Мы говорим:
   — Не плачьте, Бабушка. Мы сделаем это, если вы действительно хотите, мы это сделаем.

Наш отец

   Когда появляется наш Отец, мы все трое работаем в кухне, потому что на улице дождь.
   Отец стоит у двери, скрестив руки и широко расставив ноги. Он спрашивает:
   — Где моя жена?
   Бабушка ухмыляется:
   — Надо же! У нее и вправду был муж.
   Отец говорит:
   — Да, я муж вашей дочери. А это мои сыновья.
   Он смотрит на нас и добавляет:
   — Вы очень выросли. Но не изменились.
   Бабушка говорит:
   — Моя дочь, ваша жена, оставила детей мне.
   Отец говорит:
   — Лучше бы она их оставила кому-нибудь другому. Где она? Мне сказали, она уехала за границу. Это правда?
   Бабушка говорит:
   — Это давняя история. Где вы были все это время?
   Отец говорит:
   — В плену. А теперь я хочу найти свою жену. Не пытайтесь что-нибудь скрыть от меня, старая ведьма.
   Бабушка говорит:
   — Хороша благодарность за все, что я сделала для ваших них детей.
   Отец кричит:
   — Мне плевать! Где моя жена?
   Бабушка говорит:
   — Так вам плевать? На детей и на меня? Ну так я покажу вам, где ваша жена!
   Бабушка выходит в сад, мы идем за ней. Она показывает палкой на квадратную клумбу, которую мы посадили на могиле Матери:
   — Вот! Здесь ваша жена. Под землей.
   Отец спрашивает:
   — Умерла? Как? Когда?
   Бабушка говорит:
   — Убита. Снарядом. За несколько дней до конца войны.
   Отец говорит:
   — Все равно надо похоронить ее на кладбище. Так полагается. Принесите лопату.
   Бабушка пожимает плечами:
   — Дайте ему лопату.
   Льет дождь, и мы смотрим, как наш Отец разрушает цветник, мы смотрим, как он копает. Он доходит до одеял, отбрасывает их. Там лежит большой скелет, к груди которого прижат маленький скелет. Отец спрашивает:
   — Что это на ней?
   Мы говорим:
   — Это ребенок. Наша младшая сестра.
   Бабушка говорит:
   — Я говорила вам не трогать мертвых. Идите на кухню, вымойтесь.
   Отец не отвечает. Он смотрит на скелеты. Его лицо мокро от пота, слез и дождя. Он с трудом выбирается из ямы и уходит, не оборачиваясь, с грязными руками, в грязной одежде.
   Мы спрашиваем у Бабушки:
   — Что теперь делать?
   Она говорит:
   — Закапывать. Что еще можно сделать?
   Мы говорим:
   — Не стойте на холоде, Бабушка. Мы все сделаем.
   Она возвращается в дом.
   С помощью одеял мы переносим скелеты на чердак, раскладываем кости на соломе, чтобы они высохли. Потом мы спускаемся вниз и закапываем яму, в которой больше никого нет.
   Затем в течение нескольких месяцев мы полируем и покрываем лаком череп и кости нашей Матери и ее ребенка, потом тщательно собираем скелеты, скрепляя кости тонкой проволокой. Кончив работу, мы подвешиваем скелет Матери к балке чердака и привязываем к нему на шею скелет ребенка.

Отец возвращается

   Мы снова видим Отца только через несколько лет.
   За это время у Бабушки случился новый удар, и мы помогли ей умереть так, как она нас просила. Теперь она похоронена в одной могиле с Дедушкой. До того как могилу открыли, мы забрали клад и спрятали его под скамьей возле нашего окна, где еще лежат винтовка, патроны и гранаты.
   Однажды вечером появляется Отец. Он спрашивает:
   — Где ваша Бабушка?
   — Она умерла.
   — Вы живете одни? Как вы справляетесь?
   — Очень хорошо, Отец.
   Он говорит:
   — Я пришел сюда тайком. Мне нужна ваша помощь.
   Мы говорим:
   — Несколько лет от вас не было вестей.
   Он показывает нам свои руки. На них нет ногтей. Они вырваны с корнем.
   — Я вышел из тюрьмы. Меня пытали.
   — Почему?
   — Не знаю. Просто так. Я политически опасный человек. Я не могу работать по специальности. Я под постоянным наблюдением. Мою квартиру регулярно обыскивают. Я не могу больше жить в этой стране.
   Мы говорим:
   — Вы хотите перейти границу.
   Он говорит:
   — Да. Вы здесь живете и вы должны знать, как…
   — Да, мы знаем. Границу перейти нельзя.
   Отец опускает голову, минуту смотрит на свои руки, потом говорит:
   — Должен быть какой-нибудь проход. Должен быть способ перейти ее.
   — Рискуя жизнью — да.
   — Лучше умереть, чем остаться здесь.
   — Надо, чтобы вы знали, на что идете, Отец.
   Он говорит:
   — Я вас слушаю. Мы объясняем:
   — Сначала нужно дойти до первой линии колючей проволоки так, чтобы не встретить патруль и не быть замеченным с вышки. Это возможно. Мы знаем время обхода патрулей и расположение вышек. Высота линии заграждения метр пятьдесят, ширина — метр. Нужно две доски. Одна доска, чтобы влезть на заграждение, а другую надо положить сверху, чтобы удержаться. Если вы потеряете равновесие, то упадете между рядами проволоки и не сможете выбраться.
   Отец говорит:
   — Я не потеряю равновесие.
   Мы продолжаем говорить:
   — Нужно забрать обе доски, чтобы таким же образом перейти другое заграждение, которое находится через семь метров.
   Отец смеется:
   — Ну, это пустяки.
   — Да, но пространство между двумя линиями заграждения заминировано.
   Отец бледнеет:
   — Тогда это невозможно.
   — Возможно. Это вопрос удачи. Мины расположены зигзагом, буквой «w». Если идти по прямой, то рискуешь наступить только на одну мину. Если делать большие шаги, то приблизительно один шанс против семи на мину не попасть.
   Отец немного думает, потом говорит:
   — Я готов рискнуть.
   Мы говорим:
   — Тогда мы готовы мам помочь. Мы проводим вас до первой линии заграждения. Отец говорит:
   — Ладно. Спасибо. У вас случайно нет чего-нибудь поесть?
   Мы даем ему хлеба и козьего сыра. Наливаем вина с бывшего Бабушкиного виноградника. Мы капаем ему в стакан немного снотворного настоя, который Бабушка так хорошо умела готовить из трав.
   Мы отводим Отца в нашу комнату и говорим:
   — Спокойной ночи, Отец. Спите спокойно. Завтра мы вас разбудим.
   Мы ложимся на угловой скамье в кухне.

Расставание

   На следующий день мы встаем очень рано. Проверяем, что Отец крепко спит.
   Мы выбираем четыре доски.
   Мы выкапываем Бабушкино богатство: золотые и серебряные монеты и много драгоценностей. Большую часть мы складываем в холщовый мешок. Еще каждый из нас берет по гранате, на случай, если встретится патруль. Уничтожив патруль, можно выиграть время.
   Мы идем к границе на разведку, нужно найти самое хорошее место: непросматриваемый сектор между двумя вышками. Там, под большим деревом, мы прячем холщовый мешок и доски.
   Мы возвращаемся домой, едим. Потом приносим завтрак Отцу. Нам приходится трясти его, чтобы разбудить. Он трет глаза и говорит:
   — Давно я так хорошо не спал.
   Мы ставим поднос ему на колени. Он говорит:
   — Вот так пир! Молоко, кофе, яйца, ветчина, масло, варенье! В Большом Городе этого всего не достать. Откуда это у вас?
   — Мы работаем. Ешьте, Отец. У нас не будет времени покормить вас еще раз перед уходом.
   Он спрашивает:
   — Пойдем сегодня вечером?
   Мы говорим:
   — Пойдем сейчас же. Как только вы соберетесь.
   Он говорит:
   — Вы сошли с ума? Я отказываюсь переходить эту чертову границу днем!
   Нас увидят.
   Мы говорим:
   — Нам тоже нужно видеть, Отец. Только глупые люди пытаются перейти границу ночью. Ночью патрулей в четыре раза больше, и всю зону постоянно просвечивают прожекторы. Наоборот, около одиннадцати утра наблюдение ослабевает. Пограничники думают, что ни один сумасшедший не рискнет перейти границу в это время.
   Отец говорит:
   — Видимо, вы правы. Я полагаюсь на вас.
   Мы спрашиваем:
   — Вы позволите нам проверить ваши карманы, пока вы едите?
   — Карманы? Зачем?
   — Надо, чтобы вас не смогли опознать. Если с вами что-нибудь случится, и они узнают, что вы наш Отец, нас обвинят в сообщничестве.
   Отец говорит:
   — Вы предусмотрели все.
   Мы говорим:
   — Мы вынуждены думать о своей безопасности.
   Мы обыскиваем его одежду. Забираем его бумаги, паспорт, записную книжку, билет на поезд, квитанции и фотографию нашей Матери. Все, кроме фотографии, мы сжигаем в кухонной плите.
   В одиннадцать часов мы выходим из дома. Мы несем по доске.
   Наш Отец не несет ничего. Мы просим его только идти за нами, стараясь как можно меньше шуметь.
   Мы подходим к границе. Мы говорим Отцу, чтобы он лег за большим деревом и не двигался.
   Вскоре в нескольких метрах от нас проходит патруль из двух человек. Мы слышим их разговор:
   — Интересно, что будет на обед.
   — Такая же дрянь, как всегда.
   — Дрянь дряни рознь. Вчера было просто дерьмо, но иногда кормят сносно.
   — Сносно? Ты бы так не говорил, если бы попробовал суп моей матери.
   — Я никогда не пробовал супа твоей матери. У меня и матери-то не было. Я всегда ел дерьмо. В армии хоть иногда ешь неплохо.
   Патруль идет дальше. Мы говорим:
   — Идите, Отец. До следующего патруля двадцать минут.
   Отец берет под мышки две доски, идет вперед, прислоняет одну доску к заграждению и карабкается наверх.
   Мы ложимся плашмя за деревом, затыкаем руками уши, открываем рот.
   Раздается взрыв.
   Мы бежим к колючей проволоке, держа две другие доски и полотняный мешок.
   Наш Отец лежит около второго заграждения.
   Да, есть способ перейти границу: нужно пустить кого-нибудь вперед.
   Взяв полотняный мешок, ступая по следам, потом по неподвижному телу нашего Отца, один из нас уходит за границу.
   Другой возвращается в Бабушкин дом.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
 
1

   Вернувшись в Бабушкин дом, Лукас ложится на землю у садовой изгороди, в тени кустов. Он ждет. Перед домом пограничников останавливается армейский грузовик. Из него выходят военные и кладут на землю тело, завернутое в брезент. Из дома выходит сержант, делает знак рукой, и солдаты откидывают брезент. Сержант свистит:
   — Опознаешь его, как же! Надо быть совсем кретином, чтобы полезть через эту чертову гра-ницу, да еще днем!
   Один солдат говорит:
   — Все должны были знать, что это невозможно.
   Другой говорит:
   — Местные знают. Пробуют перейти границу только приезжие.
   Сержант говорит:
   — Ладно, пошли через дорогу, к тому кретину. Может, он что знает.
   Лукас входит в дом. Садится на угловую скамью в кухне. Он режет хлеб, достает бутылку вина и головку козьего сыра. Раздается стук в дверь. Входят сержант и один из солдат.
   Лукас говорит:
   — Я ждал вас. Садитесь. Хотите вина и сыра?
   Солдат говорит:
   — Не откажусь.
   Он берет хлеба и сыра, Лукас наливает вина.
   Сержант спрашивает:
   — Вы нас ждали? Почему?
   — Я слышал взрыв. После взрывов всегда приходят ко мне и спрашивают, не видел ли я кого-нибудь.
   — А вы никого не видели?
   — Нет.
   — Как всегда.
   — Да, как всегда. Никто не предупреждает меня о том, что хочет перейти границу.
   Сержант смеется. Он тоже берет себе хлеба и сыра:
   — Может быть, вы видели кого-нибудь здесь или в лесу?
   — Я никого не видел.
   — А если б видели, то сказали?
   — Если я скажу «да», вы мне поверите?
   Сержант опять смеется:
   — Интересно, почему вас называют кретином?
   — Мне тоже интересно. Я просто страдаю нервным расстройством, из-за перенесенной в детстве, во время войны, психической травмы.
   Солдат спрашивает:
   — Что? Что он говорит?
   Лукас объясняет:
   — Голова у меня немного не в порядке от бомбардировок. Это случилось со мной в детстве.
   Сержант говорит:
   — Очень вкусный у вас сыр. Спасибо. Пройдемте с нами.
   Лукас идет за ними. Сержант указывает на тело и говорит:
   — Вы знаете этого человека? Вы его встречали раньше?
   Лукас смотрит на изуродованное взрывом тело Отца:
   — Он совершенно обезображен. Сержант говорит:
   — Можно опознать человека и по одежде, по обуви, даже по рукам и волосам.
   Лукас говорит:
   — Я вижу только, что он не из нашего города. Одежда у него нездешняя. У нас в городе никто так хорошо не одевается.
   Сержант говорит:
   — Большое спасибо. Это мы и сами поняли. Мы тоже не кретины. Я вас спрашиваю, не встречали вы его где-нибудь?
   — Не встречал. Нигде. Но я вижу, что у него вырваны ногти. Он сидел и тюрьме.
   Сержант говорит:
   — В наших тюрьмах не пытают. Странно то, что у него совершенно пустые карманы. Нет ни фотографии, ни ключа, ни бумажника. Однако у него должен был быть паспорт или даже пропуск, чтобы въехать в погранзону.
   Лукас говорит:
   — Наверно, он их оставил в лесу.
   — Я тоже так думаю. Он не хотел, чтобы его опознали. Интересно, кого он таким образом оберегал? Если вы случайно, собирая грибы, что-нибудь обнаружите, вы ведь скажете нам, правда, Лукас?
   — Можете на меня рассчитывать, сержант.
 
   Лукас садится на садовую скамейку, упирается затылком в белую стену дома. Солнце слепит. Он закрывает глаза:
   — Как теперь жить?
   — Как раньше. По-прежнему вставать утром, ложиться вечером и делать все, что нужно делать в жизни.
   — Так будет долго.
   — Может быть, всю жизнь.
   Лукас просыпается от рева животных. Он встает и идет заниматься скотиной. Он кормит свиней, кур, кроликов. Он идет за козами на берег реки, приводит их домой, доит. Приносит молоко на кухню. Он садится на угловую скамью и сидит там до темноты. Тогда он встает, выходит из дома, поливает сад. На небе полная луна. Вернувшись в дом, он съедает немного сыра, пьет вино. Он высовывается из окна на улицу, его рвет. Он убирает со стола. Входит в комнату Бабушки, открывает окно, чтобы проветрить. Садится перед трюмо, смотрит на себя в зеркало. Через некоторое время Лукас открывает дверь своей комнаты. Смотрит на большую кровать. Закрывает дверь и уходит в город.
   На улицах пусто. Лукас идет быстро. Он останавливается перед открытым и ярко освещенным окном. Это кухня. Семья ужинает. За столом сидят мать и трое детей. Два мальчика и девочка. Они едят картофельный суп. Отца нет. Может быть, он на работе, или в тюрьме, или в лагере, или, может быть, не вернулся с войны.
   Лукас проходит мимо шумных кабачков, где еще не так давно он играл на гармонике. Он не заходит внутрь, а идет дальше. Он идет по неосвещенным улицам замка, потом по темной улочке, которая ведет к кладбищу. Он останавливается перед могилой Дедушки и Бабушки.
   Бабушка умерла в прошлом году от второго удара.
   Дедушка умер давно. Жители города говорили, что его отравила жена.
   Отец Лукаса умер сегодня, пытаясь перейти границу, и Лукас никогда не узнает, где его могила.
   Лукас возвращается домой. С помощью веревки он залезает на чердак. Наверху соломенный тюфяк, старое армейское одеяло, сундук. Лукас открывает сундук, берет оттуда толстую школьную тетрадь, пишет несколько фраз. Потом закрывает тетрадь и ложится на тюфяк.
   Над ним, освещенные проникающим в чердачное окно светом луны, качаются на столбе скелеты Матери и младенца. Мать и младшую сестру Лукаса убило снарядом за несколько дней до конца войны, в саду возле Бабушкиного дома.
 
   Лукас сидит на садовой скамейке. Его глаза закрыты. Перед домом останавливается конная повозка. Иозеф, огородник, входит в сад. Лукас смотрит на него:
   — Что вам нужно, Иозеф?
   — Что мне нужно? Сегодня рыночный день. Я ждал вас до семи часов.
   Лукас говорит:
   — Простите меня, Иозеф. Я забыл, какой сегодня день. Если хотите, можно быстро погрузить товар.
   — Вы что, смеетесь? Теперь два часа дня. Я не хочу вас отвлекать, я просто спрашиваю, хотите ли вы, чтоб я, как раньше, продавал ваш товар. Не хотите — так и скажите. Мне все равно. Я это для вас делаю.
   — Конечно, Иозеф. Просто я забыл, что сегодня рыночный день.
   — Вы не только сегодня про это забыли. Вы и на прошлой неделе забывали, и на позапрошлой.
   Лукас говорит:
   — Три недели? Я не заметил. Иозеф качает головой:
   — Что-то с вами не то. Куда вы деваете овощи и фрукты три недели подряд?
   — Никуда. Но я поливал огород каждый день, кажется.
   Иозеф обходит дом, идет в сад. Лукас идет за ним. Огородник наклоняется над грядками и ругается:
   — Ах, чтоб тебе, Господи!… Вы все загубили! Смотрите, помидоры засохли, фасоль переросла, огурцы пожелтели, клубника вся черная! Вы что, с ума сошли? Так сгноить товар! Да вас за это повесить, расстрелять мало! Горох у вас в этом году погиб, все абрикосы тоже. Яблоки и сливы еще можно спасти. Давайте ведро.
   Лукас приносит ведро, и Иозеф начинает собирать яблоки и сливы, упавшие на землю. Он говорит Лукасу:
   — Берите другое ведро и собирайте все гнилье. Может, свиньи съедят. Черт побери! А скотина?
   Иозеф бросается на задний двор, Лукас за ним. Иозеф вытирает лоб и говорит:
   — Слава Богу, не подохли. Дайте-ка вилы, я тут приберу. Просто чудо, что вы не забыли кормить скотину!
   — Они не дают о себе забыть. Как только они проголодаются, начинают реветь.
   Иозеф работает несколько часов подряд, Лукас помогает ему, выполняет его приказы.
   Когда солнце начинает садиться, они идут на кухню.
   Иозеф говорит:
   — Черт подери! Никогда не встречал подобного запаха. Что это так воняет?
   Он оглядывается, замечает большой чан с козьим молоком:
   — Молоко скисло. Вынесите его вон, вылейте в реку.
   Лукас делает как сказано. Когда он возвращается, Иозеф уже проветрил кухню и вымыл кафельный пол. Лукас спускается в погреб, возвращается с бутылкой вина и куском сала.
   Иозеф говорит:
   — К этому нужен хлеб.
   — У меня нет хлеба.
   Ничего не говоря, Иозеф встает и идет к повозке за хлебом.
   — Держите. Я купил его на рынке. Теперь мы сами не печем хлеба.
   Иозеф ест и пьет. Он спрашивает:
   — Вы ничего не пьете? И не едите. Что происходит, Лукас?
   — Я устал. Не могу есть.
   — От вас остались кожа да кости, под загаром одна бледность.
   — Ничего. Все пройдет.
   Иозеф говорит:
   — Я чувствовал, что в голове у вас что-то не так. Тут не обошлось без юбки.
   Лукас говорит:
   — Юбка здесь ни при чем.
   Иозеф подмигивает:
   — Ну, я знаю, что такое молодость. Только жаль, что такой красивый парень, как вы, так расстраивается из-за девушки.
   Лукас говорит:
   — Девушки здесь ни при чем.
   — Тогда что же?
   — Не знаю.
   — Не знаете? Значит, надо пойти к врачу.
   — Не беспокойтесь из-за меня, Иозеф, все обойдется.
   — Обойдется, обойдется. Сам запустил огород, сгноил молоко, не ест, не пьет и думает, что так можно и дальше.
   Лукас не отвечает.
   Перед тем как уйти, Иозеф говорит:
   — Слушайте, Лукас. Чтоб вы больше не забывали про рыночный день, я буду вставать на час раньше, приходить к вам и будить вас, потом мы вместе погрузим овощи, фрукты и птицу на продажу. Идет?
   — Да, спасибо, Иозеф.
   Лукас дает Иозефу еще бутылку вина и провожает его до повозки.
   Стегнув лошадь, Иозеф кричит:
   — Берегитесь, Лукас! Любовь иногда доводит до смерти.
   Лукас сидит на садовой скамейке. Его глаза закрыты. Когда он открывает глаза, то видит девочку, которая качается на ветке старой вишни.
   Лукас спрашивает:
   — Что ты здесь делаешь? Кто ты?
   Девочка спрыгивает на землю и начинает теребить розовые бантики на концах своих косичек:
   — Тетя Леони просит вас пойти к господину кюре. Он совсем один, потому что тетя Леони не может больше работать, она лежит дома и не встает, она слишком старая. У мамы нет времени ходить к господину кюре, потому что она работает на фабрике, и папа тоже.
   Лукас говорит:
   — Понятно. Сколько тебе лет?
   — Точно не знаю. Когда в последний раз у меня был день рождения, было пять, но это было зимой. А теперь уже осень, я могла бы пойти в школу, если б родилась пораньше.
   — Уже осень!
   Девочка смеется:
   — А вы не знали? Уже два дня как осень, хотя кажется, что еще лето, потому что тепло.
   — Какая ты умная!
   — Да. У меня есть старший брат, он меня всему учит. Его зовут Симон.
   — А тебя как зовут?
   — Аньес.
   — Красивое имя.
   — Лукас тоже красивое. Я знаю, что вы Лукас, потому что тетя мне сказала: «Иди к Лукасу, он живет в последнем доме, напротив пограничников».
   — Пограничники тебя не остановили?
   — Они не видели. Я прошла за домом.
   Лукас говорит:
   — Я хотел бы иметь такую сестричку, как ты.
   — А у тебя нет?
   — Нет. Если б у меня была сестричка, я бы сделал ей качели. Хочешь, я сделаю тебе качели?
   Аньес говорит:
   — У меня дома есть качели. Но лучше качаться на чем-нибудь другом. Так интересней.
   Она подпрыгивает, хватается за толстую ветку вишневого дерева и, смеясь, качается на ней. Лукас спрашивает:
   — Тебе никогда не бывает грустно?
   — Нет, потому что если я от чего-нибудь расстроюсь, то от другого сразу утешаюсь.
   Она спрыгивает на землю.
   — Вам надо скорее идти к господину кюре. Тетя мне говорила вчера и позавчера, и раньше еще, но я все дни забывала. Она будет меня ругать.
   Лукас говорит:
   — Не бойся. Я сегодня схожу.
   — Ну ладно, тогда я пошла домой.
   — Останься еще немного. Ты хочешь послушать музыку?
   — Какую музыку?
   — Увидишь. Иди сюда.
   Лукас берет девочку на руки, входит в комнату, сажает ребенка на кровать, ставит на старый граммофон пластинку. Он слушает, сидя на полу возле кровати, положив голову на руки.
   Аньес спрашивает:
   — Ты плачешь?
   Лукас мотает головой. Она говорит:
   — Мне страшно. Мне не нравится эта музыка.
   Лукас берет в руку ногу девочки и сжимает ее. Она кричит:
   — Мне больно! Отпусти!
   Лукас разжимает пальцы.
   Когда пластинка кончается, Лукас встает и переворачивает ее. Девочка исчезла. Лукас до захода солнца слушает пластинки.
 
   Вечером Лукас наполняет корзину овощами, картошкой, яйцами, сыром. Он убивает курицу, ощипывает ее, наливает молока и берет бутылку вина.
   Он звонит в дверь приходского дома, но никто не открывает. Он входит с черного хода, там не заперто, оставляет корзину на кухне. Он стучит в дверь комнаты кюре и входит.
   Кюре, высокий худой старик, сидит за письменным столом. При свете свечи он играет сам с собой в шахматы.
   Лукас придвигает стул к письменному столу, садится напротив старика и говорит:
   — Простите меня, святой отец.
   Кюре говорит:
   — Я постепенно отдам вам все, что брал в долг, Лукас.
   Лукас спрашивает:
   — Я давно не приходил?
   — С начала лета. Вы не помните?
   — Нет. Кто вас кормил это время?
   — Леони каждый день приносила мне немного вина. Но она уже несколько дней болеет.
   Лукас говорит:
   — Прошу у вас прощения, отец мой.
   — Прощения? За что? Я не платил вам много месяцев подряд. У меня нет денег. Церковь отделена от государства, и мне больше не платят за работу. Я должен жить пожертвованиями верующих. Но люди боятся преследований за посещение церкви. К службе ходят лишь несколько бедных старых женщин.
   Лукас говорит:
   — Я не приходил не из-за того, что вы мне задолжали. Все хуже.
   — Как это хуже?
   Лукас опускает голову:
   — Я о вас совершенно забыл. Я забыл про свой огород, про рынок, молоко, сыр. Я даже забыл про еду. Несколько месяцев я спал на чердаке, мне было страшно войти в спальню. И только сегодня, когда ко мне пришла маленькая девочка, племянница Леони, у меня хватило смелости туда войти. Она напомнила мне о долге по отношению к вам.
   — Нет никакого долга, вы мне ничем не обязаны. Вы продаете свой товар, он дает вам средства к существованию. И если я не могу вам заплатить, естественно, что вы перестали поставлять мне продукты.
   — Повторяю, дело не в деньгах. Поймите меня.
   — Объяснитесь. Я вас слушаю.
   — Я не знаю, как жить дальше.
   Кюре встает, берет лицо Лукаса в свои ладони:
   — Что с вами случилось, дитя мое?
   Лукас качает головой:
   — Мне нечего вам сказать. Это как болезнь.
   — Понимаю. Что-то вроде душевного недуга, вызванного ранимостью вашего возраста, а может быть, и вашим непомерным одиночеством.
   Лукас говорит:
   — Может быть. Я сейчас приготовлю ужин, и мы вместе поедим. Я тоже давно не ел. Когда я пробую есть, меня рвет. Может быть, вместе с вами у меня получится.
   Он идет в кухню, разводит огонь, ставит варить курицу с овощами. Он накрывает на стол, открывает бутылку вина.
   Кюре приходит в кухню:
   — Повторяю вам, Лукас, мне больше нечем платить вам.
   — Надо же вам есть.
   — Да, но и пировать ни к чему. Хватило бы нескольких картофелин и горсти кукурузы.
   Лукас говорит:
   — Вы съедите то, что я вам принес, и не будем больше говорить о деньгах.
   — Я не могу этого принять.
   — Легче давать, чем принимать, не правда ли? Гордыня — грех, отец мой.
   Они молча едят. Пьют вино. Лукаса не рвет. После ужина он моет посуду. Кюре возвращается к себе в комнату. Лукас заходит к нему:
   — Теперь мне пора уходить.
   — Куда вы?
   — Пойду бродить по улицам.
   — Я мог бы научить вас играть в шахматы.
   Лукас говорит:
   — Не думаю, что я смогу заинтересоваться этой игрой. Она сложна и требует большой сосредоточенности.
   — Попробуем.
   Кюре объясняет игру. Они начинают партию. Лукас выигрывает. Кюре спрашивает:
   — Как вы научились играть в шахматы?
   — По книгам. Но сейчас я в первый раз играю по-настоящему.
   — Вы еще придете сыграть в шахматы?
   Лукас приходит каждый вечер. Кюре делает успехи, партии становятся все интереснее, но выигрывает по-прежнему Лукас.