Это очень разумное объяснение тому, почему я не могу в это поверить ?
   Я сидела обливаясь потом, с пересохшим горлом.
   Калил, все еще с каким-то новым выражением осторожности на лице, на мгновение повернула голову в сторону окна, глядя на пропеченный жарой темный ландшафт, на горькое бесплодное море.
   — Видела ли я Золотых? — В моем голосе появилась хрипота. — А вы? Я не знаю.
   Калил бел-Риоч ответила:
   — Я видела. Я вижу.
   Не глядя на меня, она протянула шестипалую руку с чешуйчатым узором, и та, сухая и теплая, легла на мою. И я почувствовала, как это прикосновение будто проникло под мою кожу и очистило меня насквозь.
   — Когда Эланзиир был цветущей землей, а не пустыней… Я вижу Город Над Внутренним Морем, ясным днем, во время войны…
   — Хирузет , свечение…
   Шум моря, плещущегося возле гигантских пристаней…
   Свет всех цветов радуги. В воздухе — неожиданный запах, тяжелый, душистый. Это аромат лета. Влажная жара. Свет, это удивительное сияние, исходит от хирузета: хирузет, испускающий живой свет.
   Нависший надо мной город закрывает солнце.
   Под гигантскими колоннами из хирузета, держащими город, в глубинах моря висят темно-зеленые тени. Огромные, парящие в воздухе пролеты изгибаются во все стороны, и их тень падает на Внутреннее Море. А в бесконечной дали я вижу край чистой воды, отливающей золотом: это далекая линия горизонта между городом и морем.
   Башни этого невероятным образом удерживаемого города сливаются с бледно-голубым небом и льющими свой свет совершенно неузнаваемыми плеядами дневных звезд. На башнях движутся небольшие фигуры, тонкие и очень яркие.
   А хирузет излучает голубой, бело-голубой и сверкающий, как алмаз, свет. Этот свет задевает глубокие инстинкты: стремление к садам, к островам, куда никогда не приходит темнота, к миру, совершенно иному, чем этот, пронизанный невыносимым огнем и светом.
   И одна из нас говорит : «Вот город наших врагов. Тебе хватит смелости сделать это?» А другая отвечает : «Я могу, я делаю и сделаю это».
   Мы довольно долго стоим и смотрим, как слабеет свет солнца, падающий на город, как наступают и отступают сумерки. Солнечный свет освещает пространство под городом, лежащее между ним и морем. Выше, миля за милей, тянутся башни, мосты, улицы, зубчатые стены, купола, фонтаны. Сейчас Город Над Внутренним Морем лежит как мечта из камня под звездами столь яркими, что они сливаются друг с другом, пылая в небе подобно белому фосфору. Небольшие светящиеся сферы висят гроздьями под навесами крыш или мерцают как сигнальные огни для идущих на посадку пилотов. У основания одного из этих огромных пролетов, который одновременно — мостовое сооружение, ведущее вверх, в город, стоим мы, а хирузет охвачен слабым живым свечением.
   Поскольку мы вошли в город, здесь будет пустыня. Поскольку мы вошли в город, великое подвергнется разложению, их тела будут лежать непоглощенными…
   …поскольку мы вошли в город. Мы — несущие смерть. Как мы войдем?
   И я вижу ее лицо, озаренное светом звезд, кожу цвета золотоносного песка, белую гриву, вижу глаза, желтые, оттенка детской невинности и цветов. Она опускается на колени на холодную землю. Перед нею пролет и арка моста.
   —  Иди и кричи: Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным. А когда ты придешь к первым воротам, кричи это, и они вышлют людей Сантендор'лин-сандру, чтобы отнести меня домой и предать мою плоть обряду. Кричи это и у вторых ворот, и в город пошлют известие о том, что все могут видеть, как я вхожу, а вся раса рабов и человеко-животных будет заперта внутри стен, и так я пройду в город. А когда ты минуешь третьи ворота, кричи — и придет сам Сантен-дор'лин-сандру, Повелитель Феникс, чтобы сделать то, что необходимо для того, кто его крови, и так я пройду в город, и так умрет этот город.
   Я спрашиваю:
   —  Ты решилась на это?
   — Я как и все мы: у меня нет родных, и никто не последует за мной. Я решилась убить моих врагов. Ты сделаешь это?
   — Я могу, я делаю и сделаю это.
   И я иду вверх по наклонному пролету из хирузета, по одной из опор города. Подо мной нет ничего, кроме камня и воздуха. И у огромной арки нет никого кроме рабов, этой расы, которую мы вывели, влив нашу кровь в ночных охотников из северных топей: с когтистыми руками, грубыми гривами, с полупрозрачными кожистыми перепонками на глазах. Они закрывают лица, завидя того, в ком течет Золотая кровь. Я говорю:
   —  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным.
   В это время, когда идет война, ворота закрыты, и в ночном небе не рыщут воздухолеты. С моря дует холодный ветер. Наконец приходит охрана первых ворот, женщина Золотой крови:
   — Входи в город, кровная родственница Сантендор'лин-сандру. Вноси эту мертвую плоть в город, и будет сделано то, что должно быть сделано. Но прости нас за то, что мы забираем у тебя мантии и оружие.
   Она зовет наших людей (раса рабов не должна прикасаться к нашим телам), и шестеро приносят похоронные носилки, кладут на них обнаженное тело Зилкезры, которое не двигается, не дышит и не говорит. А я иду рядом нагая, пока они несут тело в город, ко вторым воротам.
   Здесь мало светящихся сфер, и здания вокруг нас, закрывающие небо, стольмассивны, что я знаю: мне вряд ли видна их десятая часть.
   —  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным. Пусть люди нашей крови придут и видят, как ее несут домой, в залы Сантендор'лин-сандру.
   Начальник охраны вторых ворот — молодой человек, говорящий со своими стражниками. Я вижу их, идущих вперед по темным улицам. Звуки их шагов отдаются двукратным эхом: это смутное воспоминание о пространстве, что находится под нами, между городом и морем. Начальник охраны говорит:
   — Входи в город, кровная родственница Сантендор'лин-сандру. Вноси эту мертвую плоть в город, и он сделает то, что должно быть сделано. Но прости нас за то, что мы связываем вам руки и заковываем ноги, живые и мертвые.
   И так мы проходим в Город Над Внутренним Морем: шестеро Золотой крови, держащие носилки, Зилкезра, которая не двигается, не дышит и не говорит. Ее руки и ноги связаны шелковистыми шнурами, а мои — закованы в железо, в это время, когда идет война. И, идя следом, я вижу, как на огромные террасы и марши лестниц, ко входам на широкие улицы и на мосты длиной в семь пролетов выходят люди, чтобы наблюдать прохождение процессии. Они — истинные Золотые, с белыми гривами, пламенеющими в ночной прохладе, и золотыми глазами с холодным взглядом смерти.
   У третьих ворот я кричу:
   —  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным. Пусть придет Сантендор'лин-сандру, чтобы сделать то, что должно быть сделано.
   И открываются третьи ворота, впуская нас в город в городе, где почти нет света, в паучье сердце и логовище Повелителя. Я следую за носилками по широкой и длинной лестнице к террасе перед резными дверьми, колоннами и входом, погруженными в темноту. Там они ставят носилки, и она лежит без движения, бездыханно и молча: цветные пятна разложения уже заметны под поверхностью ее кожи.
   От светящихся серо-голубых хирузетовых стен отражается эхо. Звучит древний язык Золотой Империи. Я вижу, как стражники отступают от носилок, а она лежит лицом к холодным звездам: Зилкезра из Верхних Земель, сестра Сантендор'лин-сандру.
   Против воли наши уста вторят ему, вторят по принуждению. И вот Сантендор'лин-сандру: высокий, стройный и сияющий, похожий на белое пламя, и глаза его желты, как лето, желты, как солнце на Внутреннем Море. Он стоит в тени колонн.
   Я кричу, возвышая голос:
   —  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным.
   А Сантендор'лин-сандру смеется. Он показывает тонкие руки в перчатках из какого-то легкого и непроницаемого материала. Этот смех немного язвителен.
   — О, браво, сестра! Что же, ты проглотила яд ради меня? И я должен забыть нашу давнюю неприязнь и принять твой ядовитый труп в свое тело? Ты хочешь, чтобы я ушел в небытие, как это сделала ты? О нет, сестра! Ради такого я не стану этого делать. Ни капли твоей крови, ни кусочка твоей плотин не съем…
   Шок волнами распространяется от источника этого голоса. Я слышу крик толпы при таком святотатстве и слышу, как он снова смеется. Он поднимает одну из рук в перчатках, и в ней блестит нож, мерцает на фоне темноты.
   — …но я разбросаю тебя, твою кровь и тело! Смотри, вот что я сейчас сделаю. Ты убила себя напрасно!
   Мои руки и ноги скованы цепями, и я могу двигаться вперед, лишь шаркая ногами, а она… она! …лежит перед ним скованная и связанная. Я протестую:
   —  Она жива! Она еще жива…
   Прежде чем я снова смогла что-либо сказать, Сантендор'лин-сандру бросается на нее всем своим телом и в неистовстве делает разрезы. Она вскрикивает, по лицу ее льется кровь, и этот крик заставляет трепетать весь каменный город. Его нож режет шнур, которым связаны ее руки, и глубоко рассекает ее запястья. Зилкезра раскидывает в стороны руки, разбрасывая капли крови. Сантендор'лин-сандру отпрыгивает назад, на его лице ее кровь. Стражники бегут прочь, толпа приходит в панику, а она… встав на ноги, с изрезанным лицом, смеется… и в ее взгляде, направленном на меня, светится настоящее торжество:
   —  Итак: вот моя месть. Итак: вот моя любовь. Итак.
   А затем почти нежно она обращается к Сантендор'лин-сандру, который, застыв в паническом ужасе, смотрит на ее кровь на своих руках:
   —  Это не причинит тебе боли, любимый брат. Мой яд не для тебя. Еще не для тебя. Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее будет лежать здесь непоглощенным.
   Она нагибается, поднимает нож: и проводит лезвием по своему горлу. Кожа морщится под нажимом металла, а затем расходится; выступают наружу окровавленные ткани, и когда она падает, по груди ее льется кровь.
   А он, Сантендор'лин-сандру, в замешательстве смотрит на меня.
   — Что это за месть для нее… прийти сюда, превратить себя вмертвую плоть и никому больше не причинить вреда?
   Я опускаюсь на колени рядом с ним и вытираю с хирузета немного ее крови.
   —  Не все яды для нас, ты, которого будут называть Сантендор'лин-сандру, Повелителем Фениксом и… Последним Повелителем.
   Ее кровь, теплая и обильная, может выращивать вирус, смерть, которую создали она и прочие. Не могла ли раса рабов создать это передающееся с кровью бесплодие, которое сделает нас последним поколением? Да, именно так: она создала смерть, которая, подобно раку, преобразует вещи, чтобы питаться их субстанцией и трансформироваться…
   —  Смотри.
   Слабое свечение живого хирузета уже потускнело. Сантендор протягивает руку, чтобы прикоснуться к пятну, к лишайнику, к цветку: хирузет под его рукой превращается в мертвый кристалл. Быстро распространяясь, как образуется лед на воде, как трещина на зеркале… распространяясь к ближним колоннам, террасам, башням этого города из хирузета… Распространяясь неудержимо, пока не выровняется эта земля, само это море, превращенные в кристаллическую смерть…
   —  Это принесла она. Она выпустила это на свободу. Она дала тебе великий дар, брат Зилкезры. Она дала тебе смерть всех городов, смерть Империи.
   Начинает мерцать ночной воздух. Когда этот генетически сконструированный вирус распространяется, он размножается, превращая хирузет в мертвую материю, и освобождаемая им энергия может убить почти все расползание самого этого камня.
   Город Над Внутренним Морем будет светить, как маяк, излучая великолепие. Светить, как и другие города в Эланзиире и на севере… у других тоже своя месть.
   Я не могу назвать это, в человеческих языках нет для этого слов, а Калил бел-Риоч, перед взором которой все еще стоит видение, лишь произносит, запинаясь, название, которое Последний Повелитель (его лицо источает сестринскую любовь) дал этому оружию, и, наконец, произносит его в плохом переводе: «Древний свет».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 19. Узнаваемые незнакомцы

   Как же я могла сказать ей?
   Прошло десять дней, а утомительный монолог самооправдания все еще звучал в моей голове: рано или поздно Калил узнала бы об этом, поскольку ее люди прислушиваются к ходящим в Компании сплетням и услышали бы, что «первый посол был обманут, поверив, что один из этих туземцев бессмертен»… о, она услышала бы это, если бы я ничего ей и не говорила!
   «Челнок» совершил посадку. Такт побудил меня выйти из него раньше Кори Мендес — нам приветственно махала рукой небольшая фигурка, и даже в тусклом свете первых сумерек я видела, что это был Дуг, выходящий из собственного «челнока», чтобы встретить нас.
   Первые сумерки пахли недавно прошедшим дождем, каменные плиты под ногами были скользкими от сырости. Начинал подниматься туман. Быстро светлело, восток напоминал вспышку магния. Я ощутила ветер, потерла зябнущие руки и, когда Звезда Каррика очистила горизонт, пошла от подножия трапа «челнока». Спустя целую минуту эхо моих шагов отразилось от далеких стен.
   — Хорошая синхронность, — приветствовал он меня. — Первый такширие прибыл вчера на кораблях из Касабаарде.
   Затем его внимательный взгляд остановился, минуя меня, на «челноке», фюзеляж которого украшала логограмма Миротворческих сил.
   — Молли опережает нас? Без консультаций?
   Свет разгорался. Я прошла несколько шагов по площади, видя, как вокруг проступают очертания города. Под ногами в трещинах мостовой пустила корни мох-трава, укрепились вьющиеся серо-голубые ветви с листьями. Небосвод молочного цвета был покрыт дневными звездами, я ощущала на губах пряную соль ортеанской воды, слышала шум моря.
   — Дугги, нападайте; было очевидно, что после провала переговоров в Касабаарде, Компании придется что-то делать.
   — Вы одобряете это?
   Впервые я прибыла в Таткаэр на борту джат а, корабля, который, дождавшись утреннего прилива, проплывает вдоль бесплодного песчаного побережья Мелкати и входит туда, где раскинулись заливные луга с серо-голубой мох-травой, где все еще клубится туман и где пасутся мархацы и скурраи . Там, между двумя рукавами реки Оранон, лежит город-остров Таткаэр…
   Воздух вверху был теперь холодным и безбрежным, и мне хотелось знать: «Неужели там, вверху, уже есть корабли? Корабли Кори Мендес из Миротворческих сил, пристыкованные к орбитальной станции Компании? Не садятся ли они сейчас на Побережье? А когда там поймут эту угрозу, что станут делать Сетри и Анжади?»
   Я сказала:
   — Шторма не задержат эти корабли в гавани навечно. Что вы планируете делать, когда флот хайек отплывет на север к Ста Тысячам?
   На его круглом лице отразился сильный гнев.
   — Это внутреннее дело. Внутренняя вражда. Компания не имеет права вводить собственные силы! — Он перевел дух. — Я еще посмотрю, как на это прореагирует ведомство внутренних дел. И как вообще люди отнесутся к такой идее… не думаю, что «ПанОкеания» завоюет большую популярность на Земле.
   Теперь день сиял белым золотом раннего утра, и я стояла на огромной площади ниже Цитадели, в сердце белого города, Таткаэра.
   Вот позади меня тропа, зигзагами ведущая вверх по крутой скале к вершине, на которой стоит Цитадель, куда я ходила с Халтерном Бет'ру-эленом, когда он брал меня с собой на мою первую аудиенцию с Т'Ан Сутаи-телестре … Теперь свет льется на скалу и на массы голубых ползучих растений, которые обволокли всю тропу, забив ее, протягивают усики в утренний воздух, выплескиваются вниз, укрывая заброшенную сторожку и проход под аркой, где прежде стояли гвардейцы Короны.
   — Дугги, если вы думаете о начале пропагандистской кампании в средствах массовой информации… убедитесь, что вы правы.
   — Я прав. Прав, — сказал он, — и поражен тем, что вы этого не видите.
   Он замолчал — из «челнока» вышла Кори Мендес и подошла к нам, держа руки с кольцами за спиной. Кольца позванивали.
   — Если мы пойдем вниз, в город…
   Дуг сказал:
   — Я сделаю все возможное, чтобы провести вас по городу, командор. Боюсь, что это все же будет нелегко. Линн… Линн?
   Неизменившейся стоит лишь опустевшая Цитадель, каждая башня, каждый балкон, купол и терраса отчетливо видны, свет кладет четкие тени на светло-серую каменную кладку.
   — Я не думала, что для меня настанет этот день. Дугги, я никогда не думала, что для меня настанет этот день.
   Я выбираю путь туда, где на восточной стороне Площади высятся стены, а за ними купол величественного Дома-источника, в котором, вернувшись из Касабаарде, томились мы: Блейз, Родион, Хавот-джайр и я. Ворота криво висят в арке стены, и сквозь брешь можно мельком увидеть внутренний двор и высохшие фонтаны.
   Кори Мендес нетерпеливо сжала пальцы. В кобуре на ее поясе был СУЗ-IV.
   — Не найдем ли мы здесь кого-нибудь из местных властей?
   — Они не обрадуются посадке «челноков», — предположила я.
   Дуг сказал:
   — Это единственное открытое пространство на острове, достаточно обширное для посадки «челнока». Но, если вы намекаете на то, что мы злоупотребляем обычаем телестре , то это просто удача, что оно вообще здесь есть. Если бы я мог предложить план, то нам следовало бы попытаться спуститься пешком вниз, к гавани. Когда-то там, на Западном холме, располагалось одно из консульств прежнего Доминиона.
   Тишину нарушил грубый, напоминающий скрежет металла крик рашаку , птицы, похожей на ящерицу. Этого было достаточно: внезапно у меня перехватило дыхание, из глаз потекли слезы. Когда-то я видела рашаку , вцепившегося в столб, который удерживал навес, и солнце просвечивало сквозь края его распростертых крыльев, и было это в тот день, когда всю Площадь заполняли ортеанцы из телестрес'аны в мантиях и ярких туниках, в сиянии драгоценностей и лезвий харуров , некоторые с маленькими аширен , сидящими на их плечах, городские торговцы и купцы, молодые ортеанцы из Квартала Ремесленников, и облаченные в кожаную одежду Гильдии Наемников, и всадники из Пейр-Дадени с их похожими на плюмажи гривами… А мы, Халтерн, Блейз и я, сидели здесь весь день и играли в охмир в тот год Десятого Летнего солнцестояния, когда предстояло назвать нового Т'Ан Сутаи-телестре .
   Эмоции всегда двусмысленны. Мне причиняет боль запустение этого города, так что я чувствую к нему некую любовь, однако теперь это город незнакомцев. То были последние несколько дней перед тем, как стало известно о предательстве Рурик Орландис. Я думаю теперь о ней — как она в Башне совершает этот необходимый обман тысяч и тысяч…
   Существует связь между видением, памятью и Башней, и я не знаю, что это такое.
   —  …что-то с ее памятью, — сказала Кори Мендес. — Несколько дней назад. Линн, идемте?
   — Что? Да, конечно.
   Мы пошли через Площадь, оставив позади «челнок» с включенной защитой, двигаясь от скалы с Цитаделью, бывшей острием этого речного острова в форме наконечника стрелы. Казалось, мы едва двигались: так велика и пуста была Площадь. Ни людских толп, ни повозок джасин .
   — Кто вытеснил людей из поселения? — спросила Мендес Дуга Клиффорда, когда мы шли.
   — Никто. Они решили, что оно им не нужно.
   — А сейчас они решили, что нужно?
   — Неужели вы не поняли, командор? Они сходятся сюда, чтобы выбрать нового Т'Ан Сутаи-телестре , новую Корону.
   Корасон Мендес, это воплощение Миротворческих сил, сказала:
   — Этого нельзя делать, чтобы не допустить политических волнений, когда имеет место последовательность действий, ведущих к войне. Мы могли бы остановить это.
   Увидев лицо Дуга, я торопливо вмешалась:
   — Это было бы неблагоразумно.
   — Это была бы интервенция, не имеющая оправдания, — сказал Дуг.
   Кори улыбнулась.
   — По-прежнему стараетесь применять искусство дипломатии, Дуглас? Хорошо. Только помните, что мне приходится справляться с тем, что происходит, когда дипломатия терпит фиаско.
   Я оставила их спорить и прошла вперед. Остальные стороны Площади заняты белыми фасадами зданий. Мы подходили к проходу между ними, от которого начиналась единственная в городе мощеная дорога, проходившая отсюда строго вниз к гавани, она называлась Путь Короны.
   Существует связь между видением и памятью…
   Я должна была бы отправиться к Компании, к Молли, но Молли считает этот эксперимент в Раквири «побочным эффектом» чужой технологии. К кому же еще мне идти? Когда я отчаянно, упорно стараюсь не думать о той комнате в Кель Харантише и о лице Калил бел-Риоч. К кому?
   В верхней части Пути Короны я остановилась.
   Подо мной, освещенный солнцем раннего утра, лежал, раскинувшись, Таткаэр. Свет делал воздух прозрачным. Я смотрела вниз с холма на покрытые бледной штукатуркой дома телестре с их внешними глухими стенами и внутренними дворами с пустыми теперь емкостями для воды. Я не видела ни единого поднимавшегося вверх дымка. Лишь расползавшаяся во все стороны путаница белых и песчаного цвета зданий с узкими безымянными проездами между ними, но вот, приглядевшись, я смогла различить ориентиры: Кольцо Гильдий, купола Дома-источника, казармы в престижной части, известной как Холм, дом Т'Ан Командующего…
   Тишина. Никакого звона колоколов на рассвете. Все улицы покрылись побегами беспрепятственно растущего лапуура и красно-черными ветвями размножающегося спорами зику .
   Лето в Мелкати: дым горящего кустарника, закрывающий солнце. Горящая телестре Орландис. И она, загнанная в угол, запачканная золой, и в ее руке сверкает только харур-нилгири. Она, которая была Т'Ан Командующей и Т'Ан Мелкати, а теперь нет никого, кто не хотел бы увидеть ее в ссылке… мне внезапно и отчаянно захотелось услышать ее рассказ о том, как она выжила и жила с тех пор, что произошло, в чем истина.
   А объяснит ли это мне, что в действительности произошло между Калил и мною?
   Глядя на восток, я вижу более широкий и мелкий рукав реки Оранон, искрящийся под десятком или дюжиной мостов, а за ним — голубые луга, исчезающие среди холмов Имира. Если взглянуть на запад, то увидишь глубокое и узкое русло, которое когда-то пересекал паром Салатиэл, а вдали — илистую пойму и меловые мысы римонского побережья. Нет ни акра этой земли, о котором у меня не было бы воспоминаний.
   Когда Дуг и Кори догнали меня, Дуг сказал:
   — Пройти по городу будет сложно и, боюсь, я понял это только здесь; я не вполне осознавал, насколько все плохо.
   Я пристально смотрела на юг, на уклоны и впадины города, на теснящиеся здания. Там возвышались два холма. На них стояли приземистые коричневые форты, усеянные, словно оспинами, черными тенями оконных проемов. На Восточном холме, Малкис, у меня был когда-то дом телестре , но сейчас на расстоянии четырех или пяти миль я не могла разглядеть отдельных зданий. В домах телестре на Западном холме я бывала нечасто.
   Невидимая отсюда, за лощиной между двумя этими холмами находилась гавань Таткаэра. Там, возле устья, соединялись оба рукава Оранона. Первым, что я увидела под небом с дневными звездами, была гавань, заполненная всеми кораблями, какие только встречаются в торговом порту, и молодой Халтерн, прибывший туда для встречи посланницы Земли. Не знаю, выдержу ли я зрелище этой затянутой илом, покинутой гавани…
   Мне интересно было знать, чувствуют ли ортеанцы, возвращаясь на Ее землю, то же самое: и места, и люди уже не те?
   — Куда теперь? — спросила Кори Мендес.
   Я отодвинула все сомнения и проблемы в тот уголок моего сознания, что зарезервирован для постепенных размышлений. В этот момент я заметила то, что искала:
   — Туда. — Я указала в сторону, где дома телестре с их расплывавшимися на расстоянии очертаниями спускались вниз по длинному склону к тому месту, куда обычно причаливал паром Салатиэл.
   Там в светлый утренний воздух поднималась тонкая струйка дыма.
   — Мать честная! — ругнулась Кори Мендес, остановившись, чтобы оттолкнуть в сторону бледно-зеленые ветви лапуура . Чувствительные к теплу перистые побеги с медлительностью растения обвивались вокруг ее костлявых запястий. Она добавила: — Будь прокляты все эти эмбарго на технологию… что я отдала бы сейчас за лазерный резак!
   — Это зависит от того, насколько сильно вы хотите оказаться посреди лесного пожара, — заметила я. — Похоже, лето было сухое.
   Стены узкого прохода между домами покрывал ковер бронзовой листвы цветущего по ночам ползучего кацсиса , пустили в землю корни молодые деревца лапуура . На полосе голубого неба над головой горели полуденные звезды. Я вырвала из своего рукава черные шипы зику , и меня засыпали красные оболочки спор этого дерева. Большая часть поросли была двух— или трехлетней, и ее было одинаково трудно раздвигать или перешагивать. Под ногами прогибались пропитанные влагой стебли кацсиса . Дуг Клиффорд появился из ближайшего прохода между домами, отбиваясь от множества мух хирит-гойен и кекри , блестевших на жарком солнце, как слюда. Он вытирал пот с раскрасневшегося лица.