– Как узнать, жили здесь Соболевские или нет?
   – Вам надо,- говорят,- старичков пошукать.
   – А кто пошукает?
   – Ось Дмитро Варзарук, попросить його… А Дмитро Варзарук обернулся:
   – Вам якых Соболевських? Антосю?
   Выходит, приехали куда надо!
   Оказалось, надо расспросить Криворука Прокипа – «вин про их знае богато». Филимона Потолошного надо спросить – «у его зэлэна хата пид бляхою».
   Пошли. Узнаём: Соболевский умер в Садковцах в двадцатых годах. Анна Андреевна – в тридцатых, в соседнем селе Бандышивке, ближе к Ямполю.
   В Бандышивке показали нам место, где стояла та хата. Хату во время войны спалили враги. Куда девались пожитки? «То була хата Микиты Волоськи. Жена его Домна вмэрла. Дивчина Ханна замужем у Ямполе. Явтух був – немае. Олександра була – немае. Може, крывый Мойсов знае?»…
   Кривого Мойсова мы не нашли. Спросили про дочку, Антосю.
   – Та ж вона була медсестрою у Могилеви! Воротились в Могилев – п прямо в Торговый техникум. Там идет конференция читателей «Литературной Украины». Дали мне слово. Начал я рассказывать про медсестру Соболевскую – потянулась на сцену очередь:
   – Повидайте доктора Бланка. До войны он заведовал районной больницей.
   Назвали адресов двадцать.
   Идем гурьбой к доктору Бланку. Да, он помнит: была медицинская сестра Антонина Игнатьевна Соболевская. Очень культурная, выдержанная, опытная, очень красивая. На нее всегда можно было положиться спокойно. Но он помнит ее только в начале тридцатых годов. Куда она девалась потом, не знает.
   Не пойму одного: кроме доктора Бланка, никто из медицинских работников города не помнит ее.
   – Соболевская? Антонина Гнативна?… Нет! Так и не нашел я Антонины Игнатьевны. А город весь взбудоражил. Сажусь в ресторане за столик – подходит официантка:
   – Пэльмени исты будэтэ?
   – Буду.
   – Альбум знайшлы?
   И радио в дело включил. И в газету статью написал – просил сносить все семейные альбомы в редакцию. Шум поднял такой, что мог бы Чичиков позавидовать. Но так ничего и не обнаружил. И улетел восвояси, провожаемый тучей новых друзей.
   Ан нет! Не напрасно обследовал я Могилев-Подольский район! Воротился в Москву – вдогонку приходит письмо. Пишет Р. И. Шаткина, учительница, из Могилева-Подольского.
   «Одна наша девочка, – пишет она,-которая живет за Днестром, пересказала родителям вашу историю. Они говорят, что Казимир Соболевский переехал в Днепродзержинск. Поезжайте туда».
   В Днепродзержинск я все-таки не поехал, а послал в Управление милиции просьбу сообщить мне адрес К. И. Соболевского.
   Приходит ответ: Казимир Соболевский в 1934 году переехал из Днепродзержинска в Одессу, работал па судоремонтном заводе, в войну пропал без вести. В Днепродзержинске живет его младший брат, Андрей Соболевский, 1914 года рождения. «Мы пригласили его для беседы. Он сообщил, что в Днепродзержинске по одному адресу с ним проживает его родная сестра, 1903 года рождения, Антонина Игнатьевна Выхрестюк».
   Нашлась все-таки! Милая!
   Я немедленно ей написал. В ответ пришла коротенькая записка:
   «Была бы рада помочь, но в ту пору, о которой вы говорите, я была еще девочкой и, к сожалению, о судьбе альбома ничего сообщить не могу».
   Вероятно, он ушел из рук Соболевских в то время, когда «Антося» была подростком и еще не интересовалась такими вещами. Либо он, как я и думал, принадлежал не Анне Андреевне, а кому-то другому. И находился в семье Соболевских временно. В таком случае, С. С. Смирнов видел другой альбом.
   Так или иначе, но альбома я не нашел. И все же… был очень доволен!
   Я нашел женщину, которая тридцать лет назад вышла замуж, переменила фамилию. И отыскал ее не в том городе и не в той области, а в другом городе, в другой области. И уверенность в том, что можно отыскать все, что захочешь, наполняла душу надеждой.
 

ПЕРЕЖИВАЮ ПОЗОРНЫЙ ПРОВАЛ!

 
   Позвонил мне в Москве Маршак Самуил Яковлевич, просил приехать к нему. Сидя у него в кожаном кресле, прочел я ему стихотворение «Mon Dieu». Но имени автора не назвал. Маршак говорит:
   – Знаешь, похоже на Лермонтова! Видел Николая Семеновича Тихонова – Тихонову прочел:
   – О-о! – говорит.-Это манера лермонтовская! И стал вспоминать лермонтовские стихи, напоминающие это бурное заклинание.
   Что же касается литературоведов – они привыкли больше верить не ощущениям, а фактам.
   – Автограф известен? Нет? И копии нельзя верить? Тогда вероятного мало…
   Приехал я в Ленинград, завел разговор в Рукописном отделе Пушкинского дома в присутствии известного пушкиниста Николая Васильевича Измайлова – элегантного, высокого, статного, хоть и начал изучать Пушкина лет пятьдесят назад с лишним и немолод уже. Прочел я это стихотворение ему – он от удивления даже голову в плечи втянул:
   – Помилуйте! Какой же это Лермонтов? Это – Рылеев!
   Я всполошился:
   – Рылеев? Почему вы так думаете?
   – Да я не думаю! Я просто знаю! Как стихотворение Рылеева оно было напечатано еще в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.
   Ужас какой! Оказывается, стихотворение появилось впервые в заграничном издании, в Лейпциге.
   Вот так так! Полный провал! Рылеева принял за Лермонтова! Да еще опубликованное стихотворение! Вот где ждал меня бесславный конец! А главное, вырыл себе яму сам, без чьей-либо посторонней помощи. И теперь в нее рухнул. Просто профессию надо менять!… Не пойму: как же я так обмишурился? Память у меня покуда что крепкая – и вдруг… не узнал рылеевские стихи!
   Хватаю томик Рылеева…
   Нету «Красы природы»!
   Другое издание…
   Нету!
   Дореволюционное…
   Нету!
   О счастье! Рано стонать! Не все пропало еще! В издании 1872 года редактор его П. А. Ефремов в примечании указывает, что стихотворение «Краса природы, совершенство…» приписано Рылееву без оснований и не включается, в собрание его сочинений, потому что является полной противоположностью нравственным убеждениям Рылеева. И действительно, автор стихотворения «Краса природы…» обещает сокрушить в небе бога, а Рылеев перед смертью пишет жене: «Как спасительно быть христианином».
   На душе стало несколько легче. Значит, с 70-х годов прошлого века это стихотворение рылеевским не считается. Но, увы, на той же странице Ефремов сообщает, что оно приписывалось поэту пушкинской поры Михаилу Деларю.
   Прочел стихи Деларю. Не мог он сочинить это стихотворение! Деларю на каждой странице с умилением пишет о боге и об ангелах в «горних высотах», а в стихотворении, присланном Куштой, богу посылается вызов.
   Только я успокоился – рано еще! Стихотворение приписывалось поэту H. M. Языкову.
   Перечитал Языкова – не Языков! Ничего общего с языковским стилем нет.
   Итак: не Рылеев, не Деларю, не Языков. Но ведь это еще не значит, что Лермонтов.
   Прежде всего надо выяснить, когда стихотворение написано.
   Если оно было известно в 20-х годах, когда Лермонтов стихов еще не писал, Лермонтов отпадает. Наоборот, если стихотворение начинает распространяться в списках в 30-х, шансы, что это Лермонтов, повышаются.
   Друзья подают совет: обследовать архивы, изучить все дошедшие до пас списки.
   Послушал добрых советов – обследовал:
   В Москве – Библиотеку имени Ленина, Центральный государственный архив литературы и искусства СССР, Государственный Литературный музей, Исторический музей на Красной площади. В Киеве – Институт литературы имени Т. Г. Шевченко, Рукописное отделение Киевской Публичной библиотеки. Литературовед Ефим Григорьевич Бушканец прислал две копии из казанских хранилищ. Получил сведения из Свердловска.
   Обследовал Публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, перелистывал рукописные сборники.
   Сиднем сидел в Пушкинском доме, в Рукописном отделе…
   Нашел одиннадцать списков. Все разные. В шести – подпись Рылеева, в одном – Деларю, в двух – Лермонтова. Два – безыменных. Большинство списков поздние – середина 40-х годов, 50-е годы. И все же радоваться нечему. В общем, вопрос можно считать решенным – не Лермонтов.
   В Пушкинском доме хранится тетрадка стихотворений Рылеева. В этой тетрадке стихотворение – то самое. Только без первой строфы. Под заглавием «К жене». А на обложке тетради каллиграфически выведено:
Альбом
 
стихотворений
 
К. Рылеева
 
С.-Петербург.
 
1825.
 
   Значит, в 1825 году стихотворение было уже известно? А Лермонтов начал писать стихи в 1828-м.
   Ну, надо это дело кончать!… Только тетрадь какая-то странная. Ошибки – чуть не в каждой строке: «Чертоге» вместо «чертога», «непередатель» вместо «не предатель», «состатель», а не «создатель», «против бог», «взглят»… Словно не русский писал. Кроме того, составитель тетрадки приписал Рылееву стихотворение поэта-декабриста Федора Глинки, которое Глинка сочинил после смерти Рылеева – в 1827-м. Да и другое стихотворение написал совсем не Рылеев, а Полежаев. И тоже после смерти Рылеева – в 1828-м!
   Значит, стихи вписывались после 1825 года? А на обложке – 1825?!
   Ничего не пойму!
 

СТАНОВИТСЯ НЕСКОЛЬКО ЛЕГЧЕ

 
   Откуда взялась тетрадка? Из архива академика А. А. Куника.
   Чьей рукой написана? Рукой академика А. А. Куника. Это определил Лев Борисович Модзалевский. А уж он был величайшим специалистом по почеркам. Ошибиться не мог.
   Что мы знаем про академика А. А. Куника, кроме того, что он известный историк и этнограф? Где тут словарь?
   Академик Куник Эрнст Эдуард, ставший впоследствии Аристом Аристовичем, родился в 1814 году в немецком городе Лигнице, окончил Берлинский университет, в Россию впервые приехал в 1839 году.
   Значит, в 1825 году ему было одиннадцать лет. Жил он в Германии и стихи Рылеева в Петербурге в ту пору переписывать не мог. А тетрадь написана его почерком. Стало быть, указанию «С.-Петербург. 1825» не верь! Тетрадь начала заполняться не раньше 1839 года. Что же касается даты, то остается прийти к заключению, что она поставлена, так сказать, в память декабрьского восстания и в обозначение того, что в нее вошли последние стихотворения Рылеева,- как известно, после 1825 года стихов он уже не писал.
   Итак, имя Рылеева под стихотворением «Краса природы» появилось не раньше 40-х годов.
   Опять стало легче. Можно снова искать доказательства в пользу того, что эти стихи писал Лермонтов.
   Ищу доказательств – нет доказательств!
   Ищу доказательств… нашел наконец! Напал на важную рукопись.
   В 1905 году некий Н. А. Боровка подарил в Пушкинский дом список поэмы «Демон», который в свое время принадлежал его отцу, майору Африкану Ивановичу Боровке. Список изготовлен в 1857 году. Перелистываю его… И вдруг перед словами Демона, обращенными к ангелу;
   «Она моя! – сказал он грозно,-
   Оставь ее, она моя!»
 
   вижу стихи, которые прислал мне Павел Алексеевич Кушта:
 
 
Краса природы, совершенство!
Она моя, она моя!
Кто разорвет мое блаженство?
Кто вырвет деву у меня?
Пускай идут цари земные
С толпами воинов своих…
Что мне снаряды боевые?
Я смелой грудью встречу их.
Они со всей земною силой
Ее не вырвут у меня:
Ее возьмет одна могила –
Она моя! она моя!
Она моя! – пускай восстанет
И ад и небо на меня;
Пусть смерть грозою в очи взглянет –
Против всего отважусь я!
 
 
Пускай восстанут миллионы
Крылатых демонов в огне
И серафимов легионы –
Они совсем не страшны мне!
В ней жизнь моя, моя отрада!
Что мне архангел, что мне бес?
Я не страшусь ни казни ада,
Ни гнева страшного небес.
Пусть бог с лазурного чертога
Придет меня с ней разлучить –
Восстану я и против бога,
Чтобы ее не уступить.
И что мне бог! – его не знаю…
В ней все святое для меня:
Ее одну я обожаю
Во всем пространстве бытия.
Я не убийца, не предатель;
Не дышит злобой грудь моя;
Но за нее и сам создатель
Затрепетал бы у меня!
Во мне нет веры, нет законов!…
И чтоб ее не уступить,
Готов царей низвергнуть с тронов
И бога в небе сокрушить.
Она одна моя святыня,
Всех радостей моих чертог-
Мне без нее весь мир – пустыня:
Она мой бог! она мой бог!
 
 
 
   О, это уже картина иная! Выходит, что стихи считались лермонтовскими еще до того, как впервые были напечатаны в Лейпциге с именем К. Ф. Рылеева! И читатели были убеждены, что это – монолог Демона.
   Кто же вставил эти стихи в поэму? Сам майор Африкан Иванович Боровка? Или тот, у кого он списал поэму? Или, может быть, автор?
   Лермонтов писал «Демона» десять лет. Писал даже в те годы, когда учился в юнкерской школе. Насколько это было опасно, можно понять из того, что воспитанникам запрещалось читать книги литературного содержания. Самим же писать возбранялось тем более. А уж сочинять поэму про «врага небес» Демона!…
   Это могло грозить страшной карой! И вот приятель Лермонтова, однокашник его по юнкерской школе – Меринский,- потом вспоминал, что Лермонтов в монологах Демона уничтожил несколько стихов прекрасных, но слишком смелых.
   Но о «Красе» ли «природы» он говорит?
   Вполне допустимо.
   Но тогда возникает новый вопрос: если уничтожил, то каким образом они могли обращаться в публике да еще под чужим именем?
   Ну, это как раз очень просто.
   Если Лермонтов уничтожил стихи в поэме, то есть вычеркнул их, то это еще не значит, что он уничтожил их вовсе. Их могли пустить в обращение под видом рылеевских. После казни Рылеева ему постоянно приписывали стихи революционного содержания, которые сочиняли другие. Рылееву они уже не могли повредить, а живому поэту грозили тюрьмой и Сибирью.
   «Но неужели,- спросите вы,- Лермонтов выставил под своим сочинением имя Рылеева? Он, пославший такой смелый вызов вельможам, доведшим Пушкина до кровавой могилы!»
   Нет, не Лермонтов! Но почему бы не допустить, что это сделал кто-нибудь из друзей? И стали стихи размножаться с подписью: К. Рылеев! А иной знал или просто догадывался, кто истинный автор. И другие списки ходили с именем Лермонтова.
   Итак, предположение, что это лермонтовские стихи, само по себе смущать не должно, если только они отвечают стилю его поэзии.
   Что они похожи – в этом сомнения нет. Вот еще одно место из «Демона»:
 
И гордо в дерзости безумной
Он говорит: «она моя!»
 
   А мог ли Лермонтов сказать: «И что мне бог? Его не знаю».
   Мог! Вспомним строки из «Любви мертвеца»:
 
Что мне сиянье божьей власти
И рай святой?
 
   А похожа ли на Лермонтова двадцать девятая строчка:
 
В ней все святое для меня.
 
   Ну, тут даже сомнения не возникает! Эта строка с лермонтовским стихом совпадает почти дословно:
 
Все для меня в тебе святое.
 
   Автор стихотворения «Mon Dieu» употребляет слово «толпы» с ударением на слоге последнем:
 
Пускай идут цари земные
С толпами воинов своих.
 
   И у Лермонтова есть – и царь земной, и воины, и «толпы» с ударением на том же слоге. II антитезы есть:
   «демоны – ангелы», «рай – ад», «святыня – злоба», «архангел-бес». И даже ударение в слове «против»- «против» («против всего отважусь я»). Всё напоминает стиль Лермонтова! Напоминают Лермонтова поэтические афоризмы-концовки, такие, как «мир – пустыня», и очень любимый автором стихотворения «Mon Dieu» прием, известный в теории литературы под названием «анафора», когда строки стихотворения начинаются с одного и того же слова. В стихотворении «Mon Dieu» таким зачином-анафорой служат «пусть» и «пускай»: «пускай идут цари земные», «пускай восстанет…», «пускай несутся…», «пусть бог с лазурного чертога…».
   Но и у Лермонтова это любимый прием!
 
Пускай ханжа глядит с презреньем
На беззаконный наш союз.
Пускай людским предубежденьем
Ты лишена семейных уз.
Пускай ни дочери, ни сына
Ты вечно не прижмешь к груди…
 
   И еще один оборот, который кажется лермонтовским:
 
«чтоб – готов».
И чтоб ее не уступить,
Готов царей низвергнуть с тронов…
А вот из Лермонтова пример:
Я был готов на смерть и муку
И целый мир на битву звать,
Чтобы твою младую руку –
Безумец – лишний раз пожать!
 
   Да это только малая часть совпадений, которые позволяют считать, что стихотворение имеет много общего с поэзией Лермонтова. И разве герой этих строф, бросающий вызов царям земным и небесному, не похож на героя лермонтовских юношеских стихов, который говорит о себе, что он «для мира и небес чужой»? Не мудрено, что Павлу Алексеевичу Куште стихи к Н. Ф. И., которые он услышал тогда по радио, напомнили стихотворение «Mon Dieu»! Настолько они похожи! И в то же время… есть в них что-то не лермонтовское! Какой-то не присущий его поэзии декларативный пафос! И наряду с очень «лермонтовскими» строчками какие-то очень на него непохожие:
 
Что мне снаряды боевые?
Кому? Демону? Нет, тут что-то еще неясно!
 
 

ОБРАЩАЮСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ

 
   В вопросах литературных стилей высший авторитет – выдающийся наш филолог академик Виктор Владимирович Виноградов, блистательный исследователь и знаток стилей русских писателей и целых литературных школ.
   Встретились. Показал стихотворение ему. Как всегда, глядя задумчиво вдаль, мигая медленно и спокойно, Виноградов, обдумав вопрос, обращает глаза ко мне:
   – Это в духе поэзии Лермонтова. Но строки «Ее не вырвут у меня» и «Разорвет мое блаженство» для тридцатых годов не характерны. Они ближе к словосочетанию сороковых. Окончательно трудно сказать – это надо внимательно поглядеть,- но мне думается, что стихотворение написано не Лермонтовым. И даже не при Лермонтове. А позже. На несколько лет.
   – Не Лермонтов?!
   – Да. Я не думаю.
   – А как же другие все элементы стиля? – спрашиваю я.- Почти дословные совпадения? Излюбленные приемы Лермонтова?
   – Это же все атрибуты романтического стиля,- отводит мои доводы Виноградов.- Я не отрицаю сходства с поэтикой Лермонтова. Но после него эти элементы становятся особо распространенными…
 
   Да, не обрадовал меня Виктор Владимирович! Но в этих вопросах важны ведь не радости, не огорчения, а факты. С тех пор как, студентом еще, я слушал лекции этого замечательного ученого, я привык считаться с его суждениями, даже и с беглыми. Да что – я! С его словами считаются филологи всего мира! Виноградов с высокой точностью определяет время создания вещи на основании анализа стиля.
   – Вам нужно посмотреть поэтов сороковых годов,- советует Виноградов.- Особенно подражателей Лермонтова. И постараться привлечь новые факты.
   Привлечь? Каким образом?
   Подумал, подумал я и решил перепечатать стихотворение в «Неделе». И обратиться за советом к читателям.
   Хотите знать результаты?
   Если бы целая бригада выясняла его историю, то и нескольких лет, наверное, было бы не довольно, чтобы узнать, что я узнал из писем и телефонных звонков подписчиков журнала «Неделя».
   «Стихотворение «Краса природы, совершенство» я слышал от своей тетки: она пела его под гитару. Было это в Днепропетровске (тогда еще Екатеринославе)». (А. М. Шевченко.)
   «В 1908 году в харьковской больнице крестьянский парень целыми днями распевал песню «Краса природы, совершенство». (Пенсионер И. Сидоров.)
   «50 лет назад моя мать в Рязани пела это стихотворение. Говорила, что Лермонтов написал. Отец ворчал:
   «В кутузке насидимся из-за тебя». (Н. А. Бобров.)
   «Эту песню с ее бунтарским содержанием я услышал впервые в Одессе от моей покойной жены». (В. А. Чернецкий.)
   «Эту песню пела мне мама, когда я была девочкой. Ее адрес – Ростов-Дон… Если я не перепутала, эту песню пели в тюрьме…» (Е. А. Дудошкина.)
   «В начало двадцатых годов я видел это стихотворение в альбоме «губернской барышни» в Семипалатинске». (С. Соколов.)
   «Моя бабушка – старая москвичка. Ей 80 лет. Она и сейчас помнит эту песню. Я записала для вас мелодию». (Ученица Центральной музыкальной школы Люда Шевченко.)
   Оказывается, романс «Краса природы, совершенство…» пели в гостиных. Пели на семенных и на студенческих вечеринках. Делали добавления от себя:
 
И если царь тогда подпишет,
Чтоб жизнь с позором кончил я,
Я так скажу, чтоб всякий слышал!
«Она моя, она моя!»
 
 
 
   Екатеринослав, Харьков, Одесса, Ростов, Рязань, Семипалатинск, Москва, больницы, тюрьмы, гостиные, студенческие и семейные вечеринки – вот где исполнялось это стихотворение, вот что выяснилось с помощью читателей «Недели».
   Но это еще не все!
   «В 1912-1917 годах мой друг служил мальчиком для посылок в «Европейской гостинице» в Киеве. Однажды ему дали конверт с надписью «Прочитай и передай товарищу». В нем он нашел «Неизданное стихотворение Лермонтова»:
   «Пусть бог с лазурного чертога придет меня с ней разлучить». (Подпись неразборчива.)
 
   «Уважаемый товарищ Андроников! В журнале «Сибирский архив» за 1911 год я встретил заметку, которую посылаю вам:
   «В 70-х годах прошлого столетия иркутская обывательница княжна Ю. А. Ланская приобрела в Германии лейпцигское издание сочинений М. Ю. Лермонтова. Интересно отметить, что в этом заграничном издании есть строфы, каких нет в русском издании. Например, в «Демоне» были стихи:
 
Краса природы! совершенство!
Она моя! она моя!
Кто разорвет мое блаженство?
Кто вырвет деву у меня?
 
   К сожалению, сама книжка произведений Лермонтова лейпцигского издания затерялась». (В. Русин.)
   «Перелистайте роман Д. Мережковского про Александра Первого: это стихотворение приводится, по-моему, там». (Н. Курасов.)
   Вот они – новые факты!
 

СТИХОТВОРЕНИЕ КАЖЕТСЯ ЗАКОЛДОВАННЫМ

 
   Еще письмо – из Казахстана. Из города Темир-Тау. От инженера-статистика Ольги Дмитриевны Каревой.
   «Строки «Краса природы, совершенство» встречались мне,- пишет она,- только давно, в собрании сочинений Н. С. Лескова,- приложении к журналу «Нива», в рассказе «Очарованный странник». Мне помнится, в сноске было указано, что стихотворение принадлежит перу малоизвестного поэта той поры Грубера или Губера. Этого старого издания у меня теперь нет».
   Неслыханно! Новый кандидат в авторы появился – Эдуард Губер!
   Пересмотрел все издания Лескова. Вот откуда мне помнилась эта первая строчка: «Краса природы, совершенство…»! Теперь-то понятно! Действительно, она варьируется в «Очарованном страннике». Но это и все! Ибо дело вперед не пошло. Никакого примечания в изданиях Лескова нет.
   На помощь приходят педагог Г. В. Гончаренко из Минска и заведующая кафедрой иностранных языков Сибирского отделения Академии наук СССР тов. В. Купреянова.
   «Я хорошо запомнил замечательное стихотворение «Краса природы»,- пишет Г. В. Гончаренко в ответ на мое обращение в «Неделе».- Я читал его еще семнадцатилетним юношей в журнале «Нива». Помню, в этой подшивке была корреспонденция о закрытии Государственной думы».
 
   «Часть этого стихотворения я знаю наизусть с детства,- читаю в письме В. Купреяновой.- Насколько могу припомнить – это было больше сорока лет назад,- я читала его в журнале «Нива», в романе «Избалованный» (не то Брешко-Брешковского, не то Потапепко, не то Тихонова)».
   Сажусь перелистывать комплекты журнала «Нива».
   Действительно, оба корреспондента правы: в «Ниве» 1912 года напечатаны и заметка о разгоне Государственной думы, и повесть «Избалованный» известного беллетриста тех лет А. А. Лугового (Тихонова). Видимо, эта повесть смутно помнилась и О. Д. Каревой, потому что именно в ней идет спор о достоинствах стихотворения «Грубера или Губера» «Краса природы, совершенство…».
   Почему Тихонов-Луговой решил, что стихотворение это принадлежит Губеру, покуда остается загадкой. Архив Лугового в Пушкинском доме ответа на этот вопрос не дает.
   Перечитал всего Губера. Современник Пушкина, сверстник Лермонтова: родился в 1814 году, умер в 1847-м. «Красы природы» среди его напечатанных произведений нет, да и быть, конечно, не может. Если бы он даже и написал этот вызов царям и богу, напечатать его в те времена нечего было и думать.
   Современники прочили Губера в преемники Пушкину. Сколь неосновательны были эти надежды, видно уже из того, что ныне имя Губера знают по преимуществу историки русской литературы.
   Губер – поэт умелый, но своего «лица», своего ясно выраженного индивидуального стиля у него нет. Когда вошел в славу Лермонтов, Губер стал ему подражать, и многие строчки его стихов кажутся перепевами Лермонтова. Мысль, что Губер – автор стихотворения «Краса природы», была бы не лишена основания, если б не одно неуловимое, но важное обстоятельство. Стихотворение кажется мне слишком бурным для Губера, слишком увлекательным, энергичным. Слишком талантливым! И тем не менее нельзя отрицать, что в «Прометее», губеровском стихотворении 1844 года, многие строчки сильно похожи на монолог о «красе природы». «Встают ли грозными толпами», «Я вырвал тайну бытия», «Кто дышит злобой на меня», «Я ад и небо подниму», «Когда к небесному чертогу», «Я головы моей не преклоню перед чужим кумиром»…
 
   Что же? Выходит, что Губер?
   Нет, покуда ясно одно: «Краса природы, совершенство…» – стихотворение лермонтовской поэтической школы, при этом удивительное по смелости. Но напрасно станем мы искать его в поэтических сборниках. Оно осталось неизвестным даже самым крупным знатокам русской революционной поэзии. А между тем оно долгие годы читалось и распевалось по всей России, было популярно в различных слоях русского общества. Стало народной песней. Его переписывали, заучивали с голоса, переделывали, дополняли. В предреволюционную пору оно сыграло свою благородную роль, использовалось в освободительной борьбе. В истории русской революционной поэзии оно должно запять почетное место. А кто автор – поможет выяснить тот из вас, молодых читателей этой книги, кого увлечет история русской поэзии и общественной мысли.