И словно в ответ на этот вопрос я почувствовала прилив желания. Я вертелась в постели, стараясь прогнать образ, назойливо встающий перед глазами. Гарт Мак-Клелланд, прищурившись, улыбался знакомой скептической улыбкой. Я любила его, он научил меня любви, но теперь все в прошлом. Гарт Мак-Клелланд умер.
   Что же происходит со мной? Я знала, что непрошеное чувство уйдет, если немного переждать. Но я ошиблась. Образ Гарта стал расплываться, и вместо него возник злобный оскал Жозе Фоулера. Меня передернуло. Неужели всех издевательств капитана Фоулера не хватило, чтобы вычеркнуть мужчин из моей жизни? Оказалось, что нет. Я слишком хорошо понимала, чего мне не хватает для счастья. Я была королевой, и мне был нужен король. Я была женщиной, и мне был нужен мужчина.

Глава 8
КРАСАВИЦА НОВОГО ОРЛЕАНА

   Мало-помалу веселье угасало. Дом затихал. Кое-где еще виднелись сполохи костров, сновали по дому слуги. Потом я услышала шаги в коридоре, открылась и закрылась дверь соседней спальни.
   Я села и откинула одеяло. Итак, Жан Лафит, король пиратов, устав танцевать и бражничать, направился на покой. Я представляла, как он раздевается и ныряет под простыню. Сейчас он уснет крепким сном, негодяй! Чтобы ему задохнуться в подушках!
   Я вскочила с постели и накинула пеньюар. Вне сомнений, он дрыхнет как младенец. А у меня сна не было ни в одном глазу, и от этого я злилась.
   Жан Лафит, предводитель мужчин, любимец женщин. Безрассудно-храбрый, своенравный, подчиняющийся только собственным законам. Мой король? Мой друг? Мой «никто»! Он даже не танцевал со мной, не удостоил меня взглядом. Неужели он не видел, когда я сидела у него на коленях в библиотеке, что я хочу его поцелуя! А он? Почему он до сих пор не сказал мне ни слова?
   Теперь я понимала. До меня наконец дошло. Я просто ему не нравлюсь. Он жалеет меня – и все. Мне не в чем его винить. Я сама бросилась ему на шею, а он повел себя, как всегда, тактично. Он ясно дал понять, что наши отношения не должны выходить за очерченные им рамки. Мы можем быть только друзьями. О да, он мог быть для меня всем: отцом, дядей, братом, товарищем, но никогда – любовником.
   Подбежав к зеркалу, я вгляделась в отражение. Сейчас я даже красивее, чем прежде. Солнце чуть позолотило мою кожу, но она по-прежнему была нежной и гладкой. Покатые плечи, полная грудь, тонкая талия, крутые бедра. Но он помнит меня прежней и ничего не может с этим поделать. Слишком хорошо помнит. Я была ему омерзительна, и не только потому, что уродлива, – я была грязна. Фоулер испоганил меня, мой мозг, мою душу. Жан знал, как Жозе Фоулер и его люди использовали меня, и не мог не испытывать ко мне отвращения. Лафит был натурой тонкой и впечатлительной, и осознание моего позорного прошлого в зародыше губило всякую мысль о близости. Я не винила его. Моя память по-прежнему хранила подробности, от которых меня начинало тошнить. В его глазах я все еще была отмечена печатью былого позора. Я была… скорее животным, чем человеком. Ни один уважающий себя мужчина не захочет иметь дела со скотиной.
   Но зачем он старался убедить меня в обратном? Ведь тогда, у зеркала, он сказал… О! Жан прекрасно умеет говорить! Он сказал, что мы остаемся прежними, что бы с нами ни случилось. Он говорил об этом так легко, наверное, потому, что ему никогда мучительно не хотелось забыть, вычеркнуть из памяти какой-то эпизод жизни. Как будто мне было просто затолкать болезненные воспоминания подальше, в закоулки сознания, притвориться, что не было в моей жизни всего этого ужаса, и с надеждой смотреть в будущее, наслаждаясь счастливым настоящим! Но как можно быть счастливой, если ты одинока, если тебя не желает ни один мужчина!
   Я отвернулась от прекрасного образа в зеркале. Слезы готовы были хлынуть из моих глаз, но я не дала им воли. Я не стану плакать из-за того, что мужчина не хочет меня. Лучше умереть. Где моя гордость? Я не позволю себе влюбиться в человека, который смотрит на меня как на грязь. Для чего тогда лицемерные разговоры, фальшивые комплименты? Он просто всегда и со всеми женщинами так себя ведет – вот и вся загадка. Его обаяние, столь же изысканное, как и его наряды, – всего лишь часть культивируемого им образа. Да, он отличается от своих людей. Любой из них с удовольствием затащил бы меня в постель, но Жан Лафит ни за что не запятнает свою бессмертную душу слишком близким общением с кем-то… с кем-то вроде меня.
   Я металась по комнате и была противна самой себе. Что поделаешь, если он слишком разборчив! И все же я была зла на него: ведь именно он заставил меня, пусть на время, поверить, что случившееся со мной не так уж важно.
   Он, должно быть, сразу понял, что я чувствую. Вероятно, он прочел все на моем лице. От этой мысли мне стало так стыдно, что я закрыла лицо руками. Господи, какой стыд! Жан не виноват, что я внезапно воспылала к нему страстью.
   В дверь тихонько постучали, и в комнату заглянула служанка.
   – Простите, мисси, мистер Лафит велел мне проверить, все ли у вас в порядке. Он думает, что, раз вы не спите, вам что-то надо или, может, что болит…
   – Передайте господину Лафиту, что, если его это волнует, он может зайти и выяснить сам, – сухо ответила я.
   Девушка испуганно юркнула за дверь.
   Мне стало невыносимо жарко и душно. Только этого не хватало: я начала срывать злость на горничных.
   Дверь вновь отворилась. Господи, что ей еще надо? Я набрала в грудь побольше воздуху и приготовилась извиниться перед девушкой за грубость. В дверях стоял Жан Лафит и пристально смотрел на меня.
   – О, – только и могла сказать я, запахивая на груди пеньюар. – Прости, что побеспокоила тебя. Ты спал?
   Жан усмехнулся.
   – Нет. Кое-кто в соседней комнате, видно, собрался протереть ковер до дыр. С тобой все в порядке?
   – Конечно, – сказала я самым легким тоном. – Откуда взяться неприятностям?
   – Причин, как я полагаю, нет. Так почему ты не спишь? Горничная сказала, что ты чем-то расстроена. Вот я и решил проверить.
   – И что увидели, господин Лафит? – спросила я, выходя из тени. – Я кажусь вам больной или просто… просто никакой?
   Он выглядел сосредоточенным и серьезным.
   – Ты не больна, как мне кажется, но от этого тебе не легче. Я чувствую в тебе беспокойство, которого не было раньше. Что случилось? Ты хочешь уехать? Ты здесь несчастна? Я понимаю, тебе не понравилось, как вели себя разгулявшиеся матросы. Пожалуйста, прости их. Они жестоки и грубы, но в конце концов они же разбойники. Они не умеют наслаждаться жизнью так, как это принято у людей законопослушных. Они пьют чашу радости залпом, как дикари, а не отпивают по глотку. Я не знаю, что со мной происходит, – с горечью добавил Жан, помолчав. – Ночь порой творит с людьми чудеса. Ночью хочется думать о чем-то запретном, мысль уносится в заоблачную даль, к неведомым берегам. О чем я говорил? Да, о мужчинах. Их никто не учил, как сдерживать себя, если веселье плещет через край.
   – Это то, чему и я не успела научиться. Пожалуйста, не вини их. Я говорила сегодня искренне. Они все мои друзья, и я тронута их отношением.
   – Они были счастливы, Элиза. Их не слишком часто хвалят. – Жан довольно долго молчал, прежде чем добавить: – Если причина не в них, значит, во мне? Это так, Элиза?
   Жан говорил покровительственно-снисходительным тоном, словно отец с непутевой дочкой. Я готова была его задушить, но что я могла сказать ему? Я злюсь, потому что ты со мной не танцевал? Я отвернулась и как можно увереннее произнесла:
   – Думаю, мне надо уехать.
   – Пусть будет по-твоему, Элиза. Ты можешь отправиться в Новый Орлеан хоть завтра. Там тебе будет хорошо. Я знаю немало влиятельных людей, которым ты придешься по сердцу, как и нам.
   – Вздор, – процедила я сквозь зубы. Жан подошел ко мне.
   – Может быть, перед отъездом ты все-таки расскажешь мне, что тебя тревожит, Элиза?
   Я молчала.
   – Ты влюбилась?
   Жан заметил, как я напряглась.
   – Я так и знал! В кого, в Пьера? Я слышал, что он говорил, когда танцевал с тобой. Я поговорю с ним…
   – Не смей!
   Я резко повернулась к нему лицом.
   – Ну почему все мужчины такие глупые? Все, все вы слабоумные идиоты! И клянусь, ты, Жан Лафит, самый глупый среди них! Удивляюсь, почему еще твои дела идут так хорошо! Впрочем, ничего удивительного, ведь ты имеешь дело с мужчинами, а не с женщинами. Убирайся отсюда немедленно, говорят тебе!
   Я кричала на него с такой яростью, что он невольно отступил на шаг. На лице его появилось растерянное выражение.
   – Но… Пьер… Я думал…
   – Ты думал! – передразнила я. – Так больше не думай! Говори лучше сам с собой, все равно путного ничего не скажешь. А твои пираты… – Я махнула рукой. – Да ты им в подметки не годишься! По крайней мере они отличат дурное от хорошего и не назовут белое черным, а черное белым, не станут подменять одно другим, как делают некоторые. Даже Пьер… Я гожусь для Пьера, но никак не для вас, не правда ли, ваше величество? – И я отвесила ему издевательский поклон.
   Жан выбросил руку вперед в знак примирения, но я не желала останавливаться:
   – Не успокаивай меня! Меня тошнит от твоей вежливости! Но взывать к твоим чувствам все равно, что доказывать что-то мраморной статуе. Ради Бога, прекрати вести себя так, словно ты мой отец, а я твоя дочь! Если бы дочь питала к отцу те чувства, какие я испытываю к тебе, земля разверзлась бы у нее под ногами и ад с радостью заключил бы ее в свои объятия. – Я перевела дыхание. – Боже, что я говорю? Жан, не подумай, что я неблагодарна, но я не могу всю жизнь испытывать к тебе одну благодарность, и ничего больше! Нельзя без конца играть роли жертвы и избавителя, отца и послушной дочки, добрых друзей!
   Я замолчала. Весь гнев мой куда-то исчез, оставив ощущение полной опустошенности. Только сейчас я поняла, насколько унизительной для меня была устроенная сцена. Тихим, невыразительным голосом я закончила:
   – Я была дурой, Жан, решив, что после всего происшедшего со мной ты заинтересуешься мной как женщиной. Теперь я могу признаться, что все эти игры с пистолетами и шпагами – все я делала только ради тебя, чтобы заставить тебя забыть ту Элизу, которую ты увидел в каюте «Красавицы Чарлстона». Прости, я знаю, что любовь не купить, не добыть ни отвагой, ни подвигами. Любовь рождается и умирает порой против нашей воли…
   – Элиза…
   – Уходи, – устало попросила я. – Мне стыдно и горько, да и с тебя довольно неприятностей в один вечер. Я покину остров без твоей помощи. Ты больше никогда меня не увидишь.
   Я вышла на веранду. Легкий бриз нес прохладу и успокоение. Мне удалось сдержаться и не зарыдать.
   – Прости, Элиза, – тихо сказал Жан.
   – Ничего не надо говорить, – ответила я спокойно и твердо, так, как сама от себя не ожидала. – Я сама во всем виновата. Я никогда не смогу больше посмотреть тебе в глаза. Мне… мне так стыдно.
   – Мне должно быть стыдно, а не тебе. Я не сумел разглядеть того, что происходило в твоем сердце, и только понапрасну терзал тебя…
   – Не надо меня жалеть, Жан Лафит, – сказала я, глотая слезы.
   – Жалеть? За что? За то, что другие мужчины тебя не жалели? За то, что они брали тебя, как животные? Мне хотелось того же сотни, тысячи раз, но ты мне дорога, и поэтому я боялся испугать тебя, боялся породить в тебе ненависть. Я заставлял себя обращаться с тобой подчеркнуто вежливо, даже по-родительски, но, поверь мне, мысли мои в те минуты были далеки от отцовских! Элиза, посмотри на меня!
   Я замотала головой, упорно продолжая смотреть на звезды. Он подошел ко мне и нежно повернул к себе.
   – Кого ты видишь перед собой? Мужчину, который презирает тебя за что-то, происшедшее давным-давно и не по твоей вине? Нет, перед тобой тот, кто всей душой жаждет тебя, и всегда желал, но был до того глуп, что не додумался об этом сказать раньше.
   Я уронила голову ему на плечо и почувствовала, как сомкнулось теплое кольцо его рук.
   – Жан, ты так не похож на пирата!
   – Я знаю, но мы должны хранить нашу маленькую тайну, иначе друзья лишат меня короны. Больше скажу, эти ребята только потому и держались от тебя на почтительном расстоянии, что были уверены в нашей любовной связи с самого начала.
   – В самом деле? – спросила я, наконец решившись посмотреть ему в глаза. – Но мы ведь не разочаруем их?
   Мы вошли в комнату и присели на край кровати. Жан обнял меня и хотел поцеловать, но вдруг что-то надломилось во мне. Меня прошиб холодный пот, страсть, желание исчезли, словно их и не было. Я чувствовала лишь могильный холод. Все прежние страхи вернулись ко мне.
   – Нет! – вырвалась я. Спина покрылась липкой испариной. Я не могла даже представить, насколько сильным может быть отвращение.
   – Элиза…
   Жан потянулся ко мне, обнял, стал гладить мое лицо. Огромным усилием воли я заставляла себя сидеть тихо. Волной подкатила тошнота, я чувствовала удушье. Жан наклонился, коснувшись губами моей шеи, и тут я, не выдержав, испуганно вскрикнула и изо всех сил оттолкнула его. Упав на кровать, я зарыдала. Тело мое сотрясалось от рыданий, я почти лишилась рассудка. Страх рвал меня на части.
   Постепенно я успокоилась и только тогда вспомнила о Жане. Он был рядом, сидел возле меня на кровати и держал за руку.
   – Боже, Жан, – выдохнула я. – Я так боюсь, я так боюсь, Жан! Я хотела тебя, хотела, но… но… Боже, Жан, я все еще помню! Это было так ужасно.
   Страх подступил к сердцу, а слезы к глазам, я крепко вцепилась в руку Жана.
   – Успокойся, Элиза. Ты ничего не должна мне. Ты вообще никому ничего не должна. Все в порядке, Элиза. Ты просто немного отвыкла от мужской ласки, правда? Позволь мне побыть рядом. Мне так приятно обнимать тебя. Ты такая нежная, такая славная, такая милая.
   Нежность его, похоже, смогла немного растопить мой страх. Я перестала дрожать, а спустя недолгое время слезы высохли, и я прижалась к нему теснее. Мы просто лежали в обнимку и молчали. Мне было хорошо оттого, что он рядом. Близость его становилась приятнее, я с удовольствием угадывала его гладкое тело под халатом. Я прильнула к нему поближе, и он осмелился поцеловать меня. Сначала, едва касаясь, потом еще и еще. Руки его не торопясь ласкали мое тело, прислушиваясь к моим ощущениям. Вернувшееся желание разгоралось во мне с новой силой. Я перекатилась на спину, увлекая его за собой. Ласки его становились все смелее, в них все меньше оставалось нежности и больше напора. Наконец он раздел меня и сам скинул халат. Призрачный свет падал на его загорелую грудь, руки, бедра. Он обнял меня, и я почувствовала упругую гибкость его нежного и сильного тела.
   Но когда он вошел в меня, пелена страха вновь пала между нами, разделяя наши сердца. Дьявольский образ Жозе Фоулера заплясал перед моими глазами – ужасный, гротескный, исполненный злобного вожделения, – и я закричала. Вновь я испытала жуткое ощущение разверзшейся холодной бездны и внутренней пустоты. Страх мой был выше меня. Я не могла ничего с собой поделать. Я чувствовала, что тону, задыхаюсь под весом моего любовника. Я вцепилась ему в спину ногтями, царапая кожу в кровь, и завыла от сводящего меня с ума ужаса в безумном стремлении прогнать прочь терзавший меня кошмар. Жан отшатнулся, и я, поджав к груди ноги, заскулила, как раненый зверь.
   Вот, значит, что сделал со мной капитан Фоулер, вот в чем состояло его завещание: он уничтожил во мне женщину. В голове моей звучал его дьявольский смех, догнавший меня откуда-то из глухих подземелий ада.
   Жан гладил меня по голове, шептал какие-то тихие ласковые слова.
   – Прости меня, Жан! Поверь, я и представить не могла, что это случится. Господи, что же со мной происходит? Лучше бы мне умереть! Почему ты не убьешь меня?
   – Прекрати, – резко сказал Жан. – Я сам виноват. Повел себя как зеленый мальчишка, я должен был знать, что такое возможно.
   – Но это так… так несправедливо к тебе, – прошептала я сквозь слезы.
   – Не смертельно, – криво усмехнулся Жан. – Спи, моя хорошая. Не надо торопить события. У нас еще вся жизнь впереди.
   Я упала лицом в подушку.
   – Никогда, никогда не будет так, как раньше. Я… я – калека!
   – Надо почаще обращаться к Библии, дорогая. Даже к калекам приходит исцеление, – сказал он, нежно поцеловав меня. – Не бойся, Элиза. Обещаю тебе, все будет хорошо.
   – Не оставляй меня сегодня одну, Жан, прошу тебя. Прошу тебя, останься.
   – Ты хочешь, чтобы я спал с тобой?
   Я кивнула.
   – Ты не пихаешься, не кричишь во сне?
   – Нет.
   – Тогда придется остаться.
   Жан глубоко вздохнул.
   – Уж эти мне женщины, кого хочешь уломают.
   Жан погасил свечи и вытянулся под одеялом рядом со мной, но мне казалось, что нас разделяет целый океан. Долго мы лежали в тишине.
   – Ты спишь? – тихонько спросила я.
   – Разумеется, сплю, – ответил он ворчливо. – Чего ты хочешь?
   – Я хочу, чтобы ты снова обнял меня.
   – Господи, – простонал он. – Ладно, придвигайся поближе.
   Я положила голову ему на плечо и прижалась к нему.
   – Ты всегда такой брюзга в постели?
   – Всегда, – ответил он, сжимая меня в объятиях. – Женщины, как я заметил, расцветают, когда на них ворчат.
   – Жан, ты душка. Ты знаешь, я ведь считала, что ты единственный из знакомых мне мужчин, кто не умеет дразниться.
   Я поцеловала его в щеку и потерлась бедром о его бок. Он шлепнул меня по заду.
   – Если ты не прекратишь сейчас же, я тебя побью.
   Я клятвенно пообещала больше не хулиганить. Чуть погодя я спросила:
   – Жан, у тебя вправду шестнадцать любовниц?
   – Конечно.
   – И ты держишь их всех в одном доме в Новом Орлеане?
   – Разумеется, Элиза. У каждой есть своя комната, и, когда я приезжаю в город, я должен посещать их всех, одну за другой.
   – Должно быть, это весьма утомительно.
   – Верно, – согласился Жан, – но человек должен нести ответственность за тех, кто от него зависит. Кстати, я и тебя собираюсь поселить туда же.
   – Очень мило с твоей стороны. И какой ты мне присвоишь номер? Первый или семнадцатый, последний?
   Жан задумался всего на мгновение.
   – Ввиду несовершенства человеческого организма, как ты понимаешь, с каждым разом требуется все более опытная партнерша. Поэтому лучших я берегу напоследок. Поскольку ты начинающая, придется тебе начинать карьеру с самого низу, то есть номером первым. Однако в твоем положении есть некоторое преимущество: тебе я буду доставаться свеженьким.
   Я перевернулась и оказалась сверху Жана. Шутливо взъерошив ему волосы, я сказала:
   – Я не хочу начинать снизу, я отказываюсь. Я хочу быть первой, и последней, и самой лучшей. Я хочу быть такой, Жан, чтобы тебе и смотреть на других не хотелось. Ты будешь приходить ко мне и брать меня шестнадцать раз подряд, и с каждым разом тебе будет все лучше и лучше.
   Я чувствовала, как растет и твердеет его плоть под моим животом.
   – Ты пожалеешь об этом, Элиза, – укоризненно заметил Жан. – Ты знаешь, к чему приведет твое поведение.
   – О да, Жан, знаю, – прошептала я, – я очень хорошо знаю, к чему это приведет.
   Жан перекатился на живот, увлекая меня за собой. Сжав в ладонях мое лицо и внимательно глядя мне в глаза, он полусерьезно-полушутливо спросил:
   – Ты будешь плакать, как дитя?
   Я решительно тряхнула головой.
   – Вопить, словно девственница?
   – Нет.
   – Ты постараешься расслабиться и получить удовольствие?
   – Да, Жан, конечно, да.
   Он прижался губами к моему рту и в тот же момент вошел в меня. Страх вновь поднялся во мне, чуть отступил, вновь накатил волной, принося с собой страшные образы, до сих пор мучившие меня по ночам: лица, искаженные злобой и похотью, руки, похожие на звериные лапы, лишенные тел, брызгающие слюной рты и тяжелое, по-звериному хриплое дыхание. И лицо, его лицо! Боже, говорила я себе, неужели всякий раз, закрывая глаза, я буду видеть перед собой капитана Фоулера? Я боролась со своим страхом как могла, так, как не боролась еще никогда, и одержала победу: понемногу отвращение стало не таким острым, хотя я так и не смогла избавиться от него полностью, страх лежал у меня на сердце тяжелым камнем.
   Это Жан, повторяла я себе, Жан. Я заставляла себя думать только о нем. Я кусала губы, чтобы не кричать, и сжимала кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Он был нежен со мной, не тянул долго, и я почувствовала огромное облегчение. Слезы выступили у меня на глазах, я крепко обняла моего возлюбленного. Я все еще была женщиной, и Жан вернул мне уверенность в этом.
   – Если ты будешь плакать, я скину тебя с кровати, – хрипло сказал Жан.
   – Я не плачу, любимый, честное слово.
   – Вот и хорошо. А теперь я хочу тебя кое о чем спросить: что я буду делать со всеми этими пустыми спальнями?
   – О Жан!
   Он был терпелив и добр ко мне, и своим терпением и заботой Жан Лафит помог мне забыть страх и изгнал из меня злых бесов в облике капитана Фоулера и его команды, терзавших мне душу наводящими леденящий ужас видения-ми. Я заново училась любить, и процесс этот оказался и длительным, и трудным, но не лишенным приятных моментов (по словам Жана, даже более приятных, чем уроки фехтования). Нам было хорошо друг с другом, как никогда, быть может, оттого, что пропала скованность, я перестала чувствовать свою ущербность.
   В тепле его заботы и внимания во мне расцветала женщина. Мне еще не было и девятнадцати, но за прошедшие полтора года я прошла путь, сделавший меня взрослой в одних областях, но оставивший совершеннейшим ребенком в других. Сейчас, когда Жан Лафит-опекун уступил место Жану Лафиту-любовнику, я по-настоящему повзрослела. Во мне почти ничего не осталось от девочки, похищенной из замка в одной из французских провинций. Та француженка стала мне чужой: она превратилась в Элизу из Луизианы, королеву пиратов, любовницу и подругу самого известного разбойника на побережье. Я очень старалась угодить Жану как друг и помощница, но еще сильнее старалась не разочаровать его как любовница.
   Страшный опыт с Жозе Фоулером обернулся неожиданно полезной стороной: он сумел продемонстрировать мне безграничность способов получения физического удовольствия.
   – Элиза, – говорил Жан, задыхаясь от наслаждения, – порядочные леди не делают таких вещей.
   Я засмеялась, приласкав его вновь. При каждом прикосновении он крупно вздрагивал всем телом.
   – Но ведь тебе это нравится!
   – Я еле терплю, так нравится!
   – И мне нравится. Это значит, что я больше не леди, это ты имел в виду?
   – Нет, вовсе не это.
   Он до боли сжал меня в объятиях.
   – Это значит, что ты – исключительная леди.
   Была ли я исключительной леди или нет, но время, которое мы проводили с Жаном, действительно было исключительно хорошо. Призрак Фоулера больше не беспокоил меня. Лафит растопил ледяную глыбу в моем сердце, и я забыла о своих страхах.
   В Новый Орлеан мы приезжали на Рождество и на Марди Грас (народный праздник, отмечаемый в некоторых французских городах побережья во вторник на масленице). Жан снял маленький домик на Дюмэйн-стрит. Комнаты были просторны и прохладны, а палисадник с разросшимися оливами скрывал дом от нескромных взглядов. В доме в качестве прислуги, а в наше отсутствие и как хозяева, жила пожилая чета французов, из тех, кому Жан помог перебраться с Гаити; с нами приезжала Лили, которая была и за повара, и за мою горничную.
   Я была рада вновь оказаться во французском городе, хотя, наверное, я полюбила бы его, будь он и испанским, и итальянским, и португальским. Мне нравилось здесь все: неброская красота улиц с белыми креольскими домами и стрижеными лужайками, дружелюбие жителей, многоцветность рынка и вечноцветущие клумбы. На Рождество у нас цвели розы, а в конце февраля, в мой день рождения, Жан подарил мне чудные камелии.
   В этот день мы с Жаном остались дома и праздновали мое девятнадцатилетие вдвоем. Год назад, день в день, я была самой последней рабыней на «Красавице Чарлстона», но печальные воспоминания не омрачили моего нынешнего счастья: та Элиза Лесконфлер исчезла навсегда.
   Лафит представил меня всем своим друзьям и знакомым, он сопровождал меня на балы и в театр. «Бизнес» Жана, как шутливо называли его занятие горожане, давал ему пропуск в самые знатные дома города. Ни одна хозяйка не мыслила праздника без красавца пирата. И Жан принимал приглашения с удовольствием: мы оба любили интересную беседу и хороший стол.
   – Я не заблуждаюсь насчет их истинного отношения ко мне, – как-то сказал он. – Если настанет день, когда я ничего не смогу предложить им из того, что хранится на моих складах, в тот же миг они вышвырнут меня за порог. Но пока этот день не наступил, мы нужны друг другу.
   Я стала гвоздем сезона 1812 года. Весь Новый Орлеан полнился слухами. Жан представил меня как мадемуазель Элизу Лесконфлер, недавно приехавшую из Франции, и благородство моего происхождения здесь, во французской Луизиане, не вызывало сомнений. Однако история моего появления у Жана в разных интерпретациях была известна в городе, так что о моем пребывании на работорговом судне и спасении в той или иной степени знали все. Слухи будоражили воображение новоорлеанцев, подогревали интерес к моей персоне. Мы с Жаном не скрывали наших отношений, и это добавляло моему образу некий скандальный и чувственный оттенок. В глазах благонамеренных граждан я была авантюристкой, искательницей приключений.
   Мужчин тянуло ко мне потому, что я была красива и, как они полагали, бесстыдна. Оба эти качества – красота и бесстыдство – вызывали возмущение женской половины новоорлеанского общества. Но меня, крестницу самого императора Франции, не могли не принимать даже самые консервативные луизианцы, а с тех пор, как я дала понять новоорлеанским дамам, что не представляю угрозы для их сыновей и мужей, я стала желанной гостьей.