Тереза съела конфеты, пожалев, что их было так мало, выпила последние капли вина и не спешила уходить. Впереди был целый день, который предстояло провести на ногах.
   В столь ранний час посетителей не было, и никто ей не мешал. Тереза положила локти на засаленный деревянный стол, сплела пальцы и задумалась. Пять фунтов — для нее целое состояние, а для кого-то — сущий пустяк! Пять фунтов — цена ее дальнейшей жизни, ее надежд.
   Кто-то положил руку на ее плечо, и Тереза резко повернулась. Светло-зеленые глаза с удивлением и не совсем уверенной, настороженной радостью смотрели на нее. Даллас! Даллас Шелдон!
   Тереза вздрогнула. Оказывается, она еще не до конца лишилась способности испытывать чувство стыда. Даллас наверняка ничего не знает о ней…
   А он был все такой же, с юной улыбкой и серьезным взглядом.
   — Тереза?! Вот так встреча! Ты… что ты здесь делаешь?
   Она пожала плечами. Даллас заметил пустой стакан, потом перевел взгляд на ее одежду — юбку с разорванным грязным подолом, простенькую кофту без рукавов, выцветшую шаль, прикрывавшую голые плечи. На девушке не было не только шляпки, но и даже чулок: изношенные, разбитые туфли были надеты на босу ногу. Сначала Даллас принял ее за пьянчужку-нищенку, спозаранку зашедшую утолить неправедную жажду, а подойдя ближе, узнал по пышным вьющимся волосам. Тереза! Что же случилось, почему она выглядит так, что впору просить подаяние?! Она, его любовь и мечта, с которой он связывал мысли о счастье! Господи, неужели и она втоптана в грязь и бесчестье?!
   Он видел, что она смущена, а сам испытывал одновременно радость и боль. Боль потому, что подозревал самое худшее.
   — Здравствуй, Даллас, — сказала Тереза, стараясь не смотреть ему в лицо.
   Он решительно придвинул стул.
   — Я присяду?
   — Да, садись…
   Он сел рядом, и Тереза сразу почувствовала себя лучше, словно вернулись те времена, когда она была не одинока. От него исходило ощущение уверенности в себе, твердости и силы. И в то же время он выглядел растерянным, огорченным, и Тереза, понимая, что ему непривычно и больно видеть ее такой, не знала, как начать разговор.
   — Как твои дела? Где ты живешь и…
   — Даллас! — У нее перехватило дыхание. — Я… Даллас, если б ты знал!
   И вот она, сама не заметив как, очутилась в его объятиях, заплакала, прижавшись к его груди, и Даллас, гладя ее по голове, спрашивал:
   — Что случилось? Я могу помочь? Говори же!
   У Терезы не было ни сил, ни желания рассказывать все подробно, и она только простонала:
   — Ох, Даллас, мне нужно к вечеру достать пять фунтов, чтобы выкупить моего ребенка!
   Ребенок! Даллас точно пригвоздило к месту, и он осторожно, но решительно разжал объятия. Значит, кто-то все же занял его место, обокрав при этом ее душу, превратив ее жизнь в жизнь обычной женщины трущоб!
   — У тебя ребенок?
   — Да. — Она невольно покраснела под его пристальным осуждающим взглядом. — Я у него одна, он у меня один, и мы можем потерять друг друга.
   — Сколько ты сказала? Пять фунтов? Но это много!
   — Да, и я не знаю, где их взять.
   — Кто сделал с тобою такое? — спросил он, продолжая смотреть ей в глаза.
   Тереза убрала назад упавшие на лицо волосы. Она не поняла, что конкретно он имеет в виду, и ответила уже почти спокойно:
   — Неважно. Я сама виновата во всем. Спасибо, Даллас, что выслушал, я пойду.
   Она поднялась, но Даллас схватил ее за руку.
   — Постой, никуда ты не уйдешь!
   Он заставил ее сесть и стал подробно расспрашивать о сути дела. Тереза рассказала о миссис Вейн и тут же отмела его предложение запугать женщину или же выследить тех, кто заберет ребенка.
   — Да, — сказал он после, — похоже, что остается только заплатить.
   — Чем? — подавлено произнесла Тереза.
   — Я достану тебе эти деньги! — внезапно промолвил Даллас, и это был ответ человека, который не бросает слов на ветер.
   — Где?
   — Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю. Ты можешь обещать, что подождешь меня здесь?
   Тереза кивнула. Когда-то она имела власть над этим человеком, а теперь подчинялась ему, как более сильному.
   — Ты что-нибудь ела? — спросил он, глядя на ее осунувшееся лицо.
   Ела ли она что-нибудь? Да, конфеты, а вчера — миску тюремной баланды с кусочком черствого хлеба. О Боже, не дай ему узнать о том, что она совершала кражи и месяц провела в тюрьме вместе с преступниками!
   — Не хочу… У меня кусок в горло не полезет, пока…
   — Помолчи, Тереза! Делай, что я говорю! Вот тебе деньги, закажи себе хороший обед. И жди меня, слышишь? Я непременно вернусь!
   Даллас ушел, и она была уверена, что все устроится как нельзя лучше. Пока он рядом с нею, все будет хорошо. Но надолго ли он останется рядом?
   Он вернулся, когда Тереза уже отчаялась дождаться его. Вернулся с деньгами. Никогда девушка не держала в руках столь значительной суммы, которая и для Далласа была очень немалой.
   — Где ты их взял? Не иначе, как продался в рабство!
   — Почти что так, — сдержанно ответил молодой человек и прибавил: — Ну, идем к твоей миссис Вейн! И если она не отдаст ребенка, я дух из нее вышибу!
   …Через час они шли обратно, и обрадованная Тереза несла на руках спящего сына.
   — Как его зовут? — поинтересовался Даллас.
   — Барни.
   — Дай ему Бог счастья! — сказал молодой человек, потом прибавил: — И тебе тоже.
   Тереза остановилась. К сожалению, или к счастью, Даллас ни разу не упомянул об их прежних встречах и разлуке. Конечно, глупо получилось…
   — Спасибо, Даллас! — сказала Тереза. — Я постараюсь вернуть тебе эти деньги. — Она глубоко вздохнула и вдруг решилась. — Мне нечего предложить взамен, кроме самой себя. Если ты найдешь мелочь на комнату или… может, пойдем за город?
   Она отбросила мысли о том, что унижает себя в его глазах или что может снова забеременеть. Ей вдруг захотелось, чтобы он остался, не уходил, хотелось удержать его любой ценой.
   Лицо Далласа потемнело.
   — Замолчи! Что ты несешь!
   Он повернулся и пошел прочь, оставив Терезу на краю маленькой зеленой рощицы, одну в целом свете, со спящим ребенком на руках. Что ж, он и так сделал для нее все, что мог, даже больше — совершил почти невероятное. Ему было больно, он обманулся в своих надеждах, и Тереза понимала его. А она сама? Что-то темное окутало ее разум и душу… ну и пусть! Она отдала бы себя в руки дьявола, если бы это помогло ей вернуться к себе, к своей собственной сути, обрести надежду и любовь, любовь к этой жизни.

Часть третья

ГЛАВА I

   Тина стояла возле ограды усадьбы и смотрела вдаль, на восточный горизонт, заслоненный грядою дальних, вытянувшихся полукругом гор, обнаженные песчаные вершины которых бледно золотились в лучах неожиданно выглянувшего солнца. Несколько дней подряд шли дожди, и теперь пастбища, засеянные клевером и люцерной, радовали глаз свежестью чисто промытой изумрудной зелени. Зеленое пространство простиралось далеко вокруг, перебегало по холмистым предгорьям туда, куда уже не доставал взор, и потому казалось, будто вся земля — одно огромное прохладное пастбище под задумчивыми серо-голубыми небесами.
   Трава была высокой, сырой и холодной, башмаки промокали, но Тине нравился ее непередаваемо-свежий, чистый запах, безмятежное, призрачное шуршание от порывов налетавшего ветра, и она не спешила уходить: стояла, опершись рукой на мокрую, шероховатую от плохо стесанной коры перекладину изгороди, и смотрела неизвестно куда, прислушивалась неизвестно к чему — возможно, к голосу своей собственной души. Здесь было так тихо, пустынно, спокойно… Бесконечность просторов притягивала к себе, рождала внутреннюю сосредоточенность, побуждала созерцать окружающий мир, приближала душу к самопознанию и через это — к Богу. На многое смотришь иначе, отлучившись от суеты: река мыслей постепенно очищается, на поверхность выходит вечное, а в глубине, как в зеркале, можно ясно увидеть свою собственную суть.
   Впрочем, не сегодня-завтра сюда пригонят овец, и тишина испарится, исчезнет: зазвучат голоса людей, лай собак, блеяние стада, звон колокольчиков.
   Девушка отвела назад тонкие, точно паутинки, пряди волос у висков, приподняла юбки и, осторожно ступая между пучками травы, направилась к дому. Одноэтажный, опоясанный верандой, он был построен в стиле восемнадцатого века — толстые стены, массивные двери, маленькие подъемные окна, треугольная крыша. Кухня, по обычаю многих австралийских жилищ, стояла отдельно; перед домом был небольшой газон, позади — сад, за садом — хозяйственные постройки и жилища работников. Ограда протянулась далеко от границ усадьбы по краю пастбищ — обширных земель в нижней части склонов Восточно-Австралийских гор. Все это — и усадьба, и пастбища — принадлежало Мейбл Макгилл, пожилой вдове, у которой Тина жила уже четыре года. Горничная-компаньонка — так можно было определить ее положение в доме. Эту работу Тина нашла вскоре после развода с Робертом О'Рейли через дальнюю родственницу Дарлин, то ли неродную тетку, то ли троюродную сестру, которая и порекомендовала девушку хозяйке усадьбы. Скромная, вежливая, работящая, Тина отвечала всем требованиям миссис Макгилл, кроме разве того, что была замужем и развелась; впрочем, об этом ей никто не сообщил. До Тины в доме перебывало много девушек, но ни одна не сумела прижиться. Причиной тому служил суровый нрав хозяйки и требования, которые она предъявляла к прислуге: беспрекословное подчинение, послушание, а главное, никаких приключений с молодыми людьми, погонщиками и стригалями, коих в сезон стрижки овец здесь великое множество. По большей части это были грубоватые, неотесанные парни, и все же внимание такого количества истосковавшихся по женскому обществу мужчин невольно кружило голову молоденьким служанкам. Неизменно находился некто самый сильный, красивый, храбрый, которому они отдавали свое сердце, а иногда и не только сердце. Чаще девушка самым пристойным образом выходила замуж и уезжала вместе с избранником, но были и другие случаи. Так, незадолго до приезда Тины миссис Макгилл с позором выгнала вон шестнадцатилетнюю беременную девчонку, на которой отказался жениться соблазнивший ее стригаль, так как, по слухам, она была близка не только с ним. Ни замужества служанок, ни, тем более, их внебрачные приключения не устраивали хозяйку. Она желала видеть рядом верного, преданного ей человека, в идеале — человека без собственной личной жизни и интересов.
   Внешне миссис Макгилл больше напоминала не вдову, а старую деву. Среднего роста, суховатая, прямая, с гладко причесанными седыми волосами, бледно-голубыми с легким прищуром глазами, с тонкими губами, зачастую плотно сжатыми, и вздернутым подбородком, эта женщина внушала почтительность и отчасти даже опасение. Ханженство не лишило ее ни силы воли, ни ума, и она более десятка лет почти что в одиночку с успехом управляла огромным хозяйством. Конечно, делали другие, но делали превосходно именно благодаря ее умению требовать и настаивать на своем. Приверженность миссис Макгилл к порядку во всем, вплоть до ничтожнейших мелочей, доходила до фанатизма. Она была чистоплотна и аккуратна на редкость, зимой и летом носила наглухо застегнутое темное платье из простой бумажной ткани и коричневые башмаки, спать ложилась в восемь вечера, вставала в пять утра. Каждое утро в шесть часов, независимо ни от чего, управляющий обязан был являться к ней за распоряжениями на предстоящий день. Миссис Макгилл не любила тех, кто ленится, часто болеет телесно или страдает душевными недугами, не признавала слабости и — как считала Тина — была очень одинока. Угнетало ли это ее? Кто знает! За четыре года девушка ни разу не навлекла на себя гнев хозяйки, но они ни разу и не поговорили откровенно — миссис Макгилл всегда держалась на расстоянии. Тина знала, что почтенная дама прожила в замужестве более двадцати лет, детей не имела, муж ее, выходец из Шотландии, был человеком работящим и бережливым. Он приехал в Австралию вместе с молодой женой более четверти века назад и со временем сумел стать богатым фермером. Сама Мейбл Макгилл родилась в Америке, в Сан-Франциско, где по сей день проживал ее младший брат, состоятельный судовладелец. По косвенным замечаниям Тина поняла, что брак Мейбл Макгилл люди ее круга сочли страшным мезальянсом, а последующий отъезд в Terra Australis Incognita добровольным сошествием в могилу. Почему она решилась на такое? Неужели эта женщина могла до безумия влюбиться в мужчину? Невероятно!
   Обязанности Тины были несложны: заштопать чулки, починить одежду, накрыть на стол, застлать постель, переменить цветы в вазе, смахнуть пыль, по вечерам читать хозяйке вслух, рукодельничать вместе с нею, при необходимости поддержать беседу. Стирали, готовили, мыли полы другие женщины. В доме было пять комнат, одна из которых, совсем маленькая, принадлежала Тине. В комнатке стояли узкая кровать, крохотный столик, стул и висела книжная полка. Шкафа для одежды не было, как не было и большого зеркала — причесываясь, девушка пользовалась ручным. Иногда Тина с грустной усмешкой думала, что вполне могла бы обойтись и без него. Она носила теперь такое же темное платье из плотной материи, как и миссис Макгилл, грубоватые высокие башмаки на шнурках, а густые длинные волосы зачесывала назад и убирала в черную плетеную сетку. Правда, этот, на первый взгляд неприметный, узел был тяжел и на солнце отливал золотистым блеском, темная ткань выгодно оттеняла нежность кожи, белой теперь, когда Тина не трудилась целыми днями на воздухе под палящим солнцем, а простого покроя скромное платье не скрывало стройности фигуры, но… Сейчас ей всего двадцать, в этом возрасте данную природой прелесть трудно спрятать даже под мрачной одеждой и убогой прической, а пройдет еще несколько лет — очень быстро и незаметно — и она, Тина Хиггинс, постепенно превратится в бесполое бесцветное существо, завянет без любви и радости, как растение без воды и солнца.
   Она изменилась: повзрослела, стала молчаливой, за серьезностью прятала печаль. Четыре года проплыли точно бледный, унылый сон, однообразно-тягостный, как дождливый день. Складывалось впечатление, будто она носит траур. По кому, по чему? По своей загубленной жизни, которая на самом деле только начиналась? По несбывшимся мечтам, по обманутой и обманувшейся душе, по нынешнему бытию, которое уже затянуло ее в рутинные сети? Тина не плакала, не мучилась, не страдала, как раньше; теперь она просто жила в смутной надежде на перемены, коих в свете мнимого поверхностного душевного спокойствия начинала подсознательно бояться.
   Жалованье было хорошим, даже очень, учитывая, что здесь Тине совершенно не на что было тратить деньги: еду и одежду хозяйка давала бесплатно, а покупать что-либо еще не было ни возможности, ни нужды. Половину ежемесячно получаемой суммы девушка отсылала матери, другую откладывала «на будущее», которое представлялось ей туманным, как вершины гор в пасмурное утро. Два года назад мать наконец-то оставила работу на виноградниках и теперь занималась только рукоделием, да и то больше для души. На деньги дочери починила дом, обновила гардероб. Они регулярно писали друг другу, а раз в два-три месяца Дарлин приезжала навестить Тину. Она видела, как живет дочь: в тепле, спокойствии и сытости, но зато без выходных, без праздников, в коих так нуждаются молодое здоровое тело и юная душа. Существование, хотя и не в горе, но и без радости, не назовешь счастливым. Конечно, девушке очень хотелось жить вместе с Дарлин, но она не желала возвращаться в Кленси. Что ей там делать? Мать сообщала новости: кто женился, кто уехал, кто умер. Дорис Паркер вышла замуж, царствует в лавке отца и одевается как королева. Фей долго дулась на нее, но теперь, когда наконец обзавелась женихом, подруги вроде бы помирились. Карен Холт все еще помогает матери, хотя, по слухам, к ней тоже кто-то сватался. Фил Смит женился год назад на Салли, рыжеволосой девчонке из компании Фей. Майкл уехал неведомо куда, а Керри Сандерс, урожденная Миллер, ждет второго ребенка. Отец Гленвилл, слава Богу, пока в здравии, хотя сильно постарел. Постарела и сама Дарлин… Мать переживала за дочь, ей хотелось видеть Тину счастливой женщиной, замужней, с детьми, имеющей свой дом и очаг, улыбающейся, нарядной, а не одинокой, молчаливо-замкнутой, одетой всегда в одно и то же уродливое вдовье-монашеское платье. Тина тоже этого хотела, но… Чтобы что-то получить, надо хотя бы к этому стремиться, а она не стремилась. Девушка редко выходила за пределы усадьбы, ни с кем не общалась. Она замкнулась в себе, ей не хотелось думать ни о замужестве, ни о любви.
   О Роберте О'Рейли Тина ничего не знала, о Конраде — тем более. Он не написал ей ни единого письма, не передал ни одного сообщения. Джулию Уилксон девушка больше не видела, но была уверена — приди от Конрада хоть пара строк, хоть крошечная весточка для нее, Тины Хиггинс, Джулия передала бы, не ей, так Дарлин. Что ж, Конрад оказался обманщиком, он не любил ее и забыл, но она сама была не святая: скверно поступила с Робертом и сознательно позволила себя обмануть. Тина не жалела о случившемся; она жалела только о том, что все так закончилось, — у них с Конрадом никогда не будет общего будущего. А прошлое? Неужели оно было, такое волнующее и яркое?! Прошло на одном дыхании, мелькнуло, словно луч солнца в ненастный полдень, и исчезло навсегда!
   Сейчас ее чувства притупились, она иначе воспринимала окружающий мир, не столь ярко переживала, не так сильно страдала душой. Она бежала от жизни людей, укрывалась от них в этом полумонастыре, и все же кое-что напоминало Тине о том, что она совсем еще молода. Девушка очень хорошо помнила разговоры с Конрадом, его взгляды, прикосновения, свои чувства и все, что ей довелось с ним испытать. Но она старалась об этом не думать, чтобы не терзать и не мучить себя.
   Первый год после отъезда возлюбленного Тина каждый раз при встрече с матерью с затаенной надеждой спрашивала, нет ли весточки на ее имя, а потом перестала. Конрад лгал, когда говорил, что любит и будет мучиться совестью. Почему же она верила ему? Может, тогда он и сам себе верил? Но после уехал далеко и надолго и познал правду: ведь именно временем проверяется истина, как бедою — преданность и разлукой — любовь. Или с самого начала сознательно решил ее обмануть? Да не все ли равно! Главное, он где-то там, в неведомой Америке, и никогда не вернется сюда, и она, Тина Хиггинс, не вернется — к своим прежним мыслям, чувствам, мечтам. Никогда. И это особенно страшно.
   У Тины давно сложилось впечатление, что в ее жизни больше не будет ни неожиданных событий, ни новых волнующих встреч, но однажды за вечерним чаем хозяйка сообщила девушке о том, что через неделю-другую в дом прибудет гостья — племянница из Америки, дочь младшего брата, с которым миссис Макгилл не виделась сорок лет.
   Услышав об этом, Тина в непонятной тревоге вскинула задумчивые глаза. Приходят письма, потом появляются люди, и жизнь меняется… Неужели она так страшится перемен?
   — Я написала Джону и пригласила Джоан в гости, — продолжала миссис Макгилл. — Она моя единственная наследница, но, прежде чем составить завещание, я должна хотя бы познакомиться с нею. Она родилась уже после того, как я покинула Америку, — пояснила женщина, поймав удивленный взгляд Тины.
   Впрочем, ту удивило другое: неужели эта несгибаемая леди задумывается о смерти и начинает наконец признавать значимость кровных уз? Или просто, как всегда, следует букве закона или, точнее сказать, порядку? Девушка, подмечая недостатки хозяйки, временами становилась ироничной по отношению к этой твердой, как сталь, даме и тому укладу жизни, который она проповедовала. Миссис Макгилл и на Тину, похоже, смотрела как на часть того имущества, что со временем отойдет к племяннице. Девушка неожиданно почувствовала неприязнь к обеим — к хозяйке и к Джоан, которую никогда не видела, и опустила глаза.
   Миссис Макгилл поднесла к губам глиняную чашку. Она любила все простое, будь то одежда или пища, никогда не баловала себя деликатесами, три раза в день пила столь любимый австралийцами крепкий час и съедала пару ячменных лепешек, хотя для своих людей не жалела ни баранины, ни хлеба, ни молока. Белое лицо ее, покрытое сетью морщин, словно трещинами известковая стена, в свете лампы казалось желтым, а волосы тускло серебрились. Сейчас, строгая, прямая, в своем черном платье с глухим воротом, миссис Макгилл напоминала шахматную королеву, и, глядя на нее, девушка думала: «Люди тешат себя мыслью о том, что их жизнь — в их же руках, тогда как все они — от пешки до короля — равны в руках бесстрастной к мольбам судьбы и всемогущего невидимого Бога».
   — Ваша племянница приедет одна, мэм? — задала вопрос Тина, попутно размышляя о том, что и насколько изменится с прибытием нового человека.
   Миссис Макгилл повела бровями — это служило признаком легкого недовольства. Девушка давно изучила хозяйку. Старая дама никогда не кричала; в минуты сильного гнева она соединяла суровость с холодностью, грозя раздавить ледяной твердыней слов, жестов и особенно взглядов.
   — Нет, не одна. Мы с Джоном давно не писали друг другу, за это время Джоан вышла замуж. Она приедет с маленьким ребенком, девочке года два. Конечно, ребенок доставит дополнительные хлопоты, но, с другой стороны, дочь Джоан мне почти как внучка. С ними, наверное, будет служанка или няня… Мы приготовим две комнаты.
   — А муж мисс Джоан?
   — Не хочет или не может — что-то в этом роде. — Миссис Макгилл развела руками. — Впрочем, меня это не сильно огорчает, хотя молодой даме, разумеется, не годится путешествовать одной. — Потом прибавила: — Начинается горячая пора, у меня будет много дел, и тебе придется в придачу к обычным обязанностям развлекать Джоан. Думаю, ты сумеешь. Она приедет ненадолго, недели на две — Джон так написал.
   — Сколько ей лет?
   — Наверное, столько же, сколько тебе. Надеюсь, вы понравитесь друг другу. Думаю, Джоан — воспитанная, образованная молодая леди, как и подобает американке. Она никогда не была в Австралии, ты познакомишь ее с нашими обычаями, природой, проследишь, чтобы он не скучала.
   Девушка задумалась. Как она будет выглядеть в глазах этой, наверняка со вкусом одетой, элегантной молодой дамы? Американка! Наверное, заносчивая и своенравная! Миссис Макгилл сказала, что Джоан воспитывалась без матери, та умерла, когда девочке было пять лет. Отец впоследствии так и не женился и, хотя был постоянно занят делами, безмерно любил свою дочку, надо полагать, сильно ее баловал.
   Тина прошла в свою комнатку, разделась, аккуратно сложила одежду и, присев в одной ночной рубашке на край холодной постели, принялась расчесывать волосы, красивые длинные русые волосы, которые днем прятала в сетке: они не доставляли радости ни ей, ни другим, подобно тому как не приносят пользы деньги, которые скряга держит в тайнике.
   Тина вздохнула, а потом рука ее замедлила плавные движения и взгляд устремился в черное окно, в котором отражалась комната — темные стены, низкий потолок, тонкий дремлющий свет: все здесь было один к одному! Джоан из Сан-Франциско… Конечно, это очень большой город, но мир тесен — вдруг она знает что-нибудь о… И тут же в досаде тряхнула головой. Нет-нет, довольно! Гнать прошлое прочь, запереть двери и окна своей души! Но сердце ныло, ныло, не слушая голос разума.
   Почему случается так, что люди, причинившие нам боль, остаются безмерно желанными и дорогими?
   День, когда приехала Джоан, выдался на удивление светлым: вид бескрайней зелени лугов с поднявшимися шелестящими травами ласкал взор, теплый ветер разогнал тучи, и сразу стало легче на душе. Солнечный луч, как улыбка, согревает надолго, проникая сквозь все покровы в самое сердце.
   Миссис Макгилл, не зная точного времени приезда племянницы, не поехала ее встречать, а послала работника с двуколкой дежурить на станции.
   Тина видела с крыльца, как повозка остановилась возле ограды, на землю сошли две женщины, одна с ребенком на руках, и направились к дому. Первой шла молодая модно одетая темноволосая дама; разглядев ее туалет, Тина не пожалела, что немного оживила свое платье ворот ничком и манжетами из желтовато-белых плетеных ирландских кружев и надела серебряные серьги Дарлин, хотя одежда девушки все же не шла ни в какое сравнение с нарядом Джоан. На той был короткий бархатный черный жакет, синего цвета шелковое платье с отделкой из тонкой золотисто-желтой тесьмы и широким поясом, синяя шляпка с дымчатой вуалью и черные кружевные перчатки. Шею обвивал белый шарф, а из-под шуршащей при каждом шаге юбки выглядывали носки изрядно промокших замшевых туфелек с позолоченными пряжками.
   Миссис Макгилл с царственным видом сошла со ступенек.
   — Здравствуй, Джоан!
   Та наклонила голову, удивленно глядя на двух стоящих перед нею почти одинаково одетых женщин, старую и молодую, да и на сам дом. Возможно, она ожидала увидеть нечто гораздо более внушительное: какой-нибудь викторианский особняк в центре роскошного парка, толпу слуг, а тут был всего лишь деревенский дом, да еще в такой глуши. Обо всем, что к этому прилагалось, — богатых землях, огромных пастбищах, многочисленных отарах овец, — закоренелая горожанка, разумеется, не имела понятия.
   Спохватившись, Джоан с улыбкой подалась вперед.
   — Здравствуйте, тетя!
   Они неловко обнялись, прикоснувшись щеками.
   Тина, встретившись взглядом с большими карими глазами гостьи, приветливо кивнула.
   Джоан обернулась к своей служанке, молодой рослой крепкой девице с рыжими волосами и сонным лицом, державшей на руках маленькую девочку — самое прелестное в мире создание, которое Тине когда-либо доводилось видеть: с матово-смуглым личиком, большими черными глазами и темными локонами; схваченные на макушке розовым бантом, они задорно рассыпались по спине.