Фауста огляделась. Она поняла, что помощи ей ждать неоткуда. Она оказалась во власти шевалье, однако же умирать гордая итальянка пока не собиралась.
   — Я не знаю, где Виолетта! — ответила Фауста. — Она меня больше не интересует… Я вам уже говорила, тогда, в моем дворце, что не хочу обманывать вас. Я не знаю, куда подевалась девчонка. Теперь она принадлежит господину Мореверу.
   Пардальян побледнел. Он не сомневался, что Фауста говорит правду. Она вообще была неспособна лгать, да и какой ей был смысл обманывать шевалье? А раз Фауста ничего не знала, ему следовало разыскать Моревера.
   — Прощайте, сударыня, — вздохнул Пардальян. — Сегодня я пережил жестокое разочарование. Но, по крайней мере, мне приятно, что вы не собираетесь препятствовать моим поискам.
   Пардальян уже собирался уйти, но тут Фауста произнесла:
   — У меня вообще нет намерения препятствовать вам в чем бы то ни было. Мы с вами не враги.
   Последнюю фразу она произнесла так необычно, так нежно и мягко, что шевалье растерялся. Фауста подошла поближе и коснулась рукой руки Пардальяна.
   — Подождите, не уходите, — все так же нежно, но настойчиво попросила она.
   «Что ей нужно? — не мог понять шевалье. — Может, под плитами Шартрского собора для меня заготовлена очередная ловушка?»
   Женщина, похоже, колебалась. Руки ее слегка дрожали.
   — Вы ведь уже закончили? — проговорила Фауста. — Теперь, пожалуйста, выслушайте меня!
   И вдруг она замолчала. Видимо, высокомерная принцесса уже раскаивалась в своих словах. В душе ее бушевали противоречивые чувства… Жажда повелевать столкнулась с любовью. Фауста с ужасом поняла, что в ней живут как бы два существа. Она принадлежала к роду Борджиа; в ее жилах текла кровь Цезаря и Лукреции Борджиа. Свойственные этой семье страсть к убийствам, жажда неограниченной власти и огромная потребность любить обуревали ее душу. Но одновременно Фауста чувствовала себя посланницей Господа, Девой, непорочной душой и телом, служительницей новой Церкви. Все силы, всю волю она направила на то, чтобы стать ангелоподобной.
   В ней боролись непомерная гордыня и всепожирающая любовь. И до сих пор гордости удавалось торжествовать над чувством — но вот какой ценой?! Лишь смерть Пардальяна могла бы устроить Фаусту, реши она остаться непорочной и гордой посланницей Господней. Но если бы Фауста отказалась от своей мечты и стала просто женщиной, она не смогла бы жить без любви шевалье де Пардальяна.
   Она молчала, а в сердце ее бушевали страсти. Застыв недвижно в грубой монашеской рясе с опущенным на лицо капюшоном, она отчаянно боролась сама с собой, пытаясь заглушить голос любви. Потом к ней словно вернулась жизнь, статуя ожила, вздохнула, и шевалье с изумлением услышал, что Фауста всхлипывает.
   Прекрасная итальянка оплакивала гибель своей мечты! Когда-то, во дворце на острове Ситэ, поцеловав обреченного ею на смерть Пардальяна, Фауста проливала слезы, принося в жертву своей гордости любовь. Теперь же она рыдала, чувствуя, что не в силах больше противостоять любви.
   Рука Фаусты сжала руку шевалье. Женщина прошептала нежно и настойчиво:
   — Послушай, сердце мое разрывается. Я никогда не думала, что буду говорить такие слова мужчине, но ты не похож ни на кого из них… впрочем, не буду искать для себя оправданий, это недостойно, скажу все прямо… я люблю тебя! Любовь живет в моем сердце против моей воли… Почему именно тебя я полюбила… не знаю и не хочу знать… но я люблю тебя. Когда-то я уже признавалась тебе в этом, там, в моем дворце… Тогда я считала, что убью мою любовь, убив тебя… Мне думалось, ты мертв, и я рыдала, но торжествовала: я смогла одержать победу над терзавшим меня чувством… Но ты жив! И я хочу крикнуть «Ненавижу!», а губы мои шепчут «Люблю!» Ты понимаешь меня?
   — Увы, сударыня! — произнес шевалье.
   — Когда я была совсем юной, — продолжала Фауста, — мне часто говорили, что я прекрасна. Но в мыслях у меня было другое. Я была уверена, что никогда не полюблю так, как другие женщины, ибо меня ожидает более высокое предназначение. Я твердила себе: «Ты поднимешься выше звезд, величие твое будет недоступно глазам смертного, ты будешь повелевать миром…» Но я увидела тебя и вернулась из заоблачных высот на землю…
   Фауста замолчала. Пардальян опустил голову, поколебался несколько секунд и сказал:
   — Сударыня, простите мою искренность. Я всего-навсего бродяга, скитающийся по дорогам Франции. Я беру от жизни все, что она мне дает, особенно не задумываясь. Чем проще жизнь, тем прекраснее; по-моему, каждый может делать, что хочет, лишь бы не мешать соседу. И я не люблю ничего усложнять… Зачем искать счастья в заоблачных высотах — этого добра и на земле хватает…
   Но Фауста, казалось, не слышала его.
   — Шевалье, — продолжала Фауста, — никому я не открывала своих мыслей. Ты сказал, что я найду счастье, если откажусь от своей мечты властвовать над миром. Пардальян, я отказываюсь! Я стану просто женщиной. Я не буду больше направлять герцога де Гиза…
   Шевалье вздохнул с облегчением.
   — Я столько сил положила на выполнение великих замыслов, но я отказываюсь от них и готова завтра же уехать из Франции. В Италии я обрету счастье, радость и любовь, но…
   Пардальян внимательно взглянул на нее.
   — Но я уеду с тобой! Вот что я предлагаю… я богата, в Италии у меня обширные владения. Уедем, завтра же уедем! Ни один мужчина никогда не слышал от меня таких слов. Никогда я не буду принадлежать другому.
   Охваченная возбуждением, Фауста резким жестом откинула капюшон.
   — Смотри же, смотри на меня! — повелительно произнесла она. — Посмотри. Та, что верила в свое великое предназначение, мечтает сейчас лишь о великой любви!
   Эта женщина была воистину прекрасна!.. Если раньше ее роковая красота внушала восхищение, смешанное со страхом, то теперь любовь преобразила ее. Глаза ее сияли надеждой, она вся трепетала в ожидании счастья. Шевалье вздохнул и подумал:
   «Господи! Сколько горя и бед принесет еще миру это необыкновенное существо!.. Ах, Лоиза, бедная моя маленькая Лоиза! Ты не умела произносить долгих речей, но как много значил для меня один лишь твой взгляд! Прошло столько лет, но до сих пор душу мне согревает воспоминание о твоих прекрасных голубых глазах. А огонь этих черных очей только пугает меня…»
   Вслух же он произнес:
   — Сударыня, я всего лишь бедный бродяга… Что мне отвечать на ваши обольстительные слова? Мой ответ будет краток, я не мастер говорить красиво. Впрочем, все, что я могу сказать, вы и так знаете: я любил девушку, прекрасное и доброе дитя, ее звали Лоиза. Она умерла…
   Пардальян побледнел. Голос его задрожал, и невыразимо нежно он проговорил:
   — Она умерла… а я все еще люблю ее и буду любить всегда.
   Он замолчал и опустил голову.
   Фауста медленно накинула на голову капюшон рясы. Не сказав ни слова, она направилась к выходу. На пороге она обернулась и заметила слезы на глазах шевалье де Пардальяна. И яростная, жгучая ревность к давно умершей женщине охватила прекрасную итальянку.
   А Пардальян забыл в этот миг и о Фаусте, и о Гизе, и о Генрихе III… даже о Моревере. Шевалье плакал, и перед его внутренним взором стояла Лоиза…
   Когда он пришел в себя, Фаусты уже не было в соборе. Шевалье решительно встряхнул головой и быстрыми шагами покинул опустевший храм.
   Фауста же направилась в таинственный дом, который, как известно нашим читателям, находился как раз напротив гостиницы «Крик петуха» — той самой, где остановились на ночлег Пардальян и герцог Ангулемский. Никто из окружения Фаусты даже не подозревал, какая буря разыгралась в душе их повелительницы. Она сумела подавить обуревавшие ее чувства. Оставшись наедине у себя в комнате, она холодно произнесла:
   — Решено!.. Я продолжаю борьбу! В конце концов победа обязательно останется за мной. Для начала надо расправиться с предателем монахом.
   Она схватила перо и быстро написала несколько строк:
   «Ваше Величество, преданный друг короля уведомляет Вас, что в Шартр прибыл некий Жак Клеман, монах ордена якобинцев, с намерением убить короля. Лишь чудо спасло короля во время сегодняшней покаянной процессии.»
   Через несколько минут неизвестный дворянин оставил это письмо в особняке Шеверни, а сам удалился.

Глава V
ГОСТИНИЦА «КРИК ПЕТУХА»

   Тем временем Генрих III кончил молиться, покинул собор и вернулся в особняк господина де Шеверни. Там он переоделся, сменив покаянное одеяние из мешковины на изящный наряд, и с удовольствием уселся за стол. Ужинать король собирался в кругу самых близких дворян. Среди них были Сен-Малин, Шалабр и Монсери.
   Король был в прекрасном настроении и оживленно беседовал, не забывая воздавать должное великолепно зажаренной дичи и запивая мясо прекрасным бургундским, которое Генрих очень любил. Король в красках описал то, что произошло в ратуше, а потом принялся расспрашивать Шалабра о его пребывании в Бастилии. Неожиданно появился человек, присланный королевой-матерью, и сказал Генриху на ухо несколько слов.
   — Передайте королеве, что после ужина я сразу же приду к ней, — громко ответил Генрих.
   Обед продолжился: король смеялся, шутил, восхищался ловкостью Шалабра и его друзей, сумевших выбраться из Бастилии. Конечно, никто из троих приятелей ни словом не обмолвился о том обстоятельстве, что двери тюрьмы перед ними распахнул некий Пардальян.
   Король уже вставал из-за стола, когда посланец Екатерины Медичи вновь появился в обеденном зале.
   — Похоже, королеве не терпится услышать, какой удар нанес я герцогу Гизу! — усмехнулся Генрих. — Ну что ж, пойду к матушке…
   И король направился в покои Екатерины.
   — Слава Богу! Слава Богу! — воскликнула старая королева, увидев входящего в комнату сына.
   — Что с вами, матушка? — удивился Генрих. — Вы так побледнели… Вы чего-то испугались?
   — Испугалась?.. Я испугалась за вас, дорогой сын. Вам угрожала смертельная опасность…
   Генрих побледнел, глаза его забегали, руки задрожали. Но старая королева бросилась к любимому дитяти и, нежно обняв его, проговорила:
   — Успокойтесь, Генрих, сейчас вам ничто не угрожает… пока не угрожает…
   — Что значит «пока»?.. Сударыня, да в чем же заключается эта смертельная опасность?
   — Если вы будете следовать моим советам, вам бояться нечего. Заклинаю вас именем Божьим никуда не ходить без охраны и без оружия, особенно в собор. Знаете ли вы, сын мой, что вас едва не убили?
   — Едва не убили? — растерянно прошептал король. — Кто? Герцог де Гиз?
   — Ну не он лично, а один из его приспешников. Прочтите, Генрих.
   Екатерина протянула сыну послание, которое ей только что передали. Король сел в кресло, чувствуя, что ноги уже не держат его.
   — Монах? — с удивлением произнес Генрих, взглянув на письмо. — Да еще монах ордена якобинцев? Я ни одного монастыря не забыл в своих благодеяниях. Что же до якобинцев, так они получили столько золота… даже д'Эпернон растратил меньше, а уж он тратить умеет… Я знаю их настоятеля Бургиня: веселый человек, с ним приятно поболтать, и в такое темное и опасное дело он ни за что не влезет… Что вы об этом думаете, матушка?
   — Ваша доверчивость меня просто потрясает, — с упреком произнесла Екатерина. — Вы говорите о королевских благодеяниях… Бедное дитя! Разве вам неизвестно, что за добро часто платят ненавистью? Легче пощадить того, кто занес над тобой кинжал, чем того, кто осыпал тебя милостями. Вот вы создали орден Белого братства кающихся. Каждого члена этого братства вы щедро наградили или одарили, и что же?.. Они все явились сюда вместе с Гизом, в рядах его сторонников.
   — Клянусь Богом, вы правы, матушка! — задумчиво проговорил король. — Какой-то Жак Клеман… Этому-то я что сделал? Ах, матушка, что говорить о народе и о вере, если в королевстве осмеливаются поднимать руку на монарха!
   — Если на монархов осмеливаются поднимать руку, — уверенно ответила Екатерина, — они обязаны защищаться. Защищайтесь же, сын мой! Вы правильно сказали, что Шартр слишком близко от Парижа. Готовьтесь выехать в Блуа. Там, в старом замке, укрывшись за его мощными стенами, решетками, укреплениями, рвами, вы сможете спокойно подумать о том, как спасти веру и народ… да и свой престол тоже. А пока надо во что бы то ни стало разыскать этого монаха, если он, конечно, еще в Шартре… разыскать и наказать… наказать жестоко, чтобы другим неповадно было!..
   Генрих улыбнулся: ему понравилась идея выследить и наказать преступника — поохотиться за кем-нибудь король любил.
   — Будьте спокойны, матушка. Если он еще в Шартре, ему от нас не уйти. Я на него натравлю троих молодцов, превосходно владеющих шпагой. Они еще и не таких зверей отлавливали… А тут всего лишь монах…
   Генрих распрощался с матерью и вышел.
   Королева осталась одна. Она в задумчивости потерла лоб тонкими, словно из слоновой кости выточенными пальцами.
   — Жак Клеман… — прошептала Екатерина. — Где-то я это имя слышала… давно, очень давно… Что за Клеман?.. Надо разобраться. Схожу-ка я к Руджьери!
   Королева быстро миновала свои покои и вышла на лестницу. Екатерина поднялась наверх, под самую крышу особняка Шеверни. Там, в узкой комнатке, за столом, заваленным бумагами, сидел человек. Охватив голову руками, он то ли читал, то ли грезил о чем-то. Читатели уже встречались с этим персонажем в начале нашего повествования — астролог Руджьери сильно постарел, часто болел, но все еще не прекращал поисков философского камня. Как одержимый стремился он к заветной цели, а она все ускользала от него… философский камень… а с ним и эликсир вечной жизни!
   Руджьери поднял голову, увидел королеву и улыбнулся. Он любил Екатерину; их судьбы были связаны неразрывно: судьба королевы, правившей от имени сына всем государством, и судьба астролога, царствовавшего над миром грез и видений.
   — Ну что, Ваше Величество? — спросил Руджьери, отодвигая бумаги. — Вы видели Луаня? Он вполне излечился и чувствует себя здоровым, как в те дни, когда увивался за прекрасной герцогиней де Гиз… впрочем, кое-что в нем изменилось: Луань теперь люто ненавидит ее мужа, Генриха де Гиза… Думаю, если герцогу и суждено погибнуть, то, скорее всего, от руки Луаня.
   — Руджьери, сегодня меня не интересуют ни Гиз, ни Луань, — глухо проговорила королева. — Руджьери, хотят убить короля…
   — Неужели вас это удивляет, мадам?
   — Хотят убить моего сына… Они хотят разбить мое сердце. Ты знаешь, в Генрихе — смысл всей моей жизни. Я столько выстрадала… Последняя крестьянка в королевстве не пролила столько слез в своей жалкой хижине, сколько пролила их я в своем роскошном дворце… Но мне было даровано утешение — мой сын! Если Генриха убьют, что станется со мной?
   Руджьери встал из-за стола и медленно прохаживался по комнате.
   — Злодеи! — воскликнула Екатерина, и в голосе ее послышалась звериная ярость. — Прежде они пытались умертвить королеву, но сейчас решили затронуть ее материнские чувства. Если они поднимут руку на Генриха, я так отомщу, что о возмездии матери за смерть сына будут помнить в веках… Это Гизы, Руджьери, помяни мое слово. Гизы! Лотарингцы и Бурбоны в последние годы отравили жизнь всей королевской семье… Господи, до сих пор я боролась лишь за то, чтобы удержать французский престол, но теперь я буду драться, спасая жизнь любимого сына!
   — Не думаю, что к подобным средствам прибегает король Наваррский, — заметил астролог. — Это не в его вкусе.
   — Гизы, за этим стоят Гизы! Я уверена… Наняли какою-то монаха…
   — Монаха?
   — Да, какого-то якобинца. Покушение должно было состояться сегодня, но, похоже, убийца в последний момент испугался. Однако в следующий раз, боюсь, его рука не дрогнет… А если этот убийца откажется, Гизы найдут другого… Но меня пугает не только это… Руджьери, имя монаха я когда-то слышала, правда, давно, очень давно… Где?.. Когда?.. У тебя прекрасная память, ты должен вспомнить и помочь мне…
   Королева нервно мяла в руках письмо о готовящемся покушении. Руджьери взглянул на нее с удивлением.
   — Монаха зовут Жак Клеман… Тебе это имя что-нибудь говорит?
   Астролог вздрогнул; бледность залила его лицо. Словно молния блеснула в глазах Руджьери, блеснула и тотчас же погасла. Он подошел к королеве и взял ее за руку,
   — Вы сказали, что вашего сына хочет убить человек по имени Жак Клеман? — произнес Руджьери, и в его голосе послышались страх и сострадание.
   — Да, Жак Клеман…
   Астролог выпрямился и твердо проговорил:
   — В таком случае, мадам, вам есть чего бояться… Да, пришел ваш час… берегите, берегите короля!.. Трепещите, Екатерина! Примите все меры предосторожности, глаз не спускайте с сына. Пусть вино, воду, хлеб, фрукты, подаваемые вам на стол, сначала пробуют слуги! Никого не допускайте к себе, разве только самых надежных, проверенных людей. Правда, не знаю, поможет ли это…
   — Руджьери, ты пугаешь меня?!. Но кто же он, этот монах?
   — Я пугаю вас, Екатерина? Погодите, сейчас вам действительно станет страшно… Вы узнаете, кто он. Его не подсылали Гизы, и гугеноты тут тоже ни при чем… он действует сам по себе. Этот человек еще при жизни как бы принес себя в жертву: он жив, но считает себя мертвым. Если он решится поразить вас или короля, ничто его не остановит! Он мстит, мадам, мстит за свою мать, которую вы зверски убили… Вспомните, Екатерина: любовника Алисы де Люс звали Клеман… а ее сына зовут Жак Клеман. Монах Жак Клеман — сын Алисы де Люс!
   Королева застыла в неподвижности, взгляд ее остановился, она в отчаянии прижала руки к сердцу. Потом из груди Екатерины исторгся глубокий вздох:
   — Сын Алисы де Люс! Значит, мой сын… мой сын обречен!
   Королева застонала, покачнулась и неверными шагами двинулась к двери. Руджьери молча проводил ее взглядом и глубоко задумался. Через несколько минут он очнулся, нашел на столе коробочку, достал оттуда пилюлю (видимо, какое-то укрепляющее средство, что он сам для себя приготовил) и проглотил ее. Потом астролог накинул плащ и вышел из комнаты.
   Внизу, в просторном вестибюле расположились человек тридцать дворян, которые болтали и смеялись; у ворот дома несли охрану солдаты. Когда появился Руджьери, смех и шутки тут же смолкли; все молча расступились, пропуская астролога.
   Руджьери не обратил ни малейшего внимания на то, какое впечатление произвело его появление. Он, похоже, искал кого-то взглядом в толпе. Наконец астролог заметил Шалабра:
   — Господин де Шалабр, я хотел бы с вами поговорить. Пригласите также ваших товарищей.
   Шалабр подозвал Сен-Малина и Монсери, и все трое последовали за астрологом. Они вышли из дома и остановились во дворе.
   — Господа, — обратился к ним Руджьери, — я знаю, что вы — преданные слуги Его Величества короля… Мне также известно, что вы отважны, предприимчивы и до безрассудства бесстрашны. Вам ничего не стоит проткнуть человека кинжалом или шпагой…
   — Разумеется, если так нам прикажет король… — заметил де Шалабр.
   — Я именно это и имел в виду, — поспешил ответить Руджьери. — Господа, вы можете спасти нашего монарха. В Шартр прибыл один человек, и у него зловещие планы. Он замышляет…
   — Убить короля! — прервал астролога Сен-Малин. — Мы знаем.
   — Его Величество поручил нам найти этого человека, — добавил Монсери.
   — Именно! — заключил Шалабр.
   Руджьери удовлетворенно улыбнулся:
   — Это упрощает дело. Господа, монах Жак Клеман должен умереть.
   — Стоит нам разыскать монаха, и дело будет сделано! — заверил астролога Сен-Малин.
   — Весь вопрос в том, где его искать, — продолжал Руджьери. — Вы его знаете в лицо? С чего начнете поиски? Медлить нельзя… может, монах уже возвращается в Париж?
   Трое молодых людей переглянулись: их беспокоили те же вопросы.
   — Мы как раз советовались, как нам быть, — проговорил Шалабр. — Может, вы что-нибудь подскажете?
   — Господа, — спросил Руджьери, — вы когда-нибудь видели Жака Клемана?
   — Никогда! — в один голос заявили все трое.
   — В таком случае, вам лучше прислушаться к моим рекомендациям. Я-то монаха знаю хорошо! Если он еще в городе, ручаюсь, я его найду. Оставайтесь в доме Шеверни, от короля не отходите ни на шаг, никого из посторонних к нему не допускайте… Если король спросит, почему вы не присоединились к тем войскам, что стоят под стенами Шартра лагерем, скажите, что королева-мать поручила вам охранять Его Величество. А если вас будет расспрашивать королева, объясните, что я занялся поисками монаха. Когда я вернусь сюда, знайте, что вам придется немедленно браться за дело… А теперь — до свидания, господа!
   Руджьери откланялся. Он говорил с тремя приятелями властно, его советы напоминали скорее приказы. Их это, впрочем, не удивило. Ходила молва, что астролог умеет повелевать адскими духами, так что ему, конечно же, ничего не стоило разыскать среди сотен монахов, явившихся в Шартр, того, кого нужно. Трое забияк вернулись в дом и, в соответствии с приказами Руджьери, встали у двери в королевские покои.
   Весь день они прождали астролога. Наступил вечер; король, как обычно, переговорил со своими приближенными и сообщил, что намерен выехать в Блуа. Заметив, что Шалабр, Сен-Малин и Монсери, которым было поручено разыскать монаха, околачиваются в доме, Генрих недовольно нахмурился. Но, умея скрывать свои чувства, он ни словом не обмолвился об этой истории, а про себя решил, что монах, видимо, сбежал.
   Однако Генрих принял меры предосторожности и перенес дату отъезда в Блуа: король заявил, что покинет Шартр завтра же. Потом Его Величество отправился спать, приказав Крийону удвоить охрану. Разошлись и придворные. В коридоре перед королевскими покоями остались заступившие на ночь стражники, а с ними Шалабр, Монсери и Сен-Малин.
   В одиннадцать, когда все в доме уже спали глубоким сном, появился Руджьери и знаком приказал троим приятелям следовать за ним. Они уже были настороже, еще раз проверили оружие, завернулись в плащи и вышли вслед за астрологом.
   Когда они оказались на улице, Руджьери ничего не стал объяснять, а лишь коротко бросил:
   — Идемте!
   Никто больше не произнес ни слова. Шагали молча: впереди Руджьери, за ним — трое убийц. Они были спокойны, их совершенно не тревожило, что вот-вот им предстоит заколоть человека. Руджьери свернул в проулок и остановился перед небольшим двухэтажным домом.
   В непроглядной ночной тьме слабый свет струился из окна второго этажа, падая на вывеску, что со скрипом покачивалась на железной перекладине. Похоже, в доме находилась гостиница… гостиница «Крик петуха».
   Руджьери показал рукой на освещенное окно:
   — Он там!
   — Прекрасно! — сказал Шалабр. — Как нам лучше войти?
   — Через эту дверь вы попадете на конюшню, — объяснил астролог. — Оттуда выберетесь во двор. Там есть деревянная лестница, что ведет к застекленной двери. Поднимайтесь — и вы на месте!
   Шалабр, Сен-Малин и Монсери осторожно проскользнули на конюшню. Если бы кто-нибудь из придворных увидел в этот момент их лица, он не узнал бы всегда беззаботных, изящных и галантных приближенных Генриха III. Все трое были собраны и напряжены, их руки крепко сжимали рукоятки кинжалов. Шалабр как-то странно улыбался, обнажив острые зубы; за ним шел бледный Сен-Малин, чье лицо искажала гримаса; последним шагал Монсери, смеявшийся бесшумным зловещим смехом…
   Руджьери проводил их взглядом и прошептал:
   — Жак Клеман умер! Еще один… Кто в этом виноват?.. Впрочем, раз убили мать, значит убьют и сына!
   Астролог постоял немного, прислушался, а потом быстрым шагом направился в дом Шеверни. Королева-мать не спала, ожидая его.
   — Успокойтесь, Екатерина! — сказал астролог. — Если королю суждено умереть, то, во всяком случае, не от руки Жака Клемана!