Василий со всех ног бросился к своему "спортивному варианту", замаскированному в недалекой лесопосадке. Через пять минут, распевая во все горло "В эту ночь решили самураи", он летел по трассе, стараясь не упускать из виду красные габаритные огни идущей впереди машины.
   Купол лаврской колокольни сиял в лучах прожекторов, чуть ниже убегала на запад излучина Днепра, перепоясанная елочными гирляндами мостов. За рекой в вечерних сумерках смутно темнели лесные массивы. Все-таки Толстый не врал: вид с его балкона действительно открывался потрясающий.
   - Господи, как же мне хорошо, - расчувствовавшийся Буржуй обнимал Веру и Толстого и не мог надышаться простором. - Хотите честно? Я думал, мне уже никогда не будет так хорошо. Сейчас все пойдет по-другому. Я чувствую. Я научился не думать, а чувствовать за этот год. Так, наверное, животные чувствуют. Тот, кто это сделал, должен был убить меня. Скоро он пожалеет, что не сделал этого.
   - Буржуй, ты это... Завязывай про трупы там и прочее... потребовал хозяин.
   - С каких это пор ты таким нежным стал, Толстый? - поразился Буржуй.
   - Да с тех самых, как готовлюсь стать отцом...
   - Верка! - изумленный Владимир обнял сестру. - Умница ты моя!
   Толстый самодовольно погладил по животу себя, не жену и сообщил:
   - Пацана ждем!
   - И молчали... - упрекнул счастливую пару Буржуй.
   - Ничего себе молчали, - обиделся Толстый. - Ты же первым и узнал! После меня, само собой...
   - Слушай, такое дело надо отметить. Позвони Олежке. Пусть подтягивается.
   - Да чего ему звонить! - отмахнулся гостеприимный хозяин. Подуется - и сам придет. Ты что, Пожарского не знаешь?
   А Пожарский сидел за письменным столом и раскладывал пасьянс из фотографий. Время от времени он припадал губами к квадратной бутылке с виски, уже больше чем наполовину пустой. Карточек, которые он нетвердой рукой разбрасывал по столу, было много - он и Вера, он и Амина, он и Буржуй, он и Толстый, все они вместе. Выстраивая их прихотливыми фигурами - столбцами, рядами, трилистниками, каре, - Олег словно с памятью своей играл. Вдруг он сгреб снимки в кучу, сложил в колоду и попытался построить из них карточный домик. Уже на втором ярусе домик развалился. Олег криво улыбнулся, достал из выдвижного ящика стола пистолет и вставил ствол себе в рот.
   ГЛАВА 19
   Вера прикрыла рюмку ладонью.
   - Эй, Толстый, опомнись.
   - Я не по-онял, - скорчив тупую физиономию, бычарой протянул хозяин. - Мы что, не гуляем?
   Он нависал над заставленным закуской столом с бутылкой текилы в руке и пытался подлить жене "самую малость".
   - А мне показалось, кто-то хочет, - и Вера очень точно скопировала самодовольно-горделивый мужнин тон, - реального такого пацана.
   - А, в этом смысле, - Толстый шлепнулся на сиденье, откинулся на спинку и назидательно поднял вверх указательный палец. - МОЙ пацан текилу по определению уважать должен. Текила в нашей ковбойской жизни - первейшее удовольствие!
   - Нет, давай уж лучше ты за нас двоих, ковбой, - не поддалась покорная супруга и тут же поправила себя: - Вернее, за троих.
   - Я? - в благородном негодовании Толстый отодвинул бутылку подальше от себя. - Издеваешься? Меня покойница на всю жизнь того... Нашла чем закончить карьеру, прости Господи.
   - Толстый, не юродствуй, - с упреком проговорила Вера и тут же напустилась на Буржуя: - А ты чего улыбаешься?
   - Как же мне всего этого не хватало! - с чувством произнес Коваленко.
   - Ничего, сейчас хватит... дядя! - обнадежил родственника Толстый и очень ловко щелкнул ногтем по бутылке. - Будешь один графинчик приговаривать - мало не покажется. У нас теперь, видишь, не семья, а комсомольская свадьба!
   - Ничего, мне Олежка поможет. Кстати, что-то он не едет долго. Мог бы и сообразить, что несостоявшийся вчера вечер встречи переносится на сегодня. Надо позвонить ему все-таки. Он мне, если честно, вообще вчера не понравился. Странный какой-то был. Да и, действительно, не пить же мне одному...
   И Буржуй стал набирать номер.
   Палец Олега на спусковом крючке дрожал, глаза заливал пот. Лица друзей на рассыпанных по столу фотографиях то оставались безжалостно четкими, то расплывались серыми пятнами. Друзья словно уходили. И с ними уходила жизнь. Пожарский зажмурился, и его побелевший от напряжения указательный палец окаменел. В этот самый момент и раздалась трель телефонного звонка.
   Он, уже переступивший одной ногой черту между жизнью и смертью, на несколько секунд застыл в мучительном напряжении. Жизнь врывалась в сознание настойчивым телефонным. трезвоном. Смерть требовала своего - всего лишь легкого движения указательного пальца, которое принесет облегчение, и подсказывала, что решиться во второй раз будет намного трудней. И вдруг Пожарскому показалось, что сейчас его вывернет наизнанку от противного металлического привкуса во рту и запаха оружейной смазки. Поспешно, расцарапывая небо прицельной мушкой, он вытащил ствол изо рта.
   Невыносимое напряжение прорвалось приступом рыданий. Олег плакал горько, взахлеб, неудержимо. Как ребенок, он растирал слезы кулаком с зажатым в нем пистолетом, а на глаза тут же наворачивались новые. Вторая его рука уже тянулась к телефону.
   - Алло... - проговорил он в трубку прерывающимся от всхлипываний голосом.
   - Олежка, так нечестно: обижаться, между прочим, не обязательно на расстоянии.
   - Буржуй... - не то простонал, не то проскулил Пожарский.
   - Что это с тобой? - в веселом голосе на противоположном конце линии вдруг обозначилась тревога нотки.
   - Со мной, по-моему, все, Буржуй...
   Олег даже не позаботился о том, чтобы его голос прозвучал хотя бы с видимостью достоинства. Это теперь не имело значения.
   - Эй, ты чего это? А, Олежка? Ты что - пьяный? - уже орал в трубку обеспокоенный Буржуй.
   - Вскрытие покажет, что очень сильно... - Коваленко, и это было четко слышно в трубке, облегченно перевел дыхание.
   - А мы его ждем! Вот свинья. А еще друг!
   - Не называй меня другом, Буржуй... Я...совсем не друг. И даже не свинья... Я дурак и иуда...
   - Ты что несешь, Олег? - Владимир снова встревожился.
   - Не перебивай меня! Пожалуйста... Даже убийце разрешают сказать последнее слово...
   В квартире Толстого к разговору Буржуя с Пожарским уже прислушивались и сам хозяин, и Вера: лицо Владимира напряглось. На секунду он оторвался от трубки, зажал микрофон ладонью и шепнул Толстому:
   - Ну-ка, вышли к нему своих бойцов - пусть тащат его сюда! Не нравится мне все это.
   Толстый тут же выскочил в коридор, и слышно было оттуда, как он отдает распоряжения телохранителям. Буржуй снова приник к трубке.
   - А вообще-то, и говорить-то мне нечего... - доносилось из нее. Вернее, есть что, но стыдно и противно... Не хочу... Там, в офисе, записка для тебя, прочтешь и все поймешь...
   - Олег, ты только трубку не вешай, слышишь! - настаивал Буржуй. Говори со мной! Все равно о чем! Только говори!
   - Что говорить? - всхлипнул Пожарский. - Спасибо тебе, Буржуй... Спасибо, что ты был, что ты есть... Ты, вы все... живете в сказке, которую сами придумали... Как бы мне тоже хотелось быть из этой сказки... Я очень запутался, Буржуй... Долго объяснять... Не хочу.. Прощай, Буржуй, не проклинай меня, ладно?.. Просто так получилось... - Буржуй снова зажал рукой микрофон и прошептал:
   - Совсем плохо. По-моему, он что-то с собой сделать собирается. У него пистолет есть?
   - А то! Я ж ему сам подарил! - Толстый буквально вырвал трубку у Буржуя и заорал: - Эй, Олежка, ты это... не молчи!!! Слышишь, твою мать?!
   - Слышу... - едва различимо прошелестело в трубке.
   - Так-то лучше. Я тебе вот что скажу: что там у тебя с мамзель или еще с кем случилось - мне слюной плевать! Усек?! А пацана мне крестить ты побожился!
   - Ка... какого пацана? - пролепетал Пожарский.
   - Реального такого! Которого Верка носит! - В трубке надолго замолчали, и Толстый начал уже тревожиться. Он прислушивался к дыханию на том конце провода, пытаясь определить по нему, чем занимается в этот момент Пожарский, не происходит ли именно сейчас самое страшное. Наконец Олег отозвался, и в его глухом и безразличном голосе можно было уловить оттенок интереса:
   - Ты... серьезно?
   - Нет, блин, шучу! - загремел Толстый. - Мы его тут ждем, Верка вареников наварила - твоих любимых, с вишнями. Все стынет... Эй, ты чего, Олежка?
   Пожарский плакал уже открыто и не пытался себя сдерживать:
   - Толстый... Я... Я не могу крестить твоего сына... сына Веры... Ему счастья не будет. Потому что я - сволочь и неудачник... Мне лучше исчезнуть, правда...
   - Вот пацана крестишь - и исчезай, коли охота.
   - Да пойми же - ты сам не захочешь!.. Все совсем не так, как вы думаете...
   - А что нам думать, если ты молчишь, как барсук?!
   - Вы и так все узнаете... Я вас очень, очень люблю, родные мои... Прощайте...
   Не сами слова, их тон, безнадежный и полный отчаянной решимости, подсказал Толстому, что сейчас произойдет непоправимое, что он теряет друга, что он не сумел его понять, спасти, остановить. Ему хотелось завыть, разбить трубку о стену, но единственное, что ему теперь оставалось, - это с ужасом прислушиваться к каждому звуку на том конце провода. Вот что-то клацнуло трубку бросили на твердую поверхность. Раздался глубокий хриплый вздох - Олег набрал в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду. Слышимость была убийственно ясной и четкой. Короткий всхлип. Тишина. Толстый крепко зажмурил глаза в ожидании самого последнего и самого страшного звука. Треск? Топот, недолгая возня. В трубке что-то зашуршало.
   - Все под контролем, Анатолий Анатольевич. - Толстый рухнул на стул и утер рукавом пот со лба. Его ребята успели. Какие молодцы! Он взглянул на Веру и Буржуя. До чего же они смешные: разинутые рты, квадратные глаза.
   - Спасибо, Саня. Везите Олега Константиновича сюда, - бросил он в трубку и с улыбкой посмотрел на Владимира: - Я бы на твоем месте хряпнул стакашку, Буржуй. Под вареники. Потому как, сдается мне, тихий семейный вечерок будет тот еще. В духе последних событий.
   Доктор Костя проснулся от диких взвизгиваний и топота. Он открыл глаза. В нескольких сантиметрах от лица - пузырящаяся краска стены. Где это он? Шум за спиной не прекращался, и Константин осторожно пошевелился, медленно вывернул голову и скосил взгляд. Большая комната, несколько кроватей. В проходах между ними носится парочка молодых ребят в посеревших бязевых рубахах и, перебрасываясь подушкой, вопит с идиотской остервенелостью. Костя поморщился. Что за чертовщина?! Где ж это он и в самом деле?
   По крутой траектории подушка перелетела через всю комнату и шлепнулась на живот еще одному обитателю комнаты, который спокойно лежал на своей кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Тот поднялся с койки и спокойно посмотрел на расшалившихся балбесов. С виду он был похож на сельского интеллигента, может, зоотехника: чуточку забитое выражение немолодого лица в двухдневной щетине, нос картошкой, допотопные очки и огромные, разбитые работой руки.
   - Значит так, хлопцы, - совершенно спокойным и как бы даже извиняющимся тоном произнес мужчина. - Я человек мирный. Еще раз меня заденете - ночью тихонько встану и всем глаза повырезаю. Усе понятно?
   В голосе "зоотехника" вроде и угрозы не слышалось, а вместе с тем сказано это было так, что не возникало ни малейших сомнений: как обещал мирный человек, так и будет.
   Прочувствовали это и здоровенные шалуны - в комнате мгновенно воцарились тишина и спокойствие.
   Дядька сбросил подушку на пол, взял с тумбочки школьную тетрадку и очень пристально посмотрел на Константина. Доктор съежился и попытался вжаться в стенку. "Зоотехник" направился прямо к нему и, хотя Костя пытался притвориться спящим, присел на краешек его кровати.
   - Проснулись? Замечательно. Вы должны это увидеть!
   - Ч-что увидеть? - доктор выпучил глаза и попытался нырнуть с головой под одеяло.
   - Сразу видно, что вы интеллигентный человек, раз интересуетесь, дядька и внимания не обратил на то, что проявляющий интерес интеллигент старается спрятаться.
   - Я, собственно... - Костя выглянул из под одеяла краешком глаза.
   - Сергей Никифорович... - проговорил мирный человек.
   - Нет, - возразил доктор, - Константин. Это я точно помню...
   - Это я Петухов Сергей Никифорович, химик-изобретатель, представился дядька.
   - Очень при... Скажите, а мы, случайно, не в дурдоме? поинтересовался Костя.
   - И не случайно! - заверил его Петухов.
   - То-то я смотрю... Уж больно знакомая обстановочка, - как-то даже приободрился доктор и высунул из-под одеяла всю голову целиком.
   - Ага, значит тоже не в первый раз?
   - Как вам сказать... - пустился было в объяснения Костя, но потом мудро решил не раскрывать истину до конца. - Вообще-то, далеко не в первый.
   - Потому что мы не нужны им! - жестом пламенного трибуна Петухов потыкал зажатой в огромном кулаке тетрадкой куда-то в потолок. - Мы им мешаем жить в тупости и неведении! Кто сказал, что времена тюремной психиатрии миновали?! Почему тогда мы здесь?! А!? Я вас спрашиваю! - и он грозно воззрился на Костю.
   - Кстати, почему? - чрезвычайно заинтересовался доктор. Действительно, хотелось бы узнать...
   - А я вам отвечу! - с жаром продолжил свою речь Сергей Никифорович. - Они боятся всего значительного и неординарного! Вот посмотрите, - он потыкал заскорузлым пальцем в развернутую перед Костиным носом тетрадку. Посмотрите, это же элементарно! Просто, как все великое!
   Костя заинтересовался. Вся тетрадка была по-детски исчеркана цветными фломастерами.
   - Это, позвольте спросить, ваш трактат? - доктор внимательно посмотрел на Петухова.
   - Трактат?! - оскорбился тот. - Да это революция!!! Это эпоха! Смотрите, да смотрите же сюда! Понимаете?
   В Косте тут же проснулся психиатр. Он присел на кровати и принялся листать тетрадку.
   - Пока не очень, - честно признался он. - Объясните, пожалуйста.
   - Вот, видите? Это первая ступень превращения любого вещества в белок. Используя мою технологию, можно даже эту койку превратить в чистейший белок! И накормить все голодающее население планеты!
   - Поразительно! - в голосе Кости уже звучали чисто врачебные интонации. Он показал пальцем на особенно небрежные каракули. - Мне вот этот узел не совсем понятен, если честно.
   - Да тут у меня фломастер отобрали, падлы. Так пришлось спичку слюнить, - пояснил Петухов.
   - Ну, это непорядок. Хотите мой совет? Сейчас фломастер есть?
   - Есть. - Петухов с опаской огляделся и понизил голос: - Они у меня всюду попрятаны.
   - Так вот и возьмите с чистой странички перепишите. Чтобы было красиво. Чтобы понятно всем. А то нехорошо получается: великое, можно сказать, изобретение, а вы - спички слюнявить. - Тут Костя забылся и очень строго спросил: - Кстати, а кто вам спички дал?
   - Санитар, паскуда, выронил. И не заметил.
   - Возмутительно. Никакой дисциплины, - совсем уж проникся ролью Константин.
   - Чего? - с подозрением уставился на него Петухов.
   - Я говорю - обязательно нужно сделать красиво, - опомнился доктор. - Лучше всего - прямо сейчас.
   Мысль пришлась Петухову по душе. Он выудил откуда-то из под Костиного же матраца оранжевый фломастер и принялся увлеченно черкать в тетрадке.
   - Работайте, работайте, не стану вам мешать, - поощрительно проговорил Костя, встал с кровати и направился к двери. Здесь он внимательно осмотрел замок, потрогал его пальцем и сказал сам себе: - Система стандартная. Хорошо. Теперь бы еще узнать, почему, собственно, я здесь.
   Вера обеспокоенно прислушивалась к звукам, которые доносились из ванной. За шумом пущенной во весь напор воды едва различимы были какое-то уханье, бормотанье, шлепки и стоны.
   - Слушай, Буржуй, может, заглянешь? - обратилась она к Владимиру. - Что-то слишком уж долго там они...
   - Нормально, - Буржуй наливал себе очередную рюмку. - Толстый знает, что делает.
   - Да он его бьет, по-моему... - тревожилась Вера.
   - Значит, так и надо, раз бьет, - преспокойно заметил Буржуй и закусил текилу вареником.
   - Ничего себе - так и надо! - возмутилась Вера, но, понимая, что ничего другого не остается, смирилась и, подперев ладонью щеку, стала ждать.
   В ванной голый Пожарский стоял под ледяным душем и постанывал. Толстый растирал его жесткой мочалкой и шлепал широченной ладонью по спине, груди и бокам - делал массаж. Олег выглядел полностью пришедшим в себя, хоть и дрожал крупной дрожью. Он предпринял вялую попытку выбраться из-под душа. Толстый довольно бесцеремонно запихал его назад.
   - Куда, Олежка! Еще не вечер, терпи.
   - Мне... - Пожарский икнул. - ...холодно.
   - Холодно, говоришь?
   Толстый внимательно посмотрел другу в глаза, спокойно перешагнул через край ванны и, потеснив Пожарского, встал под струю прямо в костюме и модельных итальянских туфлях.
   - Точно, не жарко, - удовлетворенно подытожил он, впечатления.
   - Зачем? - поразился Олег.
   - А чтоб тебе не одиноко было.
   - Костюм же... - напомнил Пожарский.
   - А, костюмчик, - согласился Толстый. - Это точно. - Он снял с себя мокрый пиджак, секунду повертел его в руках и одним движением разодрал пополам, а лоскуты швырнул на дно ванны.
   - Толстый, не надо, - взмолился Пожарский. - Пожалуйста.
   - Надо, Олежка, - Толстый схватил Пожарского за плечи и потряс, заглядывая ему прямо в глаза. - Есть такое дело - дружбой называется. Тебе холодно - и я померзну. Тебя бьют - а я подставлюсь. Ты обосрешься - я постираю. Извини, что излагаю грубо - не из графьев буду, - но очень надо, чтобы ты вспомнил кое-что. Как мне, калечному, помогал в сортир доползать! Как от шпаны не бегал! Как одним из нас был!
   - Уйди из-под воды. Толстый, пожалуйста. Я сам. - Голос Пожарского изменился: исчезли нотки истеричной жалости к себе, появилась твердость.
   - Дудки! - рассмеялся гигант. - Вдвоем - оно быстрей вспоминается. Я точно знаю.
   На кухне дым стоял коромыслом. Борихин и Семен Аркадьевич пили кофе, курили, разговаривали. И, судя по тому, насколько сгустилась в помещении атмосфера, беседа тянулась уже довольно долго.
   - Вот еще выдумали! - горячился старик. - Даже не думайте никуда переезжать!
   - Помилуйте, Семен Аркадьевич, - убеждал его Борихин, - наниматель дает новую квартиру - что ж мы будем вас стеснять! И так вон уже...
   - Эх, только ваша молодость... - При этих словах старика Борихин комично погладил себя по плешивой голове. - Да-да, только ваша молодость не позволяет вам понять: самое лучшее, что вы можете для меня сделать - это, как вы выразились, стеснять меня по любому поводу. Хуже одинокой старости - только старость одинокого мента. И когда Сережа... Когда он... - старик задохнулся от возмущения.
   - Ну-ну, успокойтесь, Семен Аркадьич. Не обижайтесь на него. Как говорится - отпечаток профессии...
   Эксперт упрямо покачал головой и сказал печально:
   - Пнуть старость - это не отпечаток профессии, Игорек. Это душевная жестокость. Умение получать удовольствие от страданий другого человека. Или полное безразличие, что, поверьте, не намного лучше.
   В душе Борихин был вполне согласен со стариком. Имеются у Сергея подобные замашки. Но признать это вслух, критиковать друга за его спиной, то есть как бы даже предать его, он не мог, а потому поспешил перевести разговор на другую тему:
   - Вы мне лучше о взрыве еще расскажите.
   - Да картина, собственно говоря, довольно ясная, - охотно поддался на уловку эксперт. - Я бы сказал, незагадочная...
   - Все-таки думаете - не подрыв во время минирования?
   - Убежден. Характер останков - уцелевших участков кожи и внутренних органов - и анализ одежды позволяют говорить о нездоровом образе жизни, пьянстве, возможно - бродяжничестве. А минировали ваше жилище профессионалы, это видно сразу.
   - Спецслужбы? - сразу же напрягся Борихин.
   - Нет, совсем не обязательно. В методах ничего нового и неожиданного. Работали люди, попросту владеющие традиционными навыками минирования, вот и все...
   - И вам это все кажется незагадочным?
   Эксперт развел руками, словно извиняясь за то, что картина взрыва не является для него загадкой.
   - Конечно, - пояснил он. - Квартира была уже заминирована, когда в ней оказались случайные люди - скорее всего, бомжи или мелкие квартирные воры. Это, конечно, лишь версия.
   Борихин поскреб щетинистый подбородок и проговорил задумчиво:
   - Значит, кто-то из нас двоих, как говорится, фартовый - или я, или Василий.
   - Кстати, должен признаться, удивляюсь вашему спокойствию, Игорь, - с ноткой осуждения в голосе сказал Семен Аркадьевич. - За все время вы ни разу ему не позвонили. - Сыщик протестующе взмахнул рукой.
   - Да какое, к черту, спокойствие! Извините. Сижу, как на иголках! Просто он, скорее всего, за рулем, а ездит - словно смерти ищет. Да и вообще мы договорились: он первым выходит на связь.
   Уже через несколько километров гонки с преследованием Василий сильно зауважал своего подопечного. Тот вел машину лихо, но без лихачества, уверенно, но без излишней самонадеянности, и парню приходилось прикладывать все свое умение, чтобы не отстать, не потерять автомобиль Кудлы из виду и вместе с тем не обнаружить себя. А тут еще новая неприятность: как назло именно сейчас Василию до зарезу приспичило в туалет, а какой уж тут туалет, когда несешься на скорости за сто двадцать. Не помигаешь же переднему фарами, чтоб затормозил и дал возможность облегчиться.
   И когда в пригородах Кудла остановился около придорожного цветочного павильончика, Вася тут же прижался к обочине, выскочил из машины и под ее прикрытием сделал в кювете то, чего давно требовала душа. Испустив вздох облегчения, он тут же ринулся назад: Кудла недолго мучился с выбором - взял самый роскошный букет роз, бросил купюру и, не дожидаясь сдачи, зашагал к своему автомобилю. Так что штаны Василию пришлось застегивать на ходу.
   Как учил его Борихин, по дороге Вася анализировал, не обнаружил ли его подопечный слежку. Но тот вел машину ровно, резко не ускорялся и не тормозил, не совершал неожиданных поворотов, когда же все-таки поворачивал, исправно мигал сигналами. У павильона с цветами даже не думал озираться по сторонам. Так что Василий пребывал в полной уверенности, что Кудла его не вычислил. И не знал парень, что тот давно поглядывает на его автомобиль в зеркальце заднего вида и улыбается устало и немного даже сочувственно.
   На одной из центральных улиц Кудла принял в салон пассажира. Вернее - пассажирку. Сделал он это красиво: вышел из машины, вручил девушке букет, распахнул перед ней дверцу. Дама, как отметил про себя Василий, этого заслуживала: высокая, стройная, с распущенными по плечам длинными волосами.
   Присутствие в салоне передней машины подобного создания окончательно Василия успокоило. И он не то чтобы совсем потерял бдительность, но как-то подрасслабился. И потому, когда машина Кудлы, заложив крутой вираж, нырнула в лабиринт старых домиков полуразрушенного частного сектора, Василий растерялся, проехал несколько лишних метров и упустил время. Всего-то ничего несколько секунд, но, углубившись в путаницу старых улочек, автомобиля Кудлы он уже не увидел. Суетиться, впрочем, не стал - наоборот, поехал медленно, внимательно озираясь по сторонам. На улицах не горел ни один фонарь, дома выглядели заброшенными, хотя кое-где в них светились окна. Увлеченный наблюдениями, Василий едва не въехал в задний бампер Кудлиной машины, которая была припаркована на обочине без стояночных огней.
   И тут Вася совершил второй прокол. Нет бы ему тихо сидеть в автомобиле и дожидаться появления хозяина, а он решил определить наиболее вероятный маршрут, по которому ушел его подопечный. Шаг за шагом Василий достаточно далеко ушел от оставленной машины и углубился в такую давящую и беспросветную темень, что рука его невольно потянулась к кобуре и на всякий случай он вытащил пистолет.
   В обозримом пространстве, а видеть Вася мог метров на десять и не дальше, не было ни единой живой души. Парень решил возвращаться и только повернул назад, как пистолет будто сам по себе вылетел у него из рук. И пока Вася с открытым ртом оглядывался по сторонам и пытался нашарить взглядом упавшее в темноту оружие, у горла его оказался узкий стальной клинок. Вася непроизвольно сглотнул, и острое лезвие оцарапало ему кадык. Рядом стоял улыбающийся Кудла.
   - Ты не умеешь вовремя остановиться, мальчик, - спокойно проговорил он. - Я терпел до той минуты, пока мне не надоело. А теперь ты будешь отвечать на мои вопросы. Коротко и внятно.
   ГЛАВА 20
   Даже бурные события последних часов не мешали Вере ежесекундно ощущать какую-то особую наполненность своего нынешнего существования и наслаждаться ею. С удвоенной остротой это чувство проявляло себя сейчас. Она сидела, прижавшись спиной к широкой груди мужа, он обхватил ее за талию рукой, и от этого ей было очень уютно и спокойно. Буржуй увел Пожарского в другую комнату, и о чем-то они там беседовали.
   - Как это страшно - то, что он рассказал, да? - продублировала она вслух свои мысли.
   - Ясное дело, не мультик, - согласился Толстый.
   - Представь только, если б ты меня увидел вот так... Ну как он рассказал. Жуть, да?
   Женщины почему-то часто хотят, чтобы любимые представляли их в разного рода запредельных ситуациях и чтобы при этом ужасались, переживали и высказывали свои чувства вслух. А вот мужчины, странное дело, терпеть не могут воображать, что их любимые могут в подобных ситуациях оказаться. Толстый рассердился так, что даже крепенько встряхнул Веру.