— Мне лучше вернуться домой.
   Лукас возвращается домой. Он садится за письменный стол, смотрит на закрытую дверь в комнату мальчика, открывает школьную тетрадь, пишет:
   «У Матиаса все в порядке. Он учится лучше всех в школе и больше не видит страшных снов».
   Лукас закрывает тетрадь, выходит из дома, возвращается на кладбище и засыпает на могиле мальчика.
   На рассвете полуночник приходит и будит его:
   — Пойдемте, Лукас. Нужно открывать книжный магазин.
   — Да, Михаэль.

8

   Клаус приезжает поездом. Маленький вокзал не изменился, но теперь пассажиров здесь ждет автобус.
   Клаус не садится на автобус, он идет пешком к центру города. Каштаны цветут, улица так же пустынна и тиха, как раньше.
   На Главной площади Клаус останавливается. Большое трехэтажное здание возвышается на месте простых низких домиков. Это гостиница. Клаус входит в нее и спрашивает у дежурной:
   — Когда была построена эта гостиница?
   — Примерно десять лет назад, сударь. Вы хотите снять комнату?
   — Я еще не знаю. Я вернусь через несколько часов. Не могли бы вы пока оставить у себя мой чемодан?
   — С удовольствием.
   Клаус снова пускается в путь, пересекает город, оставляет позади последние дома, вступает на неасфальтированную дорогу, ведущую к спортивной площадке. Клаус проходит площадку и садится в траву на берегу реки. Потом дети начинают играть в мяч. Клаус спрашивает у одного из них:
   — Давно здесь эта спортивная площадка?
   Мальчик пожимает плечами:
   — Площадка? Она тут всегда была.
   Клаус возвращается в город, поднимается к замку, потом идет на кладбище. Он долго ищет, но не находит могилы Бабушки и Дедушки. Он спускается назад в город, садится на скамейку на Главной площади, смотрит на людей, которые ходят по магазинам, возвращаются с работы, гуляют, ездят на велосипеде. Машин очень мало. Когда магазины закрываются, площадь пустеет, и Клаус снова возвращается в гостиницу.
   — Я сниму комнату, барышня.
   — На сколько дней?
   — Еще не знаю.
   — Вы не, могли бы дать мне ваш паспорт, сударь?
   — Держите.
   — Вы иностранец? Где вы так хорошо выучили наш язык?
   — Здесь. Я провел детство в этом городе. Она смотрит на него:
   — Тогда это было очень давно.
   Клаус смеется:
   — Я вам кажусь таким стариком?
   Молодая женщина покраснела:
   — Нет, нет, я не это хотела сказать. Я дам вам нашу лучшую комнату, гостиница почти вся пустая, туристский сезон еще не начался.
   — У вас много туристов?
   — Летом много. Рекомендую вам наш ресторан, сударь.
   Клаус поднимается на второй этаж к себе в комнату. Оба окна выходят на площадь.
   Клаус ужинает в пустом ресторане и поднимается к себе. Он открывает чемодан, перекладывает вещи в шкаф, пододвигает кресло к одному из окон и смотрит на пустынную улицу. На другой стороне площади старые дома уцелели. Они отреставрированы, покрашены в розовый, желтый, голубой, зеленый цвета. Первый этаж каждого из этих домов занят лавочкой или магазином: бакалея, сувениры, молочный магазин, книжный, «моды». Книжный магазин находится в голубом доме, где он находился еще тогда, когда Клаус был ребенком и приходил туда покупать бумагу и карандаши.
   Назавтра Клаус снова идет на спортивную площадку, на кладбище, на вокзал. Когда он чувствует усталость, то заходит в кафе или садится в сквере. К концу дня он возвращается к Главной площади и входит в книжный магазин.
   За прилавком сидит человек с седыми волосами и читает при свете настольной лампы. В магазине полумрак, нет ни одного покупателя. Человек с седыми волосами встает:
   — Простите, я забыл зажечь свет.
   Зал и витрины освещаются. Человек спрашивает:
   — Вы что-нибудь хотите? Клаус говорит:
   — Не беспокойтесь. Я просто смотрю.
   Человек снимает очки:
   — Лукас! Клаус улыбается:
   — Вы знаете моего брата! Где он?
   Мужчина повторяет:
   — Лукас!
   — Брат Лукаса. Мое имя Клаус.
   — Не шутите, Лукас, прошу вас. Клаус достает из кармана паспорт:
   — Посмотрите сами. Мужчина рассматривает паспорт:
   — Это ничего не доказывает. Клаус говорит:
   — К сожалению, у меня нет иного способа доказать вам, кто я такой. Я Клаус Т. и ищу своего брата Лукаса. Вы с ним знакомы. Он наверняка говорил вам обо мне, о своем брате Клаусс.
   — Да, он часто говорил мне о вас, но я, должен признаться, никогда не верил в ваше существование.
   Клаус смеется:
   — Когда я кому-нибудь рассказывал о Лукасе, мне тоже не верили. Смешно, вы не находите?
   — Нет, не особенно. Давайте присядем вот здесь.
   Он показывает на низкий столик и кресла в глубине магазина, возле стеклянной двери, распахнутой в сад.
   — Если вы не Лукас, я должен представиться. Меня зовут Петер. Петер Н. Но если вы не Лукас, то почему вы зашли именно сюда?
   Клаус говорит:
   — Я приехал вчера вечером. Во-первых, я по шел к дому Бабушки, но он больше не существует. На его месте находится спортивная площадка Я вошел сюда, потому что, когда я был ребенком, здесь тоже был книжный магазин. Мы часто заходили в него за бумагой и карандашами. Я до сих пор помню человека, который работал в нем. Бледный и тучный человек. Я надеялся здесь застать его.
   — Виктор?
   — Я не знаю его имени. Я никогда его не знал.
   — Его звали Виктор. Он умер.
   — Естественно. Уже тогда он был немолод.
   — Конечно.
   Петер смотрит, как сад погружается в сумерки. Клаус говорит:
   — Я наивно полагал, что после стольких лет найду Лукаса в Бабушкином доме. Где он?
   Петер продолжает смотреть в темноту:
   — Не знаю.
   — Кто-нибудь в этом городе может это знать?
   — Нет, не думаю.
   — Вы хорошо его знали?
   Петер смотрит Клаусу прямо в глаза:
   — Настолько, насколько можно кого-нибудь знать.
   Петер перегибается через стол, сжимает Клаусу плечи:
   — Хватит, Лукас, прекратите эту комедию! Зачем вам это нужно! Разве вам не стыдно так со мной поступать?
   Клаус высвобождается, встает:
   — Я вижу, что вы с Лукасом были очень близки.
   Петер падает в кресло:
   — Да, очень. Простите меня, Клаус. Я познакомился с Лукасом, когда ему было пятнадцать лет. В тридцать лет он исчез.
   — Исчез? Вы хотите сказать, он уехал из этого города?
   — Из этого города, а может быть, из страны. А сегодня он возвращается под другим именем. Мне всегда казалась глупой эта игра с вашими именами.
   — У нашего Дедушки было двойное имя Клаус-Лукас. Мать, очень привязанная к своему отцу, дала нам эти два имени. Перед вами не Лукас, Петер, а Клаус.
   Петер встает:
   — Хорошо, Клаус. В таком случае я должен передать вам то, что вручил мне ваш брат Лукас. Подождите меня.
   Петер поднимается в квартиру и вскоре возвращается с пятью толстыми школьными тетрадями:
   — Вот, держите. Они предназначены вам. Вначале их было гораздо больше, но он все время перечитывал их, исправлял, выбрасывал все, что не было необходимым. Если бы у него хватило времени, я думаю, он бы выбросил все.
   Клаус качает головой:
   — Нет не все. Он бы оставил главное. Для меня. Он берет тетради. Он улыбается:
   — Наконец-то перед нами доказательство существования Лукаса. Спасибо, Петер. Их никто не читал?
   — Кроме меня никто.
   — Я остановился в гостинице напротив. Я вернусь.
 
* * *
 
   Клаус читает всю ночь, иногда отрывается от страницы, смотрит на улицу.
   Над книжным магазином два из трех окон квартиры долго остаются освещенными, третье окно темно.
   Утром Петер поднимает железную штору магазина, Клаус ложится. Днем Клаус выходит из гостиницы, обедает в одном из людных кафе города, где в любое время дня подают горячую пищу.
   Небо затянуто облаками. Клаус возвращается на спортивную площадку, садится на берегу реки. Он сидит там, пока не начинает темнеть и первые капли дождя не капают на землю. Когда Клаус возвращается на Главную площадь, книжный магазин закрыт. Клаус звонит во входную дверь. Петер высовывается из окна:
   — Дверь не закрыта. Я ждал вас. Поднимайтесь.
   Клаус застает Петера на кухне. На плите дымятся кастрюли. Петер говорит:
   — Ужин еще не готов. У меня есть водка. Хотите?
   — Да. Я прочел тетради. Что случилось потом? После смерти мальчика?
   — Ничего. Лукас продолжал работать. Он открывал магазин утром, закрывал вечером. Он обслуживал покупателей молча. Он почти перестал говорить. Некоторые думали, что он немой. Я часто навещал его, мы молча играли в шахматы. Он играл плохо. Он перестал читать, писать. Думаю, он ел очень мало и почти не спал. В его комнате свет горел всю ночь, но его там не было. Он бродил по темным улицам города и по кладбищу. Он говорил, что идеальное место для сна — это могила какого-нибудь любимого человека.
   Петер встает, разливает водку. Клаус говорит:
   — А что было потом? Продолжайте, Петер.
   — Хорошо. Пять лет спустя, во время строительства спортивной площадки, мне стало известно, что обнаружили труп женщины, зарытый на берегу реки, около дома Бабушки. Я предупредил об этом Лукаса. Он поблагодарил меня и на следующий день исчез. С тех пор никто его не видел. Он положил на письменный стол письмо, в котором оставлял мне дом и книжный магазин. Видите ли, Клаус, самое грустное в этой истории то, что тело Ясмины так и не было идентифицировано. Власти закрыли дело. Со времени революции и войны в земле этой несчастной страны полно трупов, и этот труп мог принадлежать любой женщине, которая попыталась перейти границу и подорвалась на мине. Лукаса бы не стали допрашивать.
   Клаус говорит:
   — Теперь он мог бы вернуться. За истечением срока давности.
   — Да, я думаю, двадцать лет считаются сроком давности.
   Петер смотрит Клаусу в глаза:
   — Вот именно, Клаус. Теперь Лукас мог бы вернуться.
   Клаус выдерживает взгляд Петера:
   — Да, Петер. Возможно, Лукас вернется.
   — Говорят, он скрывается в лесу и после наступления ночи приходит и бродит по улицам города. Но это только слухи.
   Петер качает головой:
   — Пойдемте ко мне в комнату, Клаус. Я покажу вам записку Лукаса.
   Клаус читает:
 
   Я оставляю дом и книжный магазин в том же доме Петеру Н. — при условии, если они будут сохраняться е, — до моего возвращения или, если его не произойдет, до возвращения моего брата Клауса Т.
   Подпись: Лукас Т.
 
   Петер говорит:
   — Это он подчеркнул слова «в том же виде». Теперь, кто бы вы ни были: Клаус или Лукас, этот дом принадлежит вам.
   — Ну что вы, Петер, я приехал ненадолго, у меня виза только на тридцать дней. Я гражданин другой страны, а, как вы знаете, ни один иностранец не может иметь здесь собственность.
   Петер говорит:
   — Но вы можете принять деньги, являющиеся доходом от книжного магазина, — уже двадцать лет я ежемесячно откладываю их в банк.
   — На что же вы живете?
   — Я получаю пенсию как чиновник и сдаю дом Виктора. Я занимаюсь книжным магазином только ради вас двоих. Я тщательно веду счета, вы можете проверить.
   Клаус говорит:
   — Спасибо, Петер. Мне не нужны деньги и мне совершенно не хочется проверять ваши счета. Я приехал только для того, чтобы увидеть брата.
   — Почему вы ему никогда не писали?
   — Мы решили расстаться. Разлука должна была быть полной. Границы было недостаточно, нужно было еще молчание.
   — И все же вы вернулись. Зачем?
   — Испытание длилось достаточно. Я усталый, больной человек. Я хочу снова увидеть Лукаса.
   — Вы прекрасно знаете, что вы его не увидите.
 
   Из соседней комнаты раздается женский голос:
   — У нас кто-то есть? Кто это, Петер? Клаус смотрит на Петера:
   — У вас есть жена? Вы женились?
   — Нет, это Клара.
   — Клара? Она не умерла?
   — Да, все думали, что она погибла. Но она просто была в тюрьме. Вскоре после исчезновения Лукаса она вернулась. У нее не было ни денег, ни работы. Она искала Лукаса, я взял ее к себе, то есть сюда. Она живет в маленькой комнате, в комнате мальчика. Я забочусь о ней. Вы хотите ее увидеть?
   — Да, я хотел бы ее увидеть.
   Петер открывает дверь в комнату. Клара сидит в кресле-качалке около окна, ноги ее укрыты одеялом, на плечах шаль. Она держит книгу, но не читает. Ее взгляд затерялся в открытом окне. Она раскачивается.
   Клаус говорит:
   — Добрый вечер, Клара.
   Клара не смотрит на него, она декламирует ровным голосом:
   — Как всегда идет дождь. Мелкий холодный дождь, он падает на дома, на деревья, на могилы. Когда они ко мне приходят, дождь струится по их бесплотным лицам. Они смотрят на меня, и холод становится сильнее. Стены не защищают меня от него. Стены никогда не могли меня защитить. Их надежность — только иллюзия, их белизна — сплошная грязь.
   Ее голос внезапно меняется:
   — Я голодна, Петер! Когда мы будем есть? Вы вечно опаздываете с едой.
   Петер возвращается на кухню, Клаус говорит:
   — Это я, Клара.
   — Это ты?
   Она смотрит на Клауса, протягивает ему руки. Он встает перед ней на колени, обнимает ее ноги, кладет голову ей на колени. Клара гладит его по волосам. Клаус берет ладонь Клары, прижимает ее к своей щеке, к губам. Ладонь высохшая, худая, она покрыта старческими пятнами.
   Она говорит:
   — Ты оставил меня одну надолго, слишком надолго, Томас.
   Слезы текут у нее по щекам. Клаус вытирает их своим носовым платком:
   — Я не Томас. Вы совершенно не помните Лукаса?
   Клара закрывает глаза, качает головой:
   — Ты не изменился, Томас. Ты немного постарел, но ты все тот же. Поцелуй меня.
   Она улыбается, обнажая беззубый рот.
   Клаус отступает назад, встает. Он идет к окну, смотрит на улицу. Главная площадь пуста и темна под дождем. Только освещенный вход в Большую Гостиницу выступает из темноты.
   Клара снова начинает раскачиваться:
   — Уходите. Кто вы такой? Что вы делаете у меня в комнате? Почему Петер не идет? Мне нужно поесть и ложиться спать. Уже поздно.
   Клаус выходит из комнаты Клары, приходит к Петеру на кухню:
   — Клара просит есть.
   Петер относит Кларе поднос с едой. Когда он возвращается, то говорит:
   — Она очень внимательно относится к еде. Я отношу ей поднос с едой три раза в день. К счастью, благодаря лекарствам она много спит.
   — Она для вас тяжелая обуза.
   Петер раскладывает по тарелкам рагу с макаронами:
   — Нет, не очень. Она мне не мешает. Она обращается со мной, как со слугой, но мне это безразлично. Ешьте, Клаус.
   — Я не голоден. Она никогда не выходит на улицу?
   — Клара? Нет. Ей не хочется и, в любом случае, она бы заблудилась. Она много читает и любит смотреть на небо.
   — А полуночник? Он должен был жить напротив, там, где сейчас находится гостиница.
   Петер встает:
   — Да, как раз там. Я тоже не голоден. Давайте выйдем на улицу.
   Они идут по улице. Петер показывает на один дом:
   — Я в то время жил здесь. На втором этаже. Если вы не устали, я могу вам также показать дом, где жила Клара.
   — Я не устал.
   Петер останавливается перед одноэтажным домом на Вокзальной улице:
   — Вот здесь. Этот дом скоро снесут, как почти все дома на этой улице. Они слишком старые, в них нет удобств.
   Клаус вздрагивает:
   — Давайте вернемся. Я замерз.
   Они расстаются перед входом в гостиницу. Клаус говорит:
   — Я несколько раз ходил на кладбище, но не нашел могилы Бабушки.
   — Я завтра покажу вам ее. Приходите в книжный магазин в шесть часов вечера. Еще будет светло.
 
   В заброшенной части кладбища Петер втыкает в землю зонтик:
   — Вот здесь эта могила.
   — Как вы можете знать наверняка? Здесь одни сорняки, нет даже креста. Ничего нет. Вы можете ошибиться.
   — Ошибиться? Знали бы вы сколько раз я приходил сюда за вашим братом Лукасом. И позже, когда его уже не было. Это место стало для меня целью почти ежедневной прогулки.
   Они возвращаются в город. Петер занимается Кларой, потом они пьют водку в бывшей комнате Лукаса. Дождь падает на подоконник, капает в комнату. Петер идет за тряпкой, чтобы подтереть воду.
   — Расскажите мне о себе, Клаус.
   — Мне нечего сказать.
   — Там у вас жизнь проще?
   Клаус пожимает плечами:
   — Это общество, основанное на деньгах. Там нет места вопросам, касающимся жизни. Я прожил тридцать лет в смертельном одиночестве.
   — У вас никогда не было жены, детей?
   Клаус смеется:
   — Женщины были. Много женщин. Детей не было. — Помолчав, он спрашивает: — Что вы сделали со скелетами, Петер?
   — Повесил их назад. Вы хотите их увидеть?
   — Не нужно беспокоить Клару.
   — Мы не будем заходить к ней в комнату. Есть другая дверь. Вы не помните об этом?
   — Как я могу об этом помнить?
   — Вы могли бы заметить ее, когда проходили мимо. Это первая дверь слева на площадке второго этажа.
   — Нет, я ее не заметил.
   — Правда, эта дверь сливается с обивкой стены.
   Они вошли в небольшое помещение, отделенное от комнаты Клары тяжелым занавесом.
   Петер зажигает карманный фонарик, освещает скелеты.
   Клаус шепотом говорит:
   — Их трое. Петер говорит:
   — Вы можете говорить обычным голосом. Клара не проснется. Она принимает сильное снотворное. Я забыл сказать вам, что Лукас вырыл тело Матиаса через два года после погребения. Он объяснил мне, что так для него проще, он устал ночевать на кладбище, чтобы мальчику не было страшно.
   Петер освещает тюфяк, лежащий под скелетами:
   — Он спал здесь.
   Клаус дотрагивается до тюфяка и лежащего сверху серого армейского одеяла:
   — Здесь тепло.
   — Что вы надумали, Клаус?
   — Я хотел бы, если вы не против, Петер, поспать здесь хотя бы одну ночь.
   — Вы у себя дома
 
.
 
   Протокол допроса, составленный властями города К. и направленный в посольство Д.
 
   Содержание: Запрос о репатриации вашего гражданина Клауса Т., в настоящий момент пребывающего в тюрьме города К.
 
   Клаус Т., пятидесяти лет, обладает действительным заграничным паспортом с тридцатидневной туристической визой, прибыл в наш город второго апреля настоящего года. Он снял комнату в единственной гостинице города, Большой Гостинице, расположенной на Главной площади.
   Клаус Т. провел три недели в гостинице, вел себя как турист, гулял по городу, посещал исторические места, питался в ресторане гостиницы или в одном из людных кафе города.
   Клаус Т. часто заходил в книжный магазин напротив гостиницы за бумагой и карандашами. Зная язык нашей страны, он охотно беседовал с хозяйкой книжного магазина, мадам В., а также с другими лицами в общественных местах.
   По истечении трех недель Клаус Т. попросил у мадам Б. сдать ему две комнаты над книжным магазином, на месяц. Поскольку он предложил солидную сумму, госпожа Б. уступила ему свою квартиру, а сама поехала жить к своей дочери, проживающей неподалеку.
   Клаус Т. трижды запрашивал о продлении визы, и получал его без затруднений. На четвертый же его запрос о продлении визы в августе месяце последовал отказ. Клаус Т. совершенно с этим не посчитался, и из-за халатности наших служащих так продолжалось до октября месяца. 30 октября в ходе обычной проверки документов сотрудники нашей местной полиции констатировали, что документы Клауса Т. недействительны.
   К этому моменту у Клауса Т. кончились деньги. Он задолжал госпоже Б. квартплату за два месяца, почти ничего не ел, ходил по бистро и играл на губной гармошке. Пьяницы давали ему выпить, госпожа Б. каждый день приносила ему немного супа.
   В ходе допроса Клаус Т. заявил, что родился в нашей стране, что провел детство в нашем городе, у бабушки, и заявил, что хочет остаться здесь до возвращения своего брата Лукаса Т. Вышеуказанный Лукас Т. не значится ни в одной домовой книге города К. Клаус Т. тоже.
   Мы просим вас оплатить прилагающийся счет (штраф, судебные издержки, квартплата госпожи Б.) и репатриировать Клауса Т. под вашу ответственность.
   Подпись
   по поручению властей города К.: И. С.
 
   Post— scriptum:
   Естественно, в целях безопасности мы изучили рукопись, находящуюся в распоряжении Клауса Т. Он утверждает, что эта рукопись доказывает существование его брата Лукаса, который будто бы написал ее большую часть, тогда как он, Клаус, добавил только последние страницы, главу восемь. Но почерк совершенно одинаковый от начала до конца, и листы бумаги не обнаруживают признаков старения. Весь текст написан одновременно, одним и тем же человеком, в период времени, не превышающий шести месяцев, то есть самим Клаусом Т. во время его пребывания в нашем городе.
   Что касается содержания текста, то речь идет о вымысле, так как ни описанные события, ни действующие лица никогда не существовали в городе К., за исключением одного лица, а именно так называемой бабушки Клауса Т., следы которой мы обнаружили. Эта женщина действительно владела домом на месте теперешней спортивной площадки. Она умерла тридцать пять лет назад, не оставив наследников, и фигурирует в наших архивах под именем Марии З., в замужестве В.
   Возможно, в годы войны ей назначалось опекунство над одним или двумя детьми.

ТРЕТЬЯ ЛОЖЬ
 
Часть первая

   Я нахожусь в тюрьме в Маленьком Городе, где прошло мое детство.
   Тюрьма не настоящая, это просто камера в здании местной полиции, в таком же двухэтажном доме, как и все остальные дома в городе.
   В моей камере, видимо, раньше находилась котельная, дверь и окно выходят во двор. Оконная решетка приварена изнутри так, что невозможно дотянуться до окна и разбить его. Унитаз скрыт за занавеской. Возле одной из стен стоят прибитые к полу стол и четыре стула, на противоположной стене четыре откидные койки. Три из них подняты к стене.
   Я в камере один. В городе случается очень мало преступлений, и как только кого-нибудь ловят, сразу везут в соседний город — столицу области, находящуюся в двадцати километрах отсюда.
   Я не преступник. Я здесь только потому, что мои документы не в порядке, истек срок визы. И еще я наделал долгов.
   Утром сторож приносит мне завтрак — молоко, кофе, хлеб. Я пью кофе и иду принимать душ. Сторож доедает мой завтрак и убирает у меня в камере. Дверь остается открытой, при желании я могу выйти во двор. Двор окружен высокими стенами, поросшими плющом и диким виноградом. За одной из стен, слева от моей камеры, находится двор школы. Я слышу, как на переменах дети смеются, играют и кричат. Когда я был ребенком, там уже находилась школа, я это помню, хотя никогда в школу не ходил, зато тюрьма тогда была в другом месте, это я тоже помню, потому что один раз побывал в ней.
   В течение часа, утром и вечером, я гуляю по двору. Эта привычка у меня с детства, с тех пор как в пятилетнем возрасте мне пришлось заново учиться ходить.
   Прогулки раздражают сторожа, потому что в это время я молчу и не отвечаю на вопросы.
   Сложив руки за спиной и глядя в землю, я иду вперед, потом поворачиваю, дойдя до угла стены. Двор вымощен булыжником, но между камнями пробивается трава.
   Форма двора почти квадратная. Пятнадцать шагов в длину, тринадцать в ширину. Если предположить, что мой шаг равен метру, то площадь двора составляет сто девяносто пять квадратных метров. Но мои шаги наверняка короче.
   Посреди двора стоит круглый стол с двумя садовыми стульями, к дальней стене прислонена деревянная скамья.
   Сев на эту скамью, я могу увидеть самый большой кусок неба моего детства.
   В первый же день хозяйка книжного магазина навестила меня и принесла мои вещи и овощной суп. С тех пор она приходит каждый день, около полудня, и приносит суп. Я говорю ей, что меня хорошо кормят, сторож два раза в день приносит из ближайшего ресторана поднос с едой, но она продолжает носить мне суп. Я из вежливости немного съедаю, потом отдаю кастрюлю сторожу, который доедает остальное.
   Я прошу у хозяйки книжного магазина прощения за оставленный у нее в квартире беспорядок.
   Она говорит:
   — Какое это имеет значение? Мы с дочкой уже все прибрали. Больше всего там было бумаги. Я сожгла скомканные листы бумаги и то, что было в мусорной корзине. Остальное я сложила на стол, но полиция все забрала.
   Помолчав, я говорю:
   — Я должен вам еще за два месяца. Она смеется:
   — Я с вас слишком дорого брала за такую маленькую квартиру. Но если вы обязательно хотите рассчитаться со мной, можете это сделать, когда приедете в следующий раз. Может быть, через год.
   Я говорю:
   — Вряд ли я смогу вернуться. Вам заплатит мое посольство.
   Она спрашивает, нужно ли мне что-нибудь, я отвечаю:
   — Да, бумага и карандаши. Но у меня совсем нет денег.
   Она говорит:
   — Как я сама не догадалась?
   Назавтра она опять приносит суп, пачку бумаги в клетку и карандаши. Я говорю ей:
   — Спасибо. Посольство вернет вам деньги за все.
   Она говорит:
   — Вы все время говорите о деньгах. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. Например, что вы пишете?
   — Это совершенно неинтересно. Она настаивает:
   — Мне только хочется знать, пишете ли вы о том, что было в действительности, или выдумываете.
   Я отвечаю ей, что пытаюсь писать, как все было в действительности, но в какой-то момент рассказ становится невыносимым именно в силу своей правдивости, и тогда приходится исправлять. Я говорю, что пытаюсь рассказывать свою жизнь, но не получается, не хватает мужества, мне слишком больно. Тогда я начинаю приукрашивать, описываю вещи не так, как они происходили, а так, как мне хотелось бы, чтобы они произошли.
   Она говорит:
   — Да. Бывает, что жизнь грустнее самых грустных книг.
   Я говорю:
   — Вот именно. Какой бы грустной ни была книга, она не может быть такой же грустной, как жизнь.