Гертруда Иоганновна повторила по-немецки.
   – Пусть отнесет в мастерскую, - посоветовал Гравес. - К господину Захаренку.
   У Гертруды Иоганновны замерло сердце: он что, читает мысли, Гравес? Ведь именно для того, чтобы отнести вазу в мастерскую Захаренка, затеяла она всю эту катавасию. Она сказала как могла равнодушнее:
   – Представления не имею, где это?
   – На Гитлерштрассе. Там имеется вывеска.
   Она перевела. Флич пожал плечами.
   – Он прекрасный мастер, - добавил Гравес, чрезвычайно довольный собственной осведомленностью. - Он мне реставрировал старинные часы. За них не всякий бы взялся. Пусть господин фокусник скажет, что его прислал я. Он починит.
   – Может быть, послать для верности еще кого-нибудь. Хотя бы фельдфебеля Шанце, - сказала озабоченно Гертруда Иоганновна.
   – Пошлите.
   – Пауль, позови сюда Шанце.
   Павел щелкнул каблуками, как настоящий солдат, и выскочил из комнаты.
   Штурмбанфюрер тронул пальцем торчащую пружину. Она закачалась. Он усмехнулся.
   – Извините за вторжение, Гертруда. Услышал громкие голоса.
   – Боже мой, господин Гравес, всегда рады вас видеть! И спасибо за совет.
   Вернулся Павел в сопровождении Шанце.
   – Шанце, пойдете с фокусником на Гитлерштрассе, в мастерскую господина Захаренка, - приказал Гравес. - Скажете, что вас послал штурмбанфюрер Гравес. Чтобы ваза была починена к вечеру.
   – Слушаюсь, господин штурмбанфюрер.
   Гравес кивнул Гертруде Иоганновне и вышел.
   – Флиш, - сказала Гертруда Иоганновна тихо по-русски. - Отнесете вазу и спросите у мастера, не найдется ли у него три спицы для дамский велосипед.
   – Спицы? - удивился Флич.
   – Запоминайте тошно. Если он спросит, для какой марки велосипед, скажете: пензенский завод и отдадите эту записку. - Она сунула в руку Флича записку, возвращенную Павлом. - Чтобы никто…
   Она посмотрела Фличу в глаза. Флич просиял, взял вазу под мышку.
   – Все будет сделано в точности, Гертруда. Пошли, Гуго?
   – Пошли, пошли, - весело повторил Шанце.
   В мастерской на столе, за которым Захаренок принимал заказы, стоял пузатый двухведерный самовар. Худая, изможденная женщина с серым узким лицом и угасшими глазами держалась за его ручки, будто боялась упасть, и слабым голосом уговаривала Захаренка:
   – Его выменять можно хоть на картошку. Дети у меня, сами знаете. А он текет. Уж очень вас прошу, товарищ заведующий.
   – Господин хозяин, - строго произнес Захаренок, поправил на шее полосатый галстук и недовольно покосился на вошедших Флича и Шанце.
   – Господин хозяин, - покорно повторила женщина и вздохнула, - уж очень вас прошу, век бога за вас молить буду. Дети, сами знаете, господин хозяин. А выменяю - уплачу. Уж будьте человеком, господин хозяин. Христом богом молю.
   Шанце решительно отодвинул самовар, давая Фличу место для диковинной вазы. Тот поставил ее на стол.
   Шанце постучал пальцем по вазе, сказал грозно:
   – Герр штурмбанфюрер Гравес!
   – Гут-гут… - закивал Захаренок, торопливо снял со стола самовар и поставил его в угол на пол.
   – Завтра зайдешь, тетка. К вечеру. Запаяем.
   – Спасибо вам, господин хозяин. Выменяю - заплачу.
   Она ушла, пятясь и кланяясь. Флич смотрел на нее с состраданием.
   – Так что надо господину штурмбанфюреру? - спросил Захаренок.
   – Видите ли, я - фокусник. Ваза с секретом. Но мальчишки уронили ее и что-то внутри треснуло. Господин штурмбанфюрер сказал, что вы можете починить все, - объяснил Флич.
   – Гм… Такую штуку не доводилось, - Захаренок повернул вазу, рассматривая ее.
   Шанце стоял рядом и тоже рассматривал вазу. При нем Флич не считал возможным говорить о самом главном, ради которого, как он понимал, Гертруда и велела разбить вазу.
   – Присаживайтесь, господин Шанце, - сказал он повару по-немецки.
   Тот кивнул и сел на деревянный диван возле стенки.
   Захаренок внимательно осматривал вазу, задавал Фличу вопросы об ее устройстве. Флич отвечал обстоятельно и неторопливо.
   Василь на своем рабочем месте чистил какую-то железяку. Он узнал фокусника, его разбирало любопытство: не каждый день приносят в мастерскую "волшебные" вазы. Но он не подходил и с Фличем не заговаривал. Так заведено в мастерской: каждый делает свое дело, в чужие не суется.
   – Ладно, попробую, - сказал наконец Захаренок.
   – Сколько будет стоить? - спросил Флич.
   – Уж и не знаю. Не примус. Не дороже денег. Сделаю - скажу. Может, и не выйдет ничего. Берусь только для господина штурмбанфюрера. Симпатичный человек.
   – Спасибо, - произнес Флич и добавил ничего не значащим тоном: - Кстати, не найдется ли у вас трех спиц для дамского велосипеда?
   Захаренок быстро взглянул на фокусника и усмехнулся:
   – Смотря, какой марки велосипед.
   Флич вздохнул с облегчением, он так боялся, что хозяин мастерской ответит как-нибудь не так.
   – Пензенского завода.
   – Найдется.
   – Уж задаточек позвольте оставить. Так оно вернее, - Флич достал из кармана несколько мелких купюр и сунул вместе с ними записку Гертруды прямо в руку Захаренка.
   – Покорнейше благодарю, - поклонился Захаренок. - Постараюсь все сделать в лучшем виде. Заходите вечером. Милости прошу. Ауфвидерзеен, герр офицер. - Он проводил гостей до ворот, вернулся в мастерскую, внимательно прочел записку, прикусил губу. Сел, забарабанил пальцами по столу.
   – Василь.
   – Что, господин хозяин? - Василь подошел, уловил тревогу в глазах Захаренка.
   – Ты в Дубравкинском лесу бывал?
   – Бывал.
   – Охотничью сторожку знаешь?
   – Слыхать про нее слыхал. Примерно где - знаю. А бывать не приходилось.
   – Я бы сам пошел, да штурмбанфюрер работу прислал. Нам с ним ссориться не с руки.
   – Случилось что? - осторожно спросил Василь.
   – Слушай внимательно. Связи сегодня нет и завтра не будет. Да и поздно завтра. Пойдешь в лес. Найдешь сторожку. Кровь из носа, а надо найти. Там застава. Скажешь, лукошко здесь осенью оставил. Усек?
   – Усек.
   – Скажи, что срочное дело до "дяди Васи". Пусть быстро проводят в лагерь. "Дяде Васе" скажешь: есть сведения, что через три дня каратели пойдут в лес. Торопятся они, видать, пока болота не расклякли. Специальные части СС. Собаки у них. Минометы. Пусть принимает меры. Усек?
   – Усек. Только из города без пропуска не выйдешь. Кругом вышки с пулеметами понаставлены у фрицев. И "бобики" на окраины оттянуты. Может, до ночи подождать?
   – Нельзя. И рисковать зря нельзя. Дело видишь какое - жизни товарищей от нас, от тебя зависят.
   – Понимаю, господин хозяин. Постараюсь.
   Сначала Василь направился к Злате попросить, чтобы присмотрела за Катериной. Златы дома не оказалось. Пришлось идти в гостиницу. Сунулся со двора - и там часовой. Не пускает.
   Тогда Василь вышел на середину двора, сунул в рот четыре пальца и пронзительно свистнул трижды.
   Часовой у дверей оторопел, растерялся: стрелять, кричать, подымать тревогу?
   А Василь стоял, заложив руки за спину, и тревожно оглядывал выходящие во двор окна: не мелькнет ли знакомое лицо.
   И тут в дверях появилась Злата, волосы прихвачены белой косынкой, через плечо сырое серое полотенце, фартук в мокрых пятнах.
   – Ржавый! - воскликнула она удивленно. - То-то слышу знакомый свист. Ты чего?
   – Здорово. Я к тебе. Крольчиха, пригляди за Катериной. Ладно?
   – Ладно. А ты далеко?
   – Отсюда не видать. Привет! - он кивнул и зашагал за ворота. На улице нос к носу столкнулся с близнецами. У одного шея была обмотана толстым шарфом.
   – Здорово, Ржавый! - радостно улыбнулся Павел. - Давно не виделись.
   – Давно. До вас и не доберешься, - укоризненно сказал Василь. - Кругом стража.
   – А ну их, - прохрипел Петр. - Как живешь?
   – Да вот работаю в мастерской, - Василь протянул руки ладошками вверх, чтобы близнецы увидели темные трудовые мозоли и въевшиеся в кожу следы металла.
   – На фашистов работаешь? - спросил Павел.
   – А вы? - Василь прищурился. - Чья бы корова мычала…
   – Мы не работаем. Мы с мамой.
   – А я маму похоронил, - Василь вздохнул. - Между прочим, сестренку вырастить надо.
   – А у нас папа погиб, Герой Советского Союза, - так же грустно произнес Павел.
   – Ну да?… Герой?
   – Мы газету видели с Указом Президиума Верховного Совета. Посмертно присвоили.
   Василь покивал, посмотрел на братьев и сказал с упреком:
   – Вот видите!…
   И они поняли, что Ржавый не считает их достойными отца. Это было обидно. Очень обидно.
   – У меня дядька в деревне при смерти, - неожиданно сказал Василь. - Не знаю, как из города выбраться, - взглянул на братьев и добавил: - Позарез надо, ребята.
   – Слушай, - повернулся Петр к брату, - а может, Кляйнфингер дежурит?
   – Что еще за фингер? - спросил настороженно Василь.
   – Ефрейтор. Он за самогон полгорода выпустит.
   – Ну…
   – Подождите меня. Я сейчас, - сказал Павел и направился в гостиницу.
   – Маме не говори, что я на улице, - крикнул ему Петр по-немецки.
   Павел вернулся с подозрительно оттопыривающимся карманом куртки.
   – Пошли.
   У шлагбаума еще издали приметили они Кляйнфингера. Он стоял, прислонясь к стенке будки, со скучающим лицом. Никто из города не выезжал, никто не въезжал. Поживиться было нечем. Единственная приятность - солнышко. Греет почти как в Баварии. Кляйнфингер щурил глаза по-кошачьи. За зиму он изрядно вымерз, но не до конца, слава богу! Теперь бы подхарчиться, и снова войдешь в тело. Не везти же домой Эльзе кожу да кости.
   Возле будки построили вышку, на ней поставили пулемет, а возле пулемета дремал пулеметчик.
   Ганс топил в будке печурку. На солнышке чай не сваришь.
   – Здравствуйте, господин Кляйнфингер.
   – А-а-а… - Кляйнфингер лениво улыбнулся. - Кто к нам пожаловал. Родные сынки своей мамы. Надеюсь, вы не пустые?
   – Кое-что есть, - Павел подмигнул немцу и похлопал по карману куртки.
   Кляйнфингер оживился, выражение скуки сбежало с его лица, глазки алчно сверкнули.
   – Добро пожаловать, мои юные друзья! Ганс, готовь стаканы! А это что за чучело? - Кляйнфингер кивнул на Василя.
   – Приставлен к нам для охраны. Кличка Ржавый. - Он сморщил нос. - Но мы от него все равно сбежим. И потом, он по-немецки ни слова. Вот смотрите, - Павел повернулся к Василю, весело подмигнул ему и сказал: - Ржавый, ты большой дурак, мы тебя оставим с носом, когда захотим. Вот заведем тебя в лес и выбирайся оттуда сам. Что?
   Естественно, Василь не понял ни слова, уставился на Павла и захлопал глазами, глупо улыбаясь.
   Кляйнфингер захохотал, и высунувшийся из будки Ганс тоже засмеялся. И Петр с Павлом смеялись. И только пулеметчик на вышке ничего не расслышал, кроме смеха, и свесил голову вниз, стараясь понять, над чем там, внизу, так весело смеются.
   Павел по-свойски зашел в будку, достал из кармана бутылку, откупорил ее. Кляйнфингер и Ганс подняли наполненные стаканы и чокнулись.
   – Чтоб все у всех было хорошо! - произнес торжественно Кляйнфингер.
   – А тому? - спросил Павел и ткнул пальцем вверх, имея в виду пулеметчика.
   – Он не из нашей роты, - махнул рукой Кляйнфингер, доставая ножом из открытой жестяной банки какую-то дрянь в томате. - Ах, что мне в вас нравится, мальчики, так это то, что вы непьющие. Нам больше достанется! - Он захохотал и хлопнул Павла по плечу.
   – Пейте на здоровье, - сказал Петр.
   – Именно на здоровье, мой мальчик. Чем отплатить?
   – Мы угощаем, господин Кляйнфингер. Сегодня у нашей мамы день рождения. Мы идем за подснежниками для нашей мамы.
   – О-о-о… Поздравляю. Подснежники - это прекрасно! У нас в Баварии уже цветут тюльпаны. Вот бы вашей маме тюльпанов! А в Индии, - Кляйнфингер многозначительно поднял указательный палец, - розы, розы, розы. Это я вам говорю!
   – Вы большой знаток, господин Кляйнфингер, - почтительно произнес Петр.
   – Кое-что соображаю.
   – Но придется ограничиться подснежниками. Вы пока тут допивайте. - Павел решительно нырнул под шлагбаум и добавил по-русски: - Ржавый, за мной.
   – Захватите подснежников и от моего имени! - крикнул им вслед Кляйнфингер.
   Ребята свернули в лес. Кое-где под елками еще лежал снег, и от него тянуло зимней прохладой. На открытых местах голубоватыми пятнышками цвели подснежники и белыми - ветренницы.
   – Ну, ловко вы, - Василь остановился. - Спасибо, ребята.
   Павел скрестил руки на груди:
   – Великие Вожди находчивы.
   И Петр скрестил руки и Василь. Так они постояли мгновение.
   – Если что надо, приходи, - сказал Петр.
   – Приду. - Василь пожал братьям руки и торопливо исчез в еловой гуще.
   А Петр и Павел молча стали собирать цветы. Они не спешили. Чем дольше, тем лучше.
   А когда, наконец, вернулись к шлагбауму с огромными охапками цветов, долго и весело смеялись над незадачливым рыжим охранником, пусть-ка поплутает, русская свинья! Волки не съедят, вернется.
 
3
 
   Василь долго плутал по лесу, но наконец набрел на охотничью избушку. Его окликнули:
   – Кто идет?
   – Я иду, - ответил Василь.
   – Вижу, что ты. И далеко идешь? - Из кустов вышел парнишка, перепоясанный поверх черного пальто широким коричневым ремнем с кобурой. В руке он держал пистолет.
   – Да вот лукошко потерял здесь в прошлом году. Не видал? - откликнулся Василь, с завистью глядя на пистолет.
   Парень картинно поиграл пистолетом и сунул его в кобуру. Протянул руку:
   – Здорово. Семен.
   – Василь. Срочно надо к "дяде Васе". Очень срочно.
   Семен посмотрел во встревоженные глаза рыжего паренька.
   – Это можно. Сергеич! Один остаешься. Я провожу.
   Из избушки вышел бородатый дядька с винтовкой в руках.
   – Валяй.
   Семен молча двинулся по едва приметной тропке. Василь последовал за ним. Прошли не больше километра, как показалась просторная лесная поляна, на которой паслись две оседланные лошади.
   – Верхами умеешь?
   – Приходилось, - солидно соврал Василь, сунул ногу в стремя, взялся за луку седла, попрыгал на одной ноге, теряя равновесие. Подумал: "Сюда бы Петьку или Павла…"
   – Поводья шибко не натягивай. Она этого не любит, - предупредил Семен. - А вообще-то она смирная.
   Он почмокал губами, и лошадь его побежала мерной рысью по лесной тропе, а следом побежала и лошадь Василя, подбрасывая седока в седле. То и дело приходилось пригибаться, ветви деревьев глухо смыкались над тропой. Седло, показавшееся сначала таким удобным, мягким, становилось все жестче и жестче, словно сунули в него чугунную плиту. Стремена норовили ускользнуть от ног.
   Натянуть поводья, чтобы лошадь шла потише, Василь не решался. И вообще, поводья ему мешали, он опустил их на шею лошади и обеими руками ухватился за седло. Ему казалось, что так скакать легче, так он чувствовал себя на лошади уверенней.
   Дважды их останавливали заставы, но Семен что-то говорил на скаку партизанам, и их пропускали. Наконец лошади стали.
   Перед Василем открылась целая улица землянок, чисто подметенная. Над одной из землянок подымался легкий дымок. Пахло подгорелой кашей. По улице сновали озабоченные люди. Видно было, что не гуляют, а спешат по каким-то неотложным делам.
   Вслед за Семеном Василь с трудом слез с седла. Ноги еле держали, были чужими, хотелось лечь и вытянуть их. Спина ныла, а ниже спины… Словно мозоль набило огромную, на весь зад.
   Семен проворно спустился в ближайшую землянку и тотчас позвал Василя. Тот пошел на негнущихся ногах.
   Полковник Фриц фон Альтенграбов разрешил курить, даже предложил офицерам сигары, возил с собой несколько коробок, еще с французской кампании.
   Струйки голубого пахучего дыма медленно вздымались к потолку и там плавали фантастической прозрачной кисеей. Слушая офицеров, полковник посматривал вверх.
   Офицеры докладывали о готовности своих солдат, о боеприпасах и оружии. Каждый имел свой план разгрома партизан и выкладывал его, поскольку полковник слушал с благодушным выражением лица. И каждый втайне хотел, чтобы именно его план был одобрен.
   Но полковник слушал невнимательно. Причудливый дымок под потолком складывался в картины будущего боя. Боя, который задумал он, полковник Фриц фон Альтенграбов. Никто, ни одна живая душа не знает, что он задумал. Сейчас они выговорятся, он их выслушает и тогда выскажется сам. И это будет приказ. Боевой приказ.
   Ползет дым под потолком, складывается в три бесшумные колонны. Подковы лошадей обернуты ветошью. Колеса смазаны, чтобы ни скрипа! Все, что может брякнуть или звякнуть, - обмотано. Никто не курит, не разговаривает.
   Вот они ползут, три бесшумные, бесплотные колонны его войск. Подобно этому дыму, неприметно обволакивают лагерь.
   Партизаны спят в своих землянках, спят у своих костров. Если они выставили боевое охранение, его снимут без звука. Если не выставлено охранение, пусть пеняют на себя. С партизанами будет покончено. В плен брать только командиров и комиссаров. Чтобы повесить. Остальных уничтожать на месте.
   Хорошо, что он пригласил на совещание доктора Доппеля. Пусть расскажет в Берлине, каков полковник Фриц фон Альтенграбов! Доктор, кажется, намекал, что скоро его переведут.
   Когда последний из офицеров высказался, полковник для торжественности встал. Офицеры тоже вскочили.
   – Сидите, сидите, - полковник торопливо махнул ручкой: когда собеседники сидят, он может смотреть на них сверху вниз. - Благодарю вас, господа, вы высказали много интересных мыслей. Теперь слушайте мой план разгрома партизанского логова.
   Василь с удовольствием не вернулся бы в город, остался бы в партизанском лагере. Ему бы дали оружие, и вместе с новым приятелем Семеном он пошел бы на задание громить фашистов. Но в городе осталась Катерина, он за нее в ответе. И задание, которое он там выполняет, ничуть не легче и не безопасней, чем те, что выполняют здесь Семен и его товарищи. Не зря же сам "дядя Вася" объявил ему благодарность. И все в штабной землянке встали, когда "дядя Вася" пожимал его руку. Из уважения встали. А у лейтенанта Каруселина было счастливое лицо: так он был рад за него, за Василя.
   Забираться в седло и трястись на лошади - мука. Только виду нельзя подавать, засмеют. Партизан, называется, задницу в седле отбил!
   Ехали молча, разговаривать на рыси совсем невозможно. Только за седло держись. Остановились возле лесной дороги, где когда-то Семен распрощался с близнецами и задержал лейтенанта Каруселина.
   – Все. Будь здоров, Ржавый. Давай-ка повод. Тут недалеко. Добредешь. Фрицам привет от красного партизана Семена. Скажи, скоро заявлюсь собственной персоной, тогда поговорим.
   Семен взял повод из рук Василя, и обе лошади исчезли в лесной чаще.
   Когда Василь добрел до шлагбаума, ему не надо было притворяться усталым. Ноги еле передвигались.
   Немец, который "фингер", долго с удовольствием рассматривал его, потом сплюнул и, осклабясь, махнул рукой в сторону города.
   Как он добрел до мастерской, Василь не помнил. Он спустился вниз, дверь была открыта. Захаренок колдовал над вазой. Он поднял голову, посмотрел на Василя тревожно.
   – Не дошел?
   – Дошел.
   – Так быстро? - недоверчиво спросил Захаренок.
   – Я теперь неделю сидеть не смогу. Я ж никогда на лошади не скакал. - Василь хотел добавить, что никогда больше и не поскачет, но только молча навалился животом на стол.
 
4
 
   Роза тащила телегу медленно, как ее ни понукали Толик и Пантелей Романович. Ей бы торбу овса! Оголодала скотина, ребра торчат.
   В первой деревне, в Вольке, жителей не было: то ли сами ушли, то ли немцы угнали. В незапертых хатах хоть шаром покати! Только у хлевов небольшие кучи перепревшего навоза. Видать, на весну копили.
   Вторая деревня, Куриха, и вовсе выжжена дотла. И куда жители подевались - неизвестно. Не иначе, лютовали здесь немцы. Одни печи остались, черные от копоти.
   Пантелей Романович свернул на лесную дорогу к знакомому хутору. Может, там кто живой есть?
   Ехали молча, подавленные виденным. Знали, что лютуют оккупанты, но чтобы целые деревни под корень!…
   На скулах Пантелея Романовича ходили злые желваки. Толик сидел на телеге съежившись, будто побили.
   Вокруг стояла тишина, сквозь еще голые вершины деревьев легко просачивались солнечные лучи, грели землю, топили снег. Тишина казалась Толику зловещей, мерещились меж деревьев голые кирпичные трубы, и запах гари словно прилип, щекотал в носу, жег глаза.
   Хутор будто сам выскочил навстречу из-за стволов. У расчищенных лесных полян с краю стояли три дома, огороженные плетнями. На жердях плетней висели глиняные горшки и блестящий солдатский котелок с темным донышком.
   Пантелей Романович остановил Розу. Бросил вожжи. Роза опустила голову и шумно обнюхала землю с прелой прошлогодней травой, тронула пожухшую траву губами.
   Возле первой избы немолодой мужик тесал топором бревно.
   – Здорово, Микола.
   – Вот на… Пантелей Романович. А я гадаю: кого несет?
   Микола воткнул топор в бревно, распрямился.
   – Заходи в хату, погостюй. Потчевать, правда, нечем особо, сами перебиваемся с мороженой бульбы на колодезную воду.
   – Живы-здоровы? - степенно спросил Пантелей Романович.
   – Бог миловал.
   – Я думал, ты на дороге. К женке твоей ехал.
   – Нема дурных. Как стали мобилизовывать, так я и ушел. Хай на них бес работает.
   – Куриху начисто сожгли, - нахмурился Пантелей Романович.
   – С людями пожгли, кто не убег. А кто убег, здесь осел, на хуторе. Голым голые. И скотину не успели увести.
   – Сюда не заглядывают.
   – Лесу боятся.
   – А заглянут?
   – Встретим. Гранатами. Нам терять нечего.
   Микола говорил не таясь, Пантелей Романович свой, рабочий, чего от него таиться?
   – Дело какое? Или так, в гости?
   – Теперича только и гостевать… - сердито ответил Пантелей Романович. - Буряка ищем. Меняем на самогон.
   – Вона!…
   – Жить как-то надо. Вот и парнишечка ко мне приблудился, - Пантелей Романович кивнул на Толика, гладившего вздрагивающую Розу.
   – А лошадь откуда?
   – Немцы дали.
   – Ну?
   – Баранки гну. Самогон мы, стало быть, им… А на те деньги соль, дрожжи, еще какую продукцию… - Пантелей Романович хитро прищурился. - Вот нам уважение от них, лошадь, язви их!… Буряк нужен, Микола.
   – Много?
   – Сколь увезем. Поговори с соседами. Оченно нужен буряк.
   – Почекай.
   Микола ушел к соседнему дому. Ребятишки, крутившиеся во дворе, высыпали за плетень, окружили незнакомых. Будто ждали от них чего-то. Бледными были ребятишки, худенькими, заморенными. Видать, давно досыта не ели. Сердце Пантелея Романовича сжалось. Эх, дать им какого гостинца! Он даже пошарил по пустым карманам и вздохнул.
   Вернулся Микола, следом шел обросший бородой до самых глаз мужик в расшитой холщовой рубахе поверх штанов, в валенках с калошами. Маленькие голубые глаза мужика светились из-под копны спутанных темных волос. Он был похож на сказочного разбойника.
   Поздоровавшись, мужик подошел к Розе, похлопал ее по шее. Лошадь повернула к нему голову, ткнулась губами в плечо.
   – Самогон нам ни к чему, - произнес мужик сиплым голосом. - Самогон расслабляет волю. А буряку дадим полную телегу. Правда, мороженого.
   – Оно для гонки лучше, - кивнул Пантелей Романович. - Вам виднее…
   – А в плату - лошадь.
   – Чего? - не понял Пантелей Романович.
   – Лошадь, говорю, дадите.
   Пантелей Романович посмотрел на мужика озадаченно, потом усмехнулся:
   – А кто ж телегу буряку потащит?
   – Она ж и потащит. Только завтра. Поймите, товарищ, у нас посевная, а тягла нема.
   – Посевная?
   – А як же?… Или вы думаете: фашист пришел, сеять не надо? Надо. Партия так и сказала: сеять. Хлеб растить. Кормить народ, народных мстителей. Опять же армия наша придет. Придет, не сомневайтесь. Чем армию будем кормить? Раз есть решение - давай выполнение. В Куриху они больше не придут, - лицо мужика помрачнело. - Пусто. А мы поля наши, курихинские, колхоза "Путь Ильича" вспашем, - он поднял руку и потряс над головой кулаком. - Вспашем! Фашист смерть сеет, а мы жизнь сеять будем! Жизнь живее смерти. Жизнь не порешишь! Как ваше фамилие?
   – Гудков.
   – Как, товарищ Гудков, даешь нам лошадь на сутки?
   – А вы кто будете?
   – Бригадир колхоза "Путь Ильича". Теперь, считай, за председателя. Я и сам бы в лес ушел, да нутро гнилое.
   – Здоровое у тебя нутро, товарищ.
   Мужик улыбнулся скупо.
   – Я не про сердце. Про живот. Даешь лошадь?
   – Дам. И пособим мы вот с Толиком.
   – Добре. Собирай баб, Микола. Пойдем пахать.
   Только на другой день Пантелей Романович и Толик тронулись в обратный путь. На телеге лежали четыре мешка подмороженной свеклы, целое богатство по нынешним временам. Роза шла медленно, иногда даже останавливалась и стояла опустив голову. Ее не понукали. Устала лошадь. Наработалась. Не выдержать ей того, что человек выдерживает.
   Позади, за сожженной Курихой, осталось черное, вспаханное поле, и раскрасневшиеся лица женщин, и зацветшие от работы молодые глаза.
   И все вспоминался заросший бородой до глаз бригадир в рубахе навыпуск, одной рукой навалившийся на рукоятку плуга вместе с женой, а другой придерживающий живот.
   Какие люди!
   Телегу встряхивало, мягкая свекла в мешках давилась, и сквозь рогожу проступал алый сок. Будто кровь.
 
5
 
   Ефрейтор Кляйнфингер старался не дышать. Неподалеку стоял сам комендант города, маленький полковник. От него пахло одеколоном, на тщательно выбритом лице глаза были закрыты и только усики, как у фюрера, чуть подрагивали.
   А мимо шли эсэсовцы в черных шинелях, в касках. Потом лошади бесшумно потянули зачехленные минометы, ящики с минами. Копыта были обмотаны тряпками. Полковник стоял, не шевелясь, с закрытыми глазами.