Видел Апейка, что и зажиточные и бедняки не все были на одну колодку. Были среди зажиточных богатеи-кулаки, пиявки, что только и жили чужой кровью, чужим потом, а были и такие, где достаток приобретался тем, что семья вся - из подросших, работящих девчат и парней, которыми правит суровый, беспощадный командир - отец. Отец-монарх, отец-каторжник, командир каторжной команды. Были и такие, у которых только числилось земли больше, чем у других; но потому, что земля их желтела песочком, зажиточные такие в действительности напоминали голых королей.
   Были и такие, у которых за черными, покосившимися стенами, за слепыми оконцами, заткнутыми онучами, таились богатство и хищность, о которых никогда бы не подумал: полная кулацкая держава под ободранной, нищенской стрехой!
   А другого готовы были зачислить в кулаки только потому, что хата у него видная на все село: вылез, поставил всем на зависть, бросается всем в глаза своими хоромами; а в тех хором-ax вечно голодные дети - все богатство!
   Не близнецами были, видел Апейка, и те, кого объединяли одним понятием - беднота. За тем общим, хорошо знакомым обличием голытьбы и голодности, которое объединяло всех, видел Апейка разницу судеб и причин: бедные от бедности земли - что ты выжмешь из того песочка ил и болота! - от нехватки тягла: попробуй развернись без коня! - оттого,
   что больны кормильцы; оттого, что несчастья - неизвестно за какие грехи - сыплются; оттого, что ртов детских полно в хате: все дай да дай, а помощи никакой! Были бедняки, что всегда в работе, в хлопотах, и бедняки, что чесались и то с ленью; были вечно трезвые и вечно пьяные. Были такие, что Апейка загодя мог бы поручиться - в колхозе опорой станут, колхозное хозяйство на таких держаться будет; а были и такие - Апейка это так же хорошо видел, - что не порадуется колхоз, приобретя: трутень, прихлебатель, бедностью своей похваляться будет, как билетом на бесплатную поездку в рай...
   Что правда, то правда: были в болотной да лесной стороне, в которой Апейке выпало работать с людьми, тихие, покладистые, именно такие, какими полешуков показывали миру старые сочувственные книги; но были и совсем иные, неизвестно почему не ворвавшиеся в книги: не кроткие, а горластые, задиристые даже; были робкие, что дрожали перед всем, и ухари, которые не страшились ни черта, ни бога. Были ужасающие темень и дикость, но сколько встречал в глухомани своей Апейка таких теток и дядек, что хоть не умели расписаться и весь век копались на своих богом забытых островках, а были настоящими мудрецами. Хоть, казалось, должен привыкнуть - встречал таких не единицы: чуть не в каждом селе встретить можно такого, - каждый раз восхищался глубиной, четкостью суждений, широтой мысли не известных нигде, кроме своего села, философов. Не мог не удивляться, как можно иметь такой ясный, богатый ум при извечной, до изнеможения, работе, при многовековой дикости.
   Он любил болотных мудрецов. У Апейки была неодолимая слабость: побеседовать с таким философом, задеть, вызвать на спор, затеять дискуссию; у каждого из них были свои суждения, свои доводы, свои сомнения, - сколько здесь можно было услышать интересного и поучительного ему, уже немало повидавшему на свете!..
   В одном, может, большинство людей, с которыми доводилось встречаться, походили друг на друга: в том, как относились ко всему, что говорили им. Даже Апейка, свой человек, чувствовал неизменно: у земляков его нет избытка доверчивости. Они слушали Апейку; родственный им, он умел говорить с ними, знал, как подойти. Его слушали и охотно, даже очень охотно, кивали, соглашались. Однако почти каждый, слушая, кивая, ощущал Апейка, не забывал никогда притом просеивать все через свое очень частое, бдительное сито.
   В каждом селе, да и почти в каждой хате - крестьяне в этом были убеждены еще больше Апейки - жили чем-нибудь выдающиеся люди. В одной хате славился на все село пасечник, который так постиг пчеловодческое дело, что разговаривать с пчелами умеет; в другой - удивительный грибник, проникший во все грибные тайны, всегда приносивший грибов больше других; в третьей слава сияет над охотником: мало того, что волков да рысей перебил неисчислимо, с закрытыми глазами в уток попадает из ружья; этот знает такие секреты рыболовства, что другим и не снилось; тот - такой выдумщик, что, как сочинит, животы надорвете; тот - так споет, что за сердце хватает; тот - сказочник, тот - балалаечник, тот плясун! А сколько мастеров косить, копнить, стога метать, жать, молотить, веять! Печь хлебы, стряпать кушанья; колоть кабанов, резать телят! Прясть, ткать, отбеливать холсты! Пилить дрова, плести лапти! Много в чем есть человеку показать свою сноровку, свой талант!..
   Тысячами самых разных, путаных, иной раз, казалось бы, неожиданных узлов вязала неутомимая жизнь человеческие взаимоотношения. Пестрый, дерзко красочный шел перед Апейкиными глазами мир; мир не застывших, простеньких, черно-белых существ, а мир сложных, не подвластных схемам, с различными, порой противоречивыми чертами, стремлениями, чувствами людей; живых людей.
   Апейка жил в этом мире: среди противоречий, путаницы, загадок. Он не умел - и не мог - жить среди выдуманных, кому-то удобных существ; ему не позволяли этого ни его место в жизни, ни характер его: ежедневно, ежеминутно небезразличным сердцем ощущал он живую беду, живые надежды! Ему судьбой самой надо было отвечать живым, советовать живым, развязывать бесчисленные узелочки и узлы.
   И надо сказать, он не роптал, он даже доволен был- с таким богатством интересно жить! Живя с такими, понимаешь, что ты нужен им, нужен делу; понимаешь, что не даром хлеб трудовой ешь.
   3
   Наступила пора, всегда особенно волновавшая Апейку, - осень. Он заметил ее приближение издали, с жатвы, - когда солнце подымалось еще высоко и от жары в иные дни млели деревья, бабки и недожатые полосы, огороды за плетнями.
   Приближение ее радовало хорошей погодой: поля дружно оголялись, зеленели только полосы с картошкой. Дороги полнило трудовое оживление: где бы ни был - скрипели возы, двигались к селу, по загуменным дорогам, втискивались в распахнутые гуменные ворота. Не только в холодноватых гумнах, а и на горячих пригуменьях пахло житом, ячменем, овсом; там и тут ряды снопов опоясывали темные гумна: снопы сушили. Кое-где перестукивались уже цепы.
   Осень досчитывала летние плоды. Что ж, Апейка не имел причин быть недовольным этими плодами. Оно было не пустое, не лентяйское - можно уже сказать - минувшее лето.
   Как и в прошлые годы трудными, неодолимыми заботами отягощали дороги; надо было, как и в прошлые годы, пользуясь тем, что болота подсыхают, что среди лета есть немного свободного времени, подправлять гребли, чинить, настилать мосты. Дороги были вечной бедой: хоть немало з-а минувшие годы подправили, хлопот хватило и на это лето; хватит и еще, может быть, не на один десяток лет. Повозиться пришлось немало, однако старания, что ни говори, не пропали зря: еще две гребли новые - в самую топкую глухомань.
   Подсыпали, подладили несколько старых, перебрали щербатые, проломанные мосты, построили новые. Можно, не хвалясь и не прибедняясь, сказать: кое-что сделали. Конечно, до порядка еще далеко, дороги еще во многих местах режут без ножа, а все ж кое-что сделали. Сделали.
   Первого сентября школьный звонок позвал малышей в три новые школы; Апейка в тот сентябрьский день попал в одну из них, в Мокром: сам видел, сколько радости-утехи было у родителей и детей. Все село, старые и малые сошлись как на праздник; занятия долго не могли начать, потому что каждой матери, каждому отцу хотелось посмотреть, как будут его сын или его дочь учиться. Потом разошлись, правда, по полосам, по гумнам, но вечером, если бы не Апейка, споили б на радостях застенчивого учителя, единственного пока на всю школу. Чувствовался настоящий праздник, и Апейка не удивлялся: раньше надо было тащиться в школу за целых семь километров, да почти сплошь лесом, по неисчислимым лужам, что и летом не высыхали, через болото за Куренями.
   И лес там большей частью черный, непролазный, полный всякого зверья и гадов... В самих Юровичах - здесь были и Апейкин замысел и его руководство - построили интернат для детей из дальних сел: школ второй ступени в районе не густо, пока что полная - только одна; так вот и пусть будет постоянный приют всем, кто желает идти из болот к свету.
   Пусть будет теплый угол и крыша до школы и после школы; не всякому отцу есть на что нанять их в местечке. Апейка радовался, гордился даже, как особым достижением, что в этом году школы будут не только с топливом: дровами удалось обеспечить школы неплохо, детям не придется мерзнуть в холодных классах; в этом году во всех школах будут для детей горячие завтраки - хлеб и чай с сахаром! Во всех школах теперь есть котлы или бачки - кипятить чай. Есть хлеб и есть сахар. Это уже нечто от будущего, это уже, можно сказать, признаки социализма!..
   Теперь, когда осень видна не по отдельным приметам, а властвует всюду, безраздельно, можно уже свалить с души тревогу за урожай. И налило все, и поспело, и убрали с поля, - за все зерновые можно быть спокойным: и за жито, и за ячмень, и за овес. То, прошлое лето было неудачное: зерновые уродили плохо; что вымокло с весны, а что погорело; и людям не хватило, и перед государством в долгу остались - не выполнили поставок. Была тяжелая осень: в тревоге за людей, с неприятностями сверху за невыполненнцй план; и еще более тяжкая зима и весна. Люди в некоторых селах примешивали в муку желуди, пекли хлеб из желудевого теста; не одной семье, нескольким се,лам угрожал голод; надо было помогать, спасать изо всех сил. Помогали и спасали: взяли из богатейших сел, выжали из кулаков. Кое-чем, спасибо ему, помог округ. После всех этих бед. особенно неспокойными были весна и лето; оттогб и особенно радостно, что не подвели: урожай в этом году неплохой. Жизнь должна наладиться. Теперь беспокойство только о картошке: чтоб с нею все было хорошо...
   Осень пока - не придумаешь лучшей. Золото, не осень.
   Дни как один солнечные, ласковые, необыкновенно чистые: все вокруг волнует удивительной ясностью. Все окутано млеющим величавым покоем белесое небо, далекие и близкие леса, травы при дорогах; всем этим, небом и землей, природа будто говорит: я поработала немало, наусердствовалась за весну и лето и вот хочу понежиться в покое. Она, может, и имеет праведна покой, а людям не до него, не до отдыха. Люди полны забот, извечной осенней устремленности...
   Постукивают цепы в тысячах гумен - за полями, за борами и кустарниками, -за чащобами болотных камышей и осок. Постукивают в дневной ясности и в черные, с первым дыханием холода ночи - при свете "летучих мышей". Звенят и днем и ночью еще немногие колхозные молотилки: днем - тоньше, как бы прозрачнее, ночью - басовитей. Гудение их еще не всюду привычно и потому веселит особенно: оно - как новая и очень звонкая мелодия в давней песне осени.
   Люди ночами, при свете фонарей, и на своих гумнах и около молотилок выглядят необычными. На стрехи, на скирды, на поля фонари отбрасывают огромные тени; от теней этих людские руки с цепами, с вилами - будто руки великанов, сами люди кажутся великанами. Может быть, они и есть великаны: из ночи в ночь, до рассвета бьют цепы, гомонят молотилки; люди работают не щадя сил, до изнеможения. Теперь самое главное - хлеб. Хлеб нужен им, нужен городам, нужен армии; в хлебе - жизнь народа, могущество страны, которая строит пятилетку. Хлеба этот район даст не много - только несколько капелек в хлебное море, но и они - не лишние. Страна живет не легко, не роскошно - каждая капля на учете.
   Первыми в округе были красные обозы из их Юровичского района. Один обоз повел в Калинковичи, на станцию, новый секретарь райкома Башлыков, с другим в неблизкую дорогу, в Хвойники, отправился Апейка. Апейка вел обоз из сел, расположенных ближе к Хвойникам.4 Собирались на шляху; возы шли к шляху по греблям, по мостам, по полевым дорогам; с окованных ободьев стекала то рыжая торфяная, то белая, как мука, дорожная пыль. По шляху двинулись вместе: возы с мешками зерна ползли по песчаным колеям, меж старых и шумных берез, через села и мимо сел, мимо хат, поодаль от ветряков, что не спеша поворачивали крыльями. Ехали под марши и полечки куреневского гармониста Алеши, под песни возчиков, среди которых особенно усердствовал Миканор; когда же гармонисты и возчики смолкали - под долгий задумчивый гомон телефонных про"
   водов. Только флаг на переднем возу все время огнисто ходил под ласковым теплым ветром.
   С полечками да кадрилями прогремели колесами по мостовой главной улицы местечка, вдоль болот, выбрались в строгий, хвойник далекой станции. Запыленные, усталые, с обессиленными конями, но говорливые, голосистые...
   Про эти обозы писали потом в газетах. Это было событием не только для района, но и для округа и, можно сказать, для республики. Башлыков чувствовал себя тогда героем: обозы эти как бы прогремели о том, какой руководитель, какого полета приехал в район. И надо сказать, что для обозов этих он немало потрудился, так что начальный этот его триумф был вполне заслуженным. Но, как и случалось не раз в прошлые годы, начав первыми, завоевав шумную славу республиканского масштаба, всю эту славу вскоре потеряли, позорно отстали - несмотря на все старания секретаря райкома и к его большому огорчению. Апейка, конечно, также сожалел, что заготовки затягиваются, но он относился к этому спокойнее: был и характером более сдержан, и о славе не так беспокоился, и, главное, принимал то, что случилось, как пока неизбежную беду. Все же беда эта и его мучила: дороги резали, принуждали тратить впустую столько времени и сил! Если б мог подсчитать кто-либо, сколько потеряно их за все годы; сколько поломано одних телег, замордовано коней! Во всем районе ни одной версты железной дороги, ни одной станции. Половина деревень направляется на станцию в один соседний район, другая - в другой. И как ни выгадывай, и в одну и в другую сторону меньше тридцати - сорока, а коекому и пятидесяти километров не выходит. Здесь, как ни старайся, даже если обозы будут скрипеть не только днем, а и ночью до утра, все равно не управишься Все равно район отстанет..
   В такие дни Апейка нетерпеливо думал о том близком и далеком времени, когда и пo их лесным да полевым дорогам запылят автомашины Это было одно из самых дорогих его желаний, с хорошими дорогами да машинами, был он уверен, глухая сторона их очень скоро изменит свое обличие, станет краем богатства и культуры Машины, считал он, скоро разгонят застоялую, дикую тишину, радостно понесут в деревни добрые и щедрые дары городов Пока же, не первый год, он недовольно посматривал на реку вдоль района более полдесятка пристаней - почему бы не организовать хотя бы вывозку поставок по реке, на баржах Уже не раз говорил, добивался в округе, в Мозыре; оттуда писали, звонили в Минск, в Киев - в управление пароходства; ничего не добились, - не было барж и буксиров.
   Не успели вывезти и половины зерна - подоспела картошка. Все ринулись на поле - копать, выбирать. По сторонам всех дорог, на всех полосках, уже не зеленых, рыжих - картофельная ботва сникла, посохла давно, озабоченные люди: и старики, и дети - все, кто может работать.
   Выбирают картошку, сносят в кучи или в коши на возах.
   Над полем, над дорогою - изо дня в день - ласковая солнечность. Дни погожие, как на заказ. Чистые и очень тихие: голоса как бы звенят, но тихо. Всюду плавает паутина бабьего лета. Паутиной оцеплены жесткие кусты картофельной ботвы, трава при дороге; цепляется она за ноги, за крылья таратайки. В конской гриве тоже паутина. И спокойная, мудрая грусть надо всем. И пахнет дымом: там и тут на поле белые дымы - жгут сухую ботву. Пекут картошку - радость малышам, и греются старшие: земля уже не летняя, зябнут руки. Днем еще тепло, а ночи - волглые, отяжелелые, и утрами на ботве, на траве - белые махры инея.
   Ползут и ползут полем возы с лозовыми кошами. Возы с кошами в поле, на дорогах, на пригуменьях. У гумен почти в каждом дворе насыпают бурты укрывают картошку от зимних холодов. Большие, длинные, что коровники, бурты сооружают при колхозных дворах. Длинные бурты эти еще в новинку, как и сами колхозные коровники.
   Идут возы с кошами к большим районным дорогам, по шляхам с березами и вербами, с телефонными столбами.
   Половина возов - в один район, половина - в другой. На станциях снова людно и суматошно: съезжаются, теснятся десятки, сотни возов. Храпят и ржут кони, порой завязывается ругань, готова начаться драка: каждому хочется пробиться к весам скорее. Снова Апейку тревожит вывозка: медленно идет она. Из округа ж - каждый день звонки, запросы: как с заготовками, как с планом? Напоминания, что картошка - Ленинграду и Москве; накачки подводите округ! Будто он виноват, будто все оттого, что он не желает или недостаточно желает, чтоб лучше было! И вот ведь хотя не виноват, хотя знаешь - нет на тебе вины, а ходишь уже будто виноватый: говоришь уже в колхозах, в сельсоветах, в деревнях неспокойно. Сам уже подгоняешь и сам накачки даешь, хотя часто и видишь, что все это не нужно.
   Беспокойство, горячка - нервы не выдерживают. Выдержки, деловитой сосредоточенности не хватает.
   А может, это происходит и оттого, что он чувствует: тишина эта осенняя - не такая кроткая, как может показаться, обманчивая. Нередко встречают в селах холодные, недобрые взгляды. Нередко люди прячут взгляды - прячут души. Заметив его вблизи, спешат отойти подальше. И на собрания вечерами нелегко созывать, долго собираются и не все. Ползут недобрые слухи, что в этом году твердые задания будут не только кулакам, а и середнякам, даже маломощным. Что не обминут потом и бедняков, у которых будет что взять. Что выгребать будут все, дочиста, что повезут все в город - рабочим и партейным. Не в одном селе слышал он: кулаки шепчутся, сговариваются, готовы поднять голову.
   Харчев сказал: есть сведения о том, что готовится заговор.
   Не тихая, совсем не тихая эта золотая, осенняя тишина.
   И в эту осень - как и в прошлые - натыкаешься на попытки уклониться от сдачи обязательных поставок. Как и в прошлые годы, кое-где пробуют припрятывать зерно и картофель. Отговорка всюду одна: налоги не под силу, сдавать нечего. Ни уговоры, ни угрозы часто не помогают. Приходится организовывать активистов. С их помощью нашли не один тайник, реквизировали припрятанные зерно и картофель. На тех, кто хотел уклониться от налогов, обмануть, оформили несколько дел, передали в суд. Пятерых, наиболее злостных, посадили даже.
   Работа председателя райисполкома - не для беленьких рук. Это только со стороны кажется, что работа его чистая и легкая: таратайка с кожаным сиденьем, возница Игнат, свой кабинет в районной столице. Президиумы за столом с красным сукном, слава и власть. Работа председателя райисполкома - это работа того строителя гати, который первым идет и в воду и в хлябь, первым рубит заросли, прокладывает дорогу и в поле и через болото. Работа бойца и маленького - отделенного - командира, который вместе с секретарем райкома, без отговорок, головой своей, сердцем отвечает за все, что делается в районе. В такое сложное время...
   И радость, и беспокойство всегда в сердце: и днем, и вечером, и ночью. И в селах, и в местечке, и в дороге. Потому он и в дороге так часто, по селам, - нет никогда покоя.
   Радость неизменно с заботами. Радость - веселый, звончатый гул колхозных молотилок приглушил мерное постукивание цепов уже не в одном и не в двух селах. В каждом сельсовете меж тесной беспорядочности никчемных полосок - широкие, вольные просторы колхозных владений. Они стали шире за год. Косые ряды пахарей, один за другим, идут колхозными полями, борозда за бороздой, оставляют позади влажную свежесть пахучей земли - готовят к новому колхозному севу. Не тольнЬ пахари с лошадьми - неутомимые тракторы, попыхивая синим дымком, говорливо, по-молодому резво идут, как новые труженики, зачинатели новых, знаемых пока только в мечтах времен. За гумнами, за крайними огородами, при дорогах растут непривычно просторные дворы с длинными сараями и амбарами. Их собирают из старых амбаров и гумен, для них привозят из лесу смолистые сосны: хорошо тогда пахнет свежей смолою по колхозным дворам!
   Колхозов пока не много. Десять в районе - как островки среди болота. Однако беда не только в том, что их мало, - почти в каждом мало народу. И что еще хуже - мало порядка. Мало колхозных построек: скот в большинстве по всему селу, по разным хлевам. Строительство идет слабо.
   Техники очень мало. И люди не всегда старательно трудятся. Как бы оглядываясь назад. Сознательности не хватает. И агитация не всегда доходит. Неизвестно, как заинтересовать, зажечь их. Многое еще неизвестно; и чем дальше, чем шире разворачивается колхозное дело, тем больше этих загадок. Но главное - как добиться, чтобы люди старались, чтоб работали от всей души; чтоб любили и землю, и коней общих, как любят свое, единственное!..
   Много забот и волнений было у Апейки. Но за всем важным и мелким неизменно чувствовал он приближение больших перемен. Дыхание этих больших событий чувствовалось все шире и сильнее по мере того, как уходила осень, приближалась зима.
   4
   Другая часть жизни Апейки шла в местечке. Здесь неизменно кончались все его скитания по району.
   Здесь был, на той стороне, что ближе к хвойнику, к Припяти, его дом. Точнее - половина дома, в которую он вселился по праву председателя райисполкома. Здесь была жена Вера, были дети: сын его старший, Володя, и щебетунья Ниночка. Возвращаясь за полночь или под утро, он подходил к черному окну, у которого, казалось, снаружи чувствовал теплоту их постелей, теплоту их сна; прислонялся, невольно прислушиваясь к тишине в доме, тихо, радостно стучался. Он слышал осторожный шорох, что сразу отзывался на его стук: Вера просыпалась так быстро, словно и не спала; мгновение видел или угадывал смутное очертание ее лица, приникавшего к стеклу; нетерпеливо перелезал у -стены через забор, прыгал во двор. Слышал с крыльца, как она открывает дверь в сени, как впотьмах идет через сени, звякает задвижкой.
   Тепло любимого человека, тепло родного дома - как чувствовал Апейка их после холода, бесприютности дороги, после чужих деревянных диванов и лавок, после натиска каждодневных забот. Вера льнула к нему, полная молчаливой нежности, да и он чувствовал себя так, будто и не было их, тех восьми лет под одной крышей. В комнате всегда наготове ждала лампа. Впотьмах Вера шуршала спичками; к тому времени, когда Апейка привычно нащупывал крючок и вешал пальто, мягкий желтоватый свет уже отодвигал темноту. Тихая ласковая теплынь струилась в сердце, когда Апейка на цыпочках ступал в неприкрытую дверь, останавливался у кроватей. Ниночка лежала на материной; каждый раз, когда он глядел на нее, веки ее начинали чутко дрожать; нередко она просыпалась, тогда отец шептал что-либо успокаивающее, и она послушно закрывала глаза. Сын спал на отцовой кровати, у другой стены, чаще носом в подушку, так что Апейке обычно были видны только тонкая шея да непослушный вихор на макушке.
   В начале осени он приезжал ежедневно и был в большой тревоге: дочь горела в скарлатине - боялся за нее, боялся за сына, кровать которого тогда переставили в столовую.
   Теперь беда была уже позади: дочка выздоровела и, к счастью, Володьку болезнь обошла. Тревога оставалась разве только как воспоминание о недавнем, как не изжитая еще примесь к радости, от которой радость, может, только чувствовалась острее Отойдя от детей, он садился за стол, осматривался, будто желая без слов узнать, как тут жили, что делали Володина сумка с букварем и тетрадкой на диване, подготовленная - под материнским присмотром - на завтра в школу: сын начал трудовую жизнь, с осени пошел в школу. Апейка еще не совсем привык к этой перемене, - вместе с радостью, когда думает о мальчике, появляется часто сожаление: нелегко малышу!.. Вон там, у порога, коньки - сын катался; отец явственно представил себе, как он, розовощекий, счастливый, ввалился в комнату... Коленки, бока в снегу: падал или дурачился... Ниночкины куклы на гнутом кресле, лоскутки ткани - пеленала, качала куклу перед тем, должно быть, как сама пошла спать. Платьице ее на спинке кресла:
   Вера латала платьице. Новая аккуратная заплатка на Володином пальтишке, что висит у двери, - на локте...
   Они в такие минуты говорили мало. Вера не спрашивала ничего - в эти поздние встречи больше жила заботами: вымок, видно, - дождь вон какой; промерз - мороз вон трещит! .. Сними сапоги, надень сухие носки, перемени белье!..