— Монгфинд, мудрая женщина, прими свою жертву и утолись. Я Ниалл, которого ты ненавидела, а ты — та, кого люди боятся так, что на Белтейн и Самайн приходит друид и следит за тобой. Но твои сыновья с тех пор уже давно стали моими верными последователями; и на этом повороте года я отослал друидов, и позвал вместо этого ведьм в помощь мне и тебе. Монгфинд, приди! Помоги мне. Поведай, как мне разрушить Ис, город, что убил моего первенца, ребенка Этниу. Дай это мне, и я тебя освобожу. Я издам закон, чтобы на Повороте года народ совершал тебе приношения, утолял твою жажду, утолял твой голод и просил твоего благословения. Монгфинд, приди на этот свой первый пир!
   Он вынул копье и насадил на него мясо. Пока он его жарил, Катуэл поддерживал огонь и почал бочонок с вином. Потом двое мужчин сели на корточки и наелись до отвала и напились так, что не могли ходить. Они ничего не говорили; эта пища была не в радость.
   Когда наконец все было завершено и маленькая и ледяная в морозном кольце луна стояла высоко, они побросали останки коней в костер. Тот заискрился, обдал их жаром и ослабел. Завтра птицы Морригу будут объедаться. Ниалл всадил копье в угли. Огоньки пламени поползли вверх по древку, словно завитки на столбе Белтейна.
   — Теперь я иду спать, — опьянено сказал Ниалл. — Монгфинд, ступай следом.
   Они вместе с возницей помогали друг другу пробираться сквозь лунный свет в зал. Беспомощно шатаясь и спотыкаясь, они так и не повстречали никаких ночных тварей. Не спавшие охранники приветствовали их криками облегчения, затем отступили, потеряв дар речи, увидев как эти двое выглядели. Они упали на кровати и погрузились в сон.
   На утро Катуэл, у которого голова раскалывалась так, словно в ней стучали молот с долотом, простонал, что ему снилась река. Там были леса и стрела, а река вечно текла на запад в море. Все было беспорядочно и неощутимо, и в основном он чувствовал тоску, не отпускавшую его печаль, и почему, он не знал, может, оттого, что река неизменно текла на запад в море. Может, ему просто приснился кошмар. Пророчество было не для таких, как он.
   Ниалл ничего не сказал. Спокойный, но бледный, он вернулся в Темир и выполнил свои обязанности. В нем и вправду, казалось, не было перемен; люди полагали, что он думает о великих делах, но это он делал часто.
   Лишь некоторое время спустя он рассказал, что во сне ему явилась его мачеха. Она как будто недавно умерла; ветер, которого он не ощущал, разметал ее серые локоны и развевал рубашку; руки, что к нему прикоснулись, были холодные. И все же она улыбнулась, как может улыбнуться труп, и сказала ему: — Ищи королеву, у которой нет короля.
IV
 
   Как и всегда, первый вечер Охотничьей Луны наполнил Ис вакханалией. Тогда даже самый ничтожный работяга становился равным знатному суффету, не обязан был кланяться и не подвергался порицанию. Даже в средних семьях собрание в чьем-либо доме вполне могло привести к тому, что люди уединялись не со своими супругами, либо к откровенной оргии. Если погода была сносная, молодежь выходила на улицы, если только родители не были столь строги, чтобы не отпустить невинную дочь выйти. Ночью правили вино, эль, курение конопли, настои грибов. Нижний город мог вполне стать опасным, но в процветающих районах города насилие случалось редко; много чем можно было заняться и помимо драки.
   На Форуме действовал Огненный фонтан: на кружащую толпу падали тревожные тени и лучи от цветных вспышек и языков пламени масляных ламп, почти закрывая поднявшуюся над холмами луну. Холода никто не чувствовал. Все были так близко друг к другу, в чужом аромате, поту, все были слишком подвижны. Большинство перестаралось с пышными нарядами, в смысле безвкусицы или фантастичности костюмов. Они дурачились, танцевали, обнимались, целовались, причем часто наугад; они смеялись, кричали, ревели и пели. Инструменты звенели, кричали, звякали, щелкали, свистели, визжали, бились и выли.
   Маска гоблина хитро смотрела на танцующую девушку, у которой под тонкой двойной вуалью были нарисованы на коже золотые завитки. Другого ряженого с ног до головы покрывали перья. Девушка с парнем вместе сделали костюм кентаврессы с обнаженной грудью. Двое юношей, один одет сатиром, а второй в оленьи рога и накидку из оленьей шкуры, размахивал кожаным фаллосом таких же размеров. Страшная старая ведьма мелькала ладными лодыжками, танцуя рядом с парнем, переодетым, надо полагать, в гунна. Девушка с лицом суффетки хихикала, а дородный моряк держал ее за талию и щупал ее под роскошной рубашкой. Приезжий озисмийский торговец нес на руках исанскую даму, которая не могла идти, потому что ноги были заключены в рыбий хвост; она награждала его чашей, которую подносила к его губам, да изощренными ласками. Суматоха бурлила везде, насколько хватало взгляда.
   Можно было наблюдать за тем, что происходило со ступеней зданий, располагавшихся вокруг площади. Три разные группы музыкантов играли, невзирая на противоречия. Здесь завывали трубочки и неистово стучали барабаны во фригийской манере, там две кифары вторили застольной песне, вон труба играла величавую дорийскую мелодию — но слова к ней были далеко не величавые. Две гибкие женщины в открытых египетских нарядах играли на трещотках и волнообразно покачивались. Фокусник показывал свое искусство. Несколько пар, расстелив плащи, занимались любовью в разных позах. В портике христианской, церкви стоял голый мужчина в венке из колючек, руки раскинув в стороны, а у его ног три женщины, в одежде, отдаленно напоминающей форму римских легионеров, играли в кости.
   Заметив это, Томмалтах нахмурился. Было неумно и, конечно, невоспитанно осмеивать чужого бога. На нем, в свою очередь, были туника и штаны из хорошей ткани, и позолоченная маска на верхней половине лица. Он поднимал себе настроение свежим глотком вина из кожаного бурдюка, что висел у него на плече.
   — Дай! Дай мне немножко! — закричала Дахут.
   Она открыла рот и запрокинула голову. Он засмеялся и поспешил угодить ей. Она была одета похожим образом, но достаточно свободно, чтобы сойти за мальчика. Голову прикрывала полная маска, оставлявшая свободными подбородок и губы (они были словно лепестки розы, эти губы). То было смотрящее в пустоту изображение совы.
   Она метнулась от него вверх по ступеням, туда, где были танцоры. Там она прыгала, раскачивалась, щелкала пальцами не медленнее и не менее грациозно, чем они. Он смотрел в изумлении. С того момента, когда они повстречались на закате, она уже дико повеселела. Она всякий раз ловила его за руку, потом ее откидывала, прыгала и трепетала у него перед глазами, зажигаясь свечой в его глазах.
   — К Верхним воротам! — сквозь гам прокричал голос. — Многие ему завторили: — К Верхним воротам! К Верхним воротам! Церемониальные танцы вдоль дороги Лера были традиционными, после того как луна подымалась достаточно высоко, чтоб их освещать.
   Дахут наклонилась назад.
   — Мы идем, пойдем, — пропела она и, потянув своего сопровождающего за руку, положила ее себе на талию. На миг он встревожился, как отреагирует народ, увидавший таким образом мужчину с мальчиком — но сегодня вечером никому до этого дела не было, и оба они, он и она, были безымянны, и кроме того, она заметила, что мужчинами переодеты многие женщины. А она была Дахут, и он ее обнимал. Музыканты унеслись, чтобы встать во главе колонны, в которой все смешалось. Они достали свои инструменты и завели модную «Она сидела на дольмене». Они шли вперед, а следом резвилась молодежь Иса. Танцевали все по-разному. Кто прыгал и кружился сам по себе, кто-то парами и кругами, чтобы создавались переплетения. Дахут и Томмалтах, прижимаясь друг к другу, мешались у них на пути, смеясь еще больше. Когда линия стала широко разбросанной, она дала ему знак — он понял это каким-то образом, — что каждые несколько минут они будут сцепляться свободными руками и кружиться щека к щеке. Он тонул в ее теплом аромате, его навсегда затягивало в водоворот.
   Луна из своего морозного кольца серебрила вершины башен, покрывала пятнами мостовые, и от этого казалось, что каменные химеры оживают и вот-вот присоединятся к безумию. Гудело эхо. Когда бульвар взобрался в гору, веселящиеся, оглянувшись назад, могли за стенами и Морскими вратами видеть медленно катившую волны необъятность, обсидиановую тьму, ослепленную блеском луны.
   Дахут увела Томмалтаха. От линии танцующих они оторвались на боковую улицу.
   — Нас, нас отнесло, — пошатывался он.
   Она придерживала его за поясницу, ее энергичные ноги несли его вперед.
   — Нас двое, — произнесла она откуда-то из глубины горла. — Идем, идем.
   Оглушенный, он танцевал с ней в узком продуваемом ветром проходе. Музыка и крики доносились до него все слабее, пока не превратились в шум из сна под лунной тишью, где звучали лишь притопывания туфелек Дахут по камням. Дома отгородили его и ее своей тьмой, нарушаемой только мимолетным видом столбов и латунных колец на дверях, да иногда желтым проблеском, что пробивался через ставни, которыми окна закрывали от холода вечера Самайн.
   — Стой, — сказала она и пошла от него, словно туман на ветру. Но нет, она стояла у особой двери, повернула щеколду и широко распахнула ее, и свет лампы полился наружу сквозь проем. Она поманила. Он стоял в оцепенении. — Идем, — позвала Дахут, — не бойся, это мой дом.
   Он запинаясь вошел в красный атрий. Она сияла маску и швырнула ее на стул. Легкий блик погас и возродился в ее кудрях. Она улыбнулась ему и вернулась, чтобы взять его за руки и заглянуть ему в глаза.
   — О, этой ночью все может произойти, — пробормотала она. — Я устала от этого вульгарного спектакля. Давай сами отметим луну.
   — Госпожа, — заикался он, — это… я не смею… я просто варвар, чужеземец, а вы королева Иса…
   Она вонзила в него свои ногти. Губы приоткрылись, кровь оттекла ото лба и от щек.
   — Королева, — услышал он. — Сегодня королева Тамбилис ушла в Красный Дом вместе с королем, и этой ночью она спит рядом с ним. Сколько осталось до того, как меня предадут остальные?
   Но она тут же снова рассмеялась, ликующим смехом, обняла его и прислонилась щекой к его щеке на одну волну, накрывшую его сердце. Она сказала, отступая:
   — Нет, прости, у меня нет желания морить тебя нашей политикой. Будем просто радоваться вместе. — Подойдя, она сняла с него маску. — Садись. Домашние, конечно, уже свободны, так что позволь мне за тобой поухаживать, друг и гость. Забудь все, чем мы когда-то были.
   В сущности, делать ничего было не надо. Вино с бокалами ожидали на столе, вместе с аккуратными закусками. Она зажгла в лампе гнилушку, чтобы та яростно разгорелась, как и следовало. Потом поставила ее в бронзовую чашу, полную сухих и измельченных листьев, чтобы они начали тлеть. Расположившись рядом с ним на кушетке, она сказала:
   — Дым обладает своей силой, но у него резкий запах, который, надеюсь, смягчится благовониями. Теперь налей нам, Томмалтах.
   Он послушался. Они посмотрели друг на друга над краями бокалов и пригубили.
   Дахут весело болтала. Немного погодя он уже смог отвечать.
   Когда она заставила его несколько раз вдохнуть дым, он почувствовал беспредельную, трепещущую радость и покой. Как чудесен мир! Он мог шутить, либо просто сидеть и смотреть на ее милые губы сотни лет, стоит ей только пожелать.
   — Подожди, — прошептала она, — я сейчас.
   Он уставился на свет лампы. Там была глубокая тайна, которую он почти понимал.
   Снова вошла Дахут. Распущенные волосы поверх самого что ни на есть легчайшего и свободного платья с поясом. Оно было голубым, цвета моря, оттенок, что плескался под лазурью ее глаз.
   Голубой была и щепотка сухоцветов, зажатая в ее левой руке, как в чашечке. Правой она подняла кубок. Девушка склонила голову и поцеловала огуречник. Слизала и запила хорошим глотком вина. То была еще одна тайна в эту ночь тайн.
   Она свернулась сбоку от него и положила голову ему на плечо.
   — Обними меня, — дохнула она.
   Он так и не понял, кто из них начал поцелуй и когда.
   Она взяла его за руку и отвела в спальню. Лунный свет лился через открытое стекло, смешиваясь со светом свечи на столе, ртуть с золотом.
   Теперь уже серьезно его пальцы направлялись к ее поясу, оттуда к застежкам платья.
   Он встал перед ней на колени.
   Дахут потянулась, казалось, будто она поставила его обратно на ноги, и этот поцелуй все длился и длился.
   Однако она хихикнула, когда они оба неумело возились с завязками на его одежде.
   Но потом она поймала его в объятия и потянула в постель, мурлыкая.
   — Да, о да.
   Он не знал, причинил ли ей боль.
   — Ты первый, самый первый, любимый, — говорила она ему, дрожа у него в руках; и одно или два темных пятна сказали то же самое; но она увлекала его дальше и быстро усвоила, что доставляло ему удовольствие, стараясь ничего не пропустить.
   В окне засерел рассвет. Среди беспорядка Дахут села прямо и сомкнула колени. Над ними были ее млечно-розовые груди, с синяком, который он поставил в пылу страсти, а она в наказание просто велела ему поцеловать. Она посмотрела вниз, где растянулся Томмалтах.
   Вдруг ее взгляд и голос по интонации стали похожи на приближающуюся зиму.
   — Что сделано, то сделано, — сказала она, — и это было великолепно, и пусть мы повторим это еще много раз под небесами. Но знаешь ли ты — не знаешь? — что мы совершили смертный грех и оба должны умереть, если ты только не сделаешь одну вещь, благодаря которой все снова станет на свои места.
V
 
   Грациллоний просыпался медленно. В сознании ярко пересекались фрагменты сна, как в лесу, в самом раннем свете солнца видна покрытая росой паутина. Он открыл глаза, и все расплылось. Он не знал, который час, но просачивающийся сквозь занавеску яркий свет образовывал в комнате светящийся полумрак. Он сонно предположил, что рассвело уже давно.
   «А день?» — он посмеялся про себя, заметив, что думает по-исански — шла Луна Охотника. Сегодня ночью она будет совсем полная. Он подумал, что если бы эта спокойная погода продержалась, то они вдвоем с Тамбилис могли бы прогуляться по дороге и насладиться ее красотой. Это не будет считаться уходом из Леса, при условии, что они сюда вернутся. Прошлой ночью они были слишком заняты.
   Она все еще спала, повернувшись к нему, через путаницу волос очертания ее лица были неясными.
   Как она прелестна. Сейчас большинство женщин представлялись ему во всей своей невзрачности. Пока он потягивался, его рот растянулся в улыбке — осторожно, чтобы ее не разбудить — и вдохнул ее тепло. Пусть отдохнет. В их распоряжении был сегодняшний день и сегодняшняя ночь и следующие день и ночь, прежде чем это уединение подойдет к концу и он должен будет вернуться, чтобы снова стать королем, префектом, центурионом. После того как он повстречал ее на Аквилонской дороге, они с наслаждением сговаривались, как ему скинуть с себя обязательства на этот промежуток времени…
   Милая бедняжка, ей придется справляться с собственными трудностями. Но вместе, щитом к щиту, они одержат победу, врагов обратят в союзников, вернут утраченное, и, да, в сознании людей завоюют пространство для Дахут, чтобы она тоже счастливо правила.
   Он выскользнул из-под одеял. Холодный воздух щипал кожу. Он наденет платье и после молитв пробежится по Лесу, прежде чем они разговеются.
   Ударил звук, он застыл на месте. Он был слабый, заглушённый, и он, возможно, принял за него какой-нибудь звон из зала… он доставал его снова и снова: мерные удары молота вызова.
VI
 
   Сначала он не мог поверить, увидев, кто стоял под дубом. Он спит, и это ночной кошмар? Нет, думал он в глубине души, этого не может быть. Он слишком ясно осознавал наличие сучьев без листьев у него над головой, покалывание накинутой им шерстяной туники, холодный ветер, обдувающий его голые ноги, и холодные плиты под босыми ступнями. Потом он подумал, что произошла ошибка. Скажем, если Томмалтах выпил, никто не воспримет серьезно детскую выходку. Но Томмалтах стоял перед ним непоколебимо, одетый в шотландский килт, изящно обернутый вокруг его обнаженной худощавой мускулистой фигурой, в ножнах через спину длинный меч, а в левой руке маленький круглый щит; по плечам расчесаны черные волосы, умытое красивое лицо, огненно-голубой пристальный взгляд.
   Вдруг все это дрогнуло. Засверкали слезы.
   — Вы не скажете мне ни слова? — закричал Томмалтах, словно его пытали.
   — А что я могу сказать? — деревянно ответил Грациллоний.
   — Могли бы спросить, почему. — Вдох за вдохом всхлипывал Томмалтах. — Пугайте меня, или еще что-нибудь.
   — Ты намерен со мной драться?
   — Намерен, — и заговорил торопливо: — Так надо. Вы не сделаете то, что должны. Вы не позволите Дахут стать тем, что ей уготовили Боги. Вы должны умереть, Граллон, хоть вместе с вами и умрет мое сердце.
   — Я, твой Отец в Митре. — Грациллоний тут же пожалел о своих словах. Он и представить себе не мог, что они будут такими жестокими. От них Томмалтах аж съежился. Смелость быстро к нему вернулась. Грациллоний этим восхитился.
   — Я тоже съел твою соль. — Выпалил Томмалтах. — Митра свидетель, это не по моей воле. Люди и раньше восставали против несправедливых правителей. А вы отказываете Дахут в справедливости.
   Он любит ее, подумал Грациллоний. Любит с безрассудством молодого человека, как и я любил Дахилис. Я это уже знал. Это было написано у него на лбу, как у многих других, кого я могу назвать. Но не думал, что он может так обезуметь. Что ж, он варвар. И громко вслух: — А предположим, я согласился бы, что был не прав, и женился на ней. Ты бы взял назад свое предложение о битве?
   Томмалтах разинул рот. Через секунду произнес невнятно:
   — Вы бы правда так сделали?
   — Допустим, да.
   Томмалтах взял себя в руки.
   — Я ведь не могу отступать, не так ли?
   Грациллоний горестно ему улыбнулся.
   — Не можешь или не станешь? Что ж, без разницы. Я не могу уступить.
   — Тогда мы должны драться. — Томмалтах упал на колени. Закрыл лицо и зарыдал. — Прости меня, Отец!
   Грациллоний едва этого не сделал. Но нет, подумал он, это будет не мудро. Тут был молодой противник, умелый, сильный. Пусть хотя бы останется в нерешительности.
   — Я немедленно пошлю человека в Ис, — сказал римский тактик. Подготовка займет час-два. Будь здесь вовремя. — Он с трудом заставил себя добавить: — Предатель. — Повернулся и ушел обратно в дом.
   Тамбилис ждала. Не обращая внимания на глазеющих слуг, бросилась к нему.
   — О, Граллон, Граллон! — Он обнял ее, погладил по волосам, пробормотал, что она не должна плакать, потому что все было под контролем.
   Она отступила и спросила в отчаянии:
   — Я должна буду спать с твоим убийцей? Как я смогу?
   — Твои Боги укрепят тебя, — сказал он.
   Она отступила, как отступил Томмалтах: и так же как и шотландец, взяла себя в руки и ответила:
   — Нет, что я говорю. Какая мне будет разница. Тебя ведь больше не будет.
   Он изобразил смех и похлопал ее под подбородком.
   — Отчего же, я намерен еще много лет жить в этом мире и терпеть плевки бесчисленных глупцов.
   Потом отдал приказания и начал разминаться — перед битвой ни еды, ни питья, лишь немного воды. Остальные мысли он вслух говорить не стал.
   Морская охрана со своими лошадьми и собаками, а также те, что чуть поодаль по дороге сдерживали крикливый народ; Сорен в одеяниях; вооруженные легионеры в горе — все было страшно знакомо, еще один поворот жернова. Томмалтах, казалось, уже успокоился; на губах даже играла легкая улыбка. Грациллонию было интересно, как его примет Дахут в случае его победы. Она, конечно, погоревала бы о потере папы… Но необязательно.
   Сорен завершил церемонию. Он добавил:
   — Да исполнится воля Богов. — Вздрогнув, Грациллоний скользнул взглядом по тяжелым чертам.
   В ответ была непримиримость. В его глазах, понял Грациллоний, я стал другим Колконором. Это была единственная мысль.
   Он отбросил ее и показал дорогу в Лес. На просеке он остановился.
   — Здесь мы обычно работаем, — сказал он. Ослабь в неприятеле чувство боя, помни, что его народом владеет Богиня войны. Напомни, что этот римский меч раньше завершал жизни здесь, средь огромных, голых зимних деревьев. Небо над головой было почти белое, солнце, морозное колесо, отбрасывающее тени-скелеты. Цвет травы под ногами иссяк.
   — За Дахут, — вполголоса пропел Томмалтах. — Оба мы сражаемся за Дахут.
   Слова были шотландские, но вполне родственные британским или гэльским, понятным Грациллонию.
   — Давай начнем и закончим, — ответил он на латыни. Он вытащил меч, наклонил большой римский щит, разок пожал плечами, чтобы удостовериться, что броня сидит как надо.
   На Томмалтахе не сверкало железо. Он по-прежнему улыбался, а в глазах был потусторонний свет. То был не взгляд лунатика, как у франка Храмна, а какая-то бесчеловечная веселость. Тем не менее он медленно двигался с уверенностью и подвижностью рыси. Очевидно, он хотел сравнить почти полную свою наготу и длину оружия с обмундированием врага. К тому же юноша, дикий; он мог выматывать Грациллония до тех пор, пока у него не останется сил достаточно быстро поднимать щит.
   Старый барсук и молодой волк. Какой молодой волк!
   Томмалтах осторожно отвел меч, пока кружил. Грациллоний повернулся, чтобы быть к нему лицом: меньше радиус проще осуществить атаку. Очевидно, Томмалтах надеялся улучить возможность, обманув бдительность римлянина, ударить его в шею или в бедро с заднего угла. Очевидно, он уже понял, что для этого ему самому нужно держать щит наготове, чтобы отражать происки римлянина. Это было легко и быстро исполнимо.
   Грациллоний отходил дюйм за дюймом. Если бы он смог завлечь Томмалтаха под дерево, как Храмна — Томмалтах па приманку не клюнул. Он увеличил расстояние между ними. Наконец он встал на месте. В конце концов, король должен сражаться.
   Так и будет. Грациллоний пошел вперед.
   Шотландское лезвие засвистело, завыло, ударило и отскочило, преследуя. Преодолеть барсука. Но барсук знал, как оценить каждый предстоящий удар, как уворачиваться щитом и встречать его, с такими незначительными переменами, едва расходуя силы, тогда как само тело не утруждалось, сберегая дыхание и без конца следя.
   Томмалтах, задыхаясь, попятился назад. Грациллоний пошел на него.
   Их глаза встретились, и снова странная близость, как у любовников. Томмалтах закричал и обрушил целый поток ударов. Он забыл о щите. Грациллоний увидел ошибку и, создав прикрытие для себя самого, двинулся вперед — ослабив напряжение в одном из колен, на которое опирался, качнулся таким образом вперед, словно на волне, — и ударил. Меч с силой вошел в юношу над левым бедром. Грациллоний повернул клинок.
   От удара Томмалтах опустился на землю. Море крови; так бывало всегда. Грациллоний стоял в стороне. Юноша успел прошептать то или иное, что могло иметь или не иметь значения, забился в агонии и умер.

Глава двенадцатая

I
   Служанка впустила Бодилис. Услышав, Дахут вошла в атрий.
   — Добро пожаловать, — невыразительно сказала она. Королева предупредила заранее, и молодая женщина решила ее принять.
   Бодилис поспешила через весь зал обнять ее.
   — О, дорогая моя, дорогая, — тихо сказала она. Дахут не реагировала на сочувствие и спросила:
   — Чего ты хочешь?
   — Мы можем поговорить наедине?
   — Идем. — Дахут отвела ее в свою комнату. До сих пор Бодилис знала о ней лишь понаслышке. Она оглядела хаотичное изобилие и подавила вздох.
   Дахут бросилась на стул. Она была в дорогом, но мятом зеленом платье. У нее были покрасневшие глаза с темными кругами вокруг.
   — Садись, — сказала она, таким же бесцеремонным тоном, как и сопровождавший его взмах руки. Она не упомянула о закуске.
   Бодилис подобрала серую юбку и расположилась напротив на тахте, сидя особенно прямо.
   — Я и боялась, что застану тебя в таком расположении духа, — начала она. — Детка, я могу тебе помочь? Можно ли? Если не могу, то хотя бы выслушаю как друг.
   Дахут пристально смотрела сквозь нее.
   — С чего ты решила, что мне нужна помощь?
   — Та ужасная вещь, что произошла сегодня утром. Не говори, будто тебя это не тронуло. У тебя на лице все написано.
   Дахут молча сгорбилась. Снаружи завывал ветер. В комнате было слишком тепло.
   — Твой отец был на волоске от смерти, — немного погодя сказала Бодилис, — из-за рук твоего молодого друга, который умер от рук твоего отца. Должно быть, ты разрываешься между радостью и горем. Хуже всего — позволь быть откровенной — ты, конечно, понимаешь, что шотландец бросил вызов из любви к тебе, в надежде тебя завоевать. Больше ничто не объяснит его поступка.
   Дахут по-прежнему воздерживалась от ответа.
   — Милая, отбрось чувство вины, — произнесла Бодилис. — В чем твоя ошибка, если он так обезумел? В том же, в чем вина рифов, об которые разбиваются корабли, увлеченные штормом и течением. Надеюсь, ты — нет, не будешь в будущем осторожнее, — что ты не допустишь, чтобы это случилось снова. Ты, конечно, не могла предвидеть, что он сделает.
   Но если ты осознаешь, что это случилось не по твоему желанию, и никогда бы не было. — Голос ее утих. Королева еще отказывалась признать поражение. Вскоре она продолжила: — Между тем, как и всегда, знай, что у тебя есть наша любовь, любовь твоих сестер. В первую очередь говорю за себя и за Тамбилис. Дахут шевельнулась. Взгляд ее вонзился в гостью.