Последние страницы "Пошехонской старины" написаны слабеющей рукой бойца, умиравшего на месте битвы. В марте Салтыков-Щедрин дописал последнюю главу, а 28 апреля (10 мая н. ст.) 1889 г. он скончался.
   Салтыков-Щедрин оставил большое литературное наследство. Собрание его сочинений - очерки, рассказы, повести, романы, пьесы, сказки, литературно-критические и публицистические статьи, письма - составляет двадцать объемистых томов. Вот неполный перечень названия его произведений, перечень, в котором отдельное заглавие чаще всего обозначает целый цикл взаимно связанных сатирических рассказов: "Губернские очерки", "Невинные рассказы", "Сатиры в прозе", "Признаки времени", "Помпадуры и помпадурши", "История одного города", "Господа ташкентцы", "Дневник провинциала в Петербурге", "Благонамеренные речи", "Господа Головлевы", "Господа Молчаливы", "Убежище Монрепо", "Круглый год", "Письма к тетеньке", "Современная идиллия", "Пошехонские рассказы", "Недоконченные беседы", "Сказки", "Пестрые письма", "Мелочи жизни", "Пошехонская старина".
   Эти произведения принесли Салтыкову-Щедрину заслуженную славу крупнейшего русского и мирового сатирика.
   К числу самых выдающихся творений Салтыкова-Щедрина, созданных после "Губернских очерков", принадлежат антимонархический роман "История одного города", социально-психологический роман "Господа Головлевы", политический роман "Современная идиллия" и сатирические "Сказки". Они дают основное представление об идейно-художественных особенностях творчества писателя.
   2
   "История одного города" (1869-1870) - самое резкое в щедринском творчестве и во всей русской литературе нападение на монархию. Если в "Губернских очерках" Салтыков-Щедрин бичевал провинциальных губернских чиновников и бюрократов, то теперь оп добрался до правительственных верхов. Открыто выступать против них было не только опасно, но и невозможно. Поэтому сатирик прибегнул к сложной художественной маскировке.
   Свое произведение он выдал за найденные в архиве тетради летописцев, будто бы живших в XVIII в., а себе отвел лишь скромную роль "издателя" их записок; царей и царских министров представил в образах градоначальников, а установленный ими государственный режим - в образе города Глупова. Все эти фантастические образы и остроумные выдумки потребовались сатирику, конечно, только для того, чтобы издевательски высмеять царское правительство своего времени.
   Салтыков-Щедрин применил все средства обличения, чтобы вызвать чувство отвращения к деятелям самодержавия. Это достигнуто уже в "Описи градоначальникам", предваряющей краткими биографическими справками подробное описание "подвигов" правителей города Глупова. Постоянное упоминание о неприглядных причинах смерти резко обнажает весь их отвратительный внутренний облик, подготовляя необходимое эмоциональное па-строение читателя. Все градоначальники умирают, как бы следуя народной поговорке "Собаке и собачья смерть", от причин ничтожных, неестественных или курьезных, достойным образом увенчивающих их позорный жизненный путь. Один был растерзан собаками, другой заеден клопами, третий умер "от объядения", четвертый - от порчи головного инструмента, пятый умер от натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ, и т. д. Был еще градоначальник Прыщ, фаршированную голову которого откусил и проглотил прожорливый предводитель дворянства.
   За краткой "Описью градоначальникам" следует развернутая сатирическая картина деятельности наиболее "отличившихся" правителей города Глупова. Их свирепость, бездушие и тупоумие с особой силой заклеймены сатириком в образах двух градоначальников - Брудастого-Органчика и Угрюм-Бурчеева, получивших громкую известность в читательской среде.
   Салтыков-Щедрин превосходно владел приемами художественного преувеличения, заострения образов, средствами фантастики и, в частности, сатирическою гротеска, т. е. такого фантастического преувеличения, которое показывает явления реальной жизни в причудливой, невероятной форме, но позволяет ярче раскрыть их сущность. Брудастый-Органчик - образец такого гротеска. Уподобив голову этого градоначальника примитивному инструменту, который исполнял лишь две пьесы - "раззорю!" и "не потерплю!", сатирик обнажил и представил в убийственно смешном виде всю тупость и ретивость царского сановника.
   Еще более жестоким представителем глуповских властей был Угрюм-Бурчеев - самая зловещая фигура во всей галерее градоначальников. Он не признавал ни разума, ни страстей, ни школ, ни грамотности, допуская только науку чисел, преподаваемую по пальцам. Идеалом человеческого общежития для Угрюм-Бурчеева была пустыня. Он мечтал весь мир превратить в военную казарму, всех заставить маршировать по одной прямой линии, все население разделить на взводы, роты, полки, отдав их под строжайшее наблюдение командиров и шпионов, во всем навести единообразие форм - в построении помещений, в одежде, в поведении, в работе. Требованиям правильного фронта Угрюм-Бурчеев хотел подчинить даже брачные союзы, допуская их только между молодыми людьми одинакового роста и телосложения.
   Гротескный образ отвратительного деспота Угрюм-Бурчеева показывает, с каким презрением и негодованием относился Салтыков-Щедрин к царизму и с какой убийственной силой умел он пригвоздить к позорному столбу власть, враждебную народу.
   Писатель-демократ страстно и мужественно защищал бесправных людей от свирепых Угрюм-Бурчеевых. К угнетенной неродной массе он всегда относился с чувством глубокого сострадания. Этот гуманистический пафос одухотворяет всю "Историю одного города", особенно ярко проявляясь в таких ее главах, рисующих драматические картины народных бедствий, как "Голодный город" и "Соломенный город".
   Вместе с тем позиция Салтыкова относительно крестьянства была позицией не прекраснодушного народолюбца-мечтателя, а мудрого учителя, идеолога, не страшившегося высказывать самые горькие истины о рабской привычке масс к повиновению. Но никогда - ни до, ни после - щедринская критика слабых сторон крестьянства не достигала такой остроты, такой силы негодования, как именно в "Истории одного города". Своеобразие этого произведения в том и состоит, что оно представляет собою двустороннюю сатиру: на монархию и па политическую пассивность народной массы. Щедрин пояснял, что в данном случае речь идет не о коренных свойствах народа как "воплотителя идеи демократизма", не о его национальных и социальных достоинствах, а о "наносных атомах", т. е. о чертах рабской психологии, выработанных веками самодержавного деспотизма и крепостничества. Именно потому, что народная масса своим повиновением открывала свободу для безнаказанного произвола деспотизма, сатирик представил ее в обличительном образе глуповцев.
   Щедрин, конечно, хорошо знал, что масса далеко не вся сплошь и не всегда покорна своим поработителям, что ее терпение нередко прорывается случаями одиночного или группового протеста против насилия. Это было показано сатириком в ряде рассказов 50-60-х гг. ("Развеселое житье", "Госпожа Падейкова", "Глуповское распутство", "Деревенская тишь") и отчасти в той же "Истории одного города". Но эти случаи в конечном счете не изменяли общей картины народной пассивности.
   Автора "Истории одного города" интересовала не задача историка, стремящегося охватить сильные и слабые стороны крестьянского движения, а задача сатирика, поставившего себе целью показать губительные последствия пассивности народных масс, - это во-первых. А во-вторых, - и ото особенно важно,-к оценке фактов народного протеста Щедрин подошел в "Истории одного города" с более высоким критерием. В предшествующих произведениях Щедрин касался преимущественно явлений антагонизма между крестьянами и помещиками. В отличие от этого в "Истории одного города" Щедрина интересует прежде всего отношение народа к власти, интересует не просто социальный протест против помещиков, а политический протест против самодержавия. Излишне доказывать, что до этого второго рода протеста крестьянство почти не поднималось. Бунтуя против отдельных помещиков и местных начальников, мужицкая масса выдвигала правдоискателей-ходоков и посылала прошения, пытаясь найти правду в правительственных верхах. Царистские иллюзии наложили свою печать даже на самые крупные крестьянские движения. Путь от стихийного социального протеста против помещиков и буржуазии до сознательного политического протеста против самодержавия крестьянство преодолело лишь в начале XX в.
   В "Истории одного города" Щедрин показывает, как в недрах масс зреет протест и как этот протест все еще не может прорваться сквозь кору "наносных атомов", т. е. рабской привычки к повиновению. В потрясающей по своему трагизму главе "Голодный город" представлена картина народного гнева, вызванного угрозой голодной смерти. Наступила такая минута, когда сердца обывателей ожесточились, "глуповцы взялись за ум". Стали они "судить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока - самого древнего в целом городе человека, Евсеича". Евсеич трижды ходил к градоначальнику Фердыщенко добиваться от него правды для мужиков, а добился всего лишь кандалов и "исчез без остатка, как умеют исчезать только "старатели" русской земли" (8, 313, 315).
   Казалось бы, это событие могло послужить достаточным уроком, чтобы поколебать веру глуповцев в свое начальство. Однако, собравшись опять, они ничего другого не могли придумать, как снова выбрать ходока. Новый ходок, Пахомыч, не желая повторять судьбу своего несчастного предшественника, решил, что самое верное средство - это начать "во все места просьбы писать". Послав прошение "в неведомую даль", глуповцы решили, что теперь "терпеть нам не долго!", "сидели на завалинках и ждали". И дождались - прибытия вооруженной карательной команды.
   Так смирение переходит в ожесточение, ожесточение разрешается выбором ходока и посылкой прошения к начальству, а начальство присылает усмирительную команду. Все это очень верно воспроизводит историческую драму политической незрелости и неорганизованности масс, вследствие чего мужицкая "громадина" оказывалась бессильной перед кучкой своих притеснителей. Щедрин последовательно разъясняет несостоятельность наивной мужицкой веры в царя и добрых начальников. Все держится на одной нитке "начальстволюбия", но "как оборвать эту нитку?". Весь вопрос в том, чтобы заставить "громадину" осознать свою силу и перейти от пассивного сопротивления властям к активной массовой борьбе.
   Основной идейный замысел Салтыкова, воплощенный в картинах и образах "Истории одного города", заключался в стремлении просветить народ, помочь ему освободиться от рабской психологии, порожденной веками гнета и бесправия, разбудить его гражданское самосознание для коллективной борьбы за свои права, Само соотношение образов в произведении - один градоначальник повелевает огромной массой людей - подчинено развитию мысли о том, что самодержавие, несмотря на всю свою жестокость и вооруженность, не так сильно, как это кажется устрашенному обывателю, смешивающему свирепость с могуществом, что правящие верхи являются, в сущности, ничтожеством в сравнении с народной "громадиной". Достаточно угнетенной массе преодолеть чувство покорности и страха, как от правящей верхушки не останется и следа.
   Особенно ярко выражена эта мысль в сценах, рисующих последние дни градоначальствования Угрюм-Бурчеева. Одержимый идиотской решимостью осуществить "всеобщее равенство перед шпицрутеном", он "единолично сокрушил целую массу мыслящих существ". Он разрушил город и, задумав "устранить реку", всех загнал в пучину водоворота. Однако, как ни старался властный идиот, река, символизирующая неистребимость народной жизни, не унималась. "По-прежнему она текла, дышала, журчала и извивалась" (8, 412).
   Несмотря на смертный бой, "глуповцы все-таки продолжали жить". Изнуренные, обруганные, охваченные смертельным страхом, они наконец возмутились. Терпение их лопнуло. Потребность освободить душу была настолько сильна, что изменила и самый взгляд на значение Угрюм-Бурчеева. Они увидели, что их притеснитель, который прежде казался страшным и всесильным, - "это подлинный идиот - и ничего более". Он раздражал, но уже не пугал. Крушение тирана было внезапным: налетел "смерч", и "прохвост моментально исчрз, словно растаял в воздухе".
   Символическая картина смерча, сметающего Угрюм-Бурчеева, вызывала разные толкования (см.: 8, 545-547). Более основательно предположение, что в развязке произведения Щедрин намекал на грядущее стихийное народное восстание, независимо от сроков, в которые оно может произойти. Реальная обстановка 60-х гг. не предвещала близкого конца народному терпению, она лишь давала достаточные основания считать, что это терпение не бессрочно и что оно может закончиться стихийным взрывом.
   Из этого, однако, не следует, что Щедрин был сторонником стихийной революции. Массовые стихийные восстания, по его выражению, - это "гневные движения истории", которые проявляют себя разрушительно, захлестывая и правого и виноватого. Щедрина, просветителя по своим убеждениям, не покидала мысль о возможности бескровной революции. Он искал "тех драгоценных рамок, в которых хорошее могло бы упразднять дурное без заушений" (10, 29). Он был скорее склонен преувеличивать, нежели преуменьшать отрицательные стороны стихийного крестьянского движения. Конкретные пути революционного преобразования общества не вполне были ему ясны, и его поиски в этом направлении остались незавершенными. Все это и сказалось в финале романа.
   "История одного города" - это и грозное пророчество неизбежной гибели монархического режима, и призыв к активной борьбе с ним, но призыв одновременно предостерегающий от разрушительных последствий стихийного восстания.
   Правильное понимание идейного содержания "Истории одного города" невозможно без уяснения ее причудливого художественного своеобразия. Произведение написано в форме летописного повествования о лицах и событиях, приуроченных к 1731-1826 гг. Сатирик и в самом деле творчески преобразовал некоторые исторические факты указанных лет. В образах градоначальников угадываются черты сходства с реальными деятелями монархии: Негодяев напоминает Павла I, Грустилов - Александра I, Перехват-Залихватский Николая I. Вся глава об Угрюм-Бурчееве полна намеков на деятельность Аракчеева - всесильного реакционнейшего сподвижника Павла I и Александра I. Однако "История одного города" - это вовсе не сатира на прошлое. Сам Салтыков-Щедрин говорил, что ему не было никакого дела до истории, он имел в виду жизнь своего времени.
   Не выступая непосредственно с исторической тематикой, Щедрин неоднократно применял историческую форму повествования о современных вопросах, рассказывал о настоящем в форме прошедшего времени. Блестящий образец применения такого рода приема, генетически восходящего к "Истории села Горюхина" Пушкина, дает "История одного города". Здесь Щедрин стилизовал события современной ему жизни под прошлое, придав им некоторые внешние черты эпохи XVIJI в. Рассказ идет местами от лица архивариуса, составителя "Глуповского летописца", мостами - от автора, выступающего на этот раз в иронически принятой па себя рели издателя и комментатора архивных документов. "Издатель", заявивший, что во время работы его "с первой минуты до последней <...> не покидал грозный образ Михаила Петровича Погодина" (8, 267), язвительно пародировал своими комментариями стиль официозных историографов.
   "Историческая форма рассказа, - пояснял Щедрин, - предоставляла мне некоторые удобства, равно как и форма рассказа от лица архивариуса" (18, кн. 2, 83). Историческая форма избрана сатириком для того, чтобы, во-первых, избежать излишних придирок царской цензуры, а во-вторых, - показать, что сущность монархическою деспотизма на протяжении многих десятилетии нисколько не изленилась.
   Манера наивного летописца-обывателя позволила также писателю свободно и щедро включить в политическую сатиру элементы фантастики, легендарно-сказочный, фольклорный материал, раскрыть "историю" в бесхитростных по смыслу и причудливых по форме картинах повседневного народного быта, выразить антимонархические идеи в самой их наивной и потому наиболее популярной, убедительной форме, доступной для широкого круга читателей.
   Вырисовывая фантастические узоры там, где нельзя было прямо, открыто называть вещи своими именами, набрасывая на образы и картины прихотливые фантастические одежды, сатирик тем самым обретал возможность говорить более свободно на запрещенные темы и вместе с тем развертывал повествование с неожиданной стороны и с большей живостью. Получалась картина яркая, ядовитая, исполненная злой издевки и в то же время формально неуловимых для цензуры поэтических аллегорий.
   Обращение автора "Истории одного города" к фольклору, к поэтической образности народной речи было продиктовано, кроме стремления к народности формы, и еще одним принципиальным соображением. Как уже отмечалось выше, в "Истории одного города" Щедрин коснулся оружием своей сатиры непосредственно народной массы. Однако обратим внимание на то, как это сделано. Если презрение Щедрина к деспотической власти не знает границ, если здесь его кипящее негодование отлилось в самые резкие и беспощадные формы, то относительно народа он строго соблюдает границы той сатиры, которую сам народ создал на себя. Чтобы сказать горькие слова обличения о народе, он взял эти слова у самого же парода, от него получил санкцию быть его сатириком.
   Когда рецензент (А. С. Суворин) обвинил автора "Истории одного города" в глумлении над народом и назвал "вздором" наименования головотяпы, моржееды и прочие, то Щедрин на это отвечал: "...утверждаю, что ни одно из этих названий не вымышлено мною, и ссылаюсь в этом случае на Даля, Сахарова и других любителей русской народности. Они засвидетельствуют, что этот "вздор" сочинен самим народом, я же с своей стороны рассуждал так: если подобные названия существуют в народном представлении, то я, конечно, имею полнейшее право воспользоваться ими и допустить их в мою книгу" (18, кн. 2, 84).
   В "Истории одного города" Щедрин довел до высокого совершенства наиболее яркие черты своей сатирической манеры, в которой обычные приемы реалистического стиля свободно сочетались с гиперболой, гротеском, фантастикой, иносказанием. Творческая' сила Щедрина в "Истории одного города" проявилась настолько ярко, что имя его впервые было позвано в ряду мировых сатириков. Как известно, это было сделало И. С. Тургеневым в его рецензии на "Историю одного города", помещенной в английском журнале "The Academy" от 1 марта 1871 г. "Своей сатирической манерой Салтыков несколько напоминает Ювенала, - писал Тургенев. - Его смех горек и резок, его насмешка нередко оскорбляет <...> его негодование часто принимает форму карикатуры. Существует два рода карикатуры: одна преувеличивает истину, как бы посредством увеличительного стекла, но никогда не извращает полностью ее сущность, другая же более или менее сознательно отклоняется от естественной правды и реальных соотношений. Салтыков прибегает только к первому роду, который один только и допустим". [4]
   "История одного города" явилась итогом идейно-творческого развития Салтыкова за все предыдущие годы его литературной деятельности и обозначила вступление его сатиры в пору высшей зрелости, открывающую длинный ряд новых блестящих завоеваний его таланта в 70-е гг.
   3
   Роман "Господа Головлевы" (1875-1880) стоит в ряду лучших произведений русских писателей (Гоголя, Гончарова, Тургенева, Толстого и др.), изображающих жизнь дворянства, и выделяется среди них беспощадностью отрицания того социального зла, которое было порождено в России господством помещиков. В своем суровом приговоре крепостничеству Салтыков-Щедрин с непревзойденной остротой разоблачил пагубное, развращающее влияние собственности и паразитизма на человеческий характер, показал неизбежность нравственного и физического разрушения паразитической личности.
   Разложение помещичьего класса Салтыков-Щедрин представил в форме истории морального оподления и вымирания одного семейства землевладельцев-эксплуататоров. Распад связей в области семейно-родственных отношений, где даже от порочной личности естественно ожидать некоторых проявлений человечности, сатирик избирает в качестве одного из самых убедительных свидетельств нравственного падения и исторической обреченности паразитического класса.
   Семья Головлевых, взятая в целом, головлевская усадьба, где развертываются основные эпизоды романа, - это собирательный художественный образ, обобщивший типические черты быта, нравов, психологии помещиков, весь деспотический уклад их жизни накануне отмены крепостного нрава в 1861 г. и после этой реформы.
   Всем смыслом своим роман Щедрина напрашивается на сближение с "Мертвыми душами" Гоголя. Тесная близость двух гениальных творений критического реализма обусловлена родственностью выведенных в них социальных типов и единством пафоса отрицания. "Господа Головлевы" воспитывали народ в той школе ненависти к классу господ, основание которой положено "Мертвыми душами".
   Щедрин показывал "мертвые души" на более поздней стадии их исторического разложения и как революционный демократ-просветитель отрицал их с высоты более высоких общественных идеалов. В связи с этим все признаки социальной гангрены представлены в Головлевых в более сильной степени, и выводы автора относительно исторической обреченности дворянства приняли характер окончательного приговора, не оставлявшего места для гоголевских иллюзорных представлений о возможности нравственного перерождения паразитического класса.
   Головлевщина - это саморазложение жизни, основанной на паразитизме, на угнетении человека человеком. От главы к главе рисует Салтыков-Щедрин картины тирании, нравственных увечий, одичания, следующих одна за другой смертей, все большего погружения головлевщины в сумерки. И на последней странице: ночь, в доме ни малейшего шороха, на дворе мартовская мокрая метель, у дороги - закоченевший труп головлевского владыки Иудушки, "последнего представителя выморочного рода".
   Ни одной смягчающей или примиряющей ноты - таков расчет Салтыкова-Щедрина с юловлевщиной. Не только конкретным содержанием, но и всей своей художественной тональностью, порождающей ощущение гнетущего мрака, роман "Господа Головлевы" вызывает у читателя чувство глубокого нравственного и физического отвращения к владельцам "дворянских гнезд".
   В коллекции слабосильных и никчемных людишек головлевской семьи случайным метеором блеснула Арина Петровна. Эта властная женщина в течение длительного времени единолично и бесконтрольно управляла обширным головлевским имением и благодаря личной энергии успела удесятерить свое состояние. Страсть к накоплению господствовала в Арине Петровне над материнским чувством. Дети "не затрагивали ни одной струны ее внутреннего существа, всецело отдавшегося бесчисленным подробностям жизнестроительства" (13, 11).
   В кого уродились такие изверги? - спрашивала себя Арина Петровна на склоне лет своих, видя, как ее сыновья пожирают друг друга и как рушится созданная ее руками "семейная твердыня". Перед ней предстали итоги ее собственной жизни - жизни, которая была подчинена бессердечному стяжательству и формировала "извергов". Самый отвратительный из них Порфирий, прозванный в семье еще с детства Иудушкой.
   Свойственные Арине Петровне и всему головлевскому роду черты бессердечного стяжательства развились в Иудушке допредельного выражения. Если чувство жалости к сыновьям и сиротам-внучкам временами все-таки посещало черствую душу Арины Петровны, то Иудушка был "неспособен не только на привязанность, но и на простое жаленье". Его нравственное одеревенение было так велико, что он без -малейшего содрогания обрекал на гибель поочередно каждого из троих своих сыновей - Владимира, Петра и внебрачного младенца Володьку.
   В категории людей-хищников Иудушка представляет наиболее отвратительную разновидность, являясь хищпиком-лицемером. Каждая из этих двух основных особенностей его характера в свою очередь отягощена дополнительными чертами. Он хищник-садист. Он любит "пососать кровь", находя в страданиях других наслаждение. Неоднократно повторенное сатириком сравнение Иудушки с пауком, ловко расставляющим сваи и сосущим кровь попадающих в них жертв, чрезвычайно метко характеризует хищную Иудушкину манеру. Он лицемер-пустослов, прикрывающий свои коварные замыслы притворно-ласковой болтовней о пустяках. Его хищные вожделения и "кровопийственные" махинации всегда глубоко спрятаны, замаскированы сладеньким пустословием и выражением внешней преданности и почтительности к тем, кого он наметил в качестве своей очередной жертвы. Мать, братья, сыновья, племянницы - все, кто соприкасался с Иудушкой, чувствовали, что его "добродушное" празднословие страшно своим неуловимым коварством.
   Особенность Иудушки как социально-психологического типа в том именно и состоит, что это хищник, предатель, лютый враг, прикидывающийся ласковым другом. Он совершал свои злодейства как самые обыкновенные дела, "потихонечку да полегонечку", с большим искусством используя такие прописные истины своей среды, как почитание семьи, религии и закона. Он изводил людей тихим манером, действуя "по-родственному", "по-божески", "по закону".