Страница:
— Вы думаете, японец мог выбросить за борт Великанова? — в упор спросил начальник штаба.
— Я этого не утверждаю. Я вспоминаю только факты… Я слышал человеческий крик и встретил капитана Тадзиму, и только, — блудливо пряча взгляд, повторил американец. — Наш господь, Джисус Крайст, не любит плохой поступок. Но.. но, как вы думаете, господин, мог ли слабый японец справиться с таким крепким молодым человеком, как Великанов?
— Как вам сказать, — возразил Прибытков, — если любого сначала чем-нибудь оглушить, например гирей, то потом даже слабый может сделать с человеком что хочет.
По поводу молитвенника и взрезанного тюка проповедник отвечал так путано, что еще больше насторожил Прибыткова.
— Хорошо, господин, или, как вас там, мистер, любопытно, однако невразумительно Я допрошу Тадзиму, а вам пока придется посидеть под стражей.
Американец взглянул на знакомые двери кают-компании с драконами и молча покорился своей участи.
— Что вы сделали с Великановым? — сводя рыжие мохнатые брови, прямо спросил японца начальник штаба. — Говорите правду, иначе… иначе дух из тебя вон, понял?
С японцем Прибытков совсем не церемонился
— Я представитель японского командования, — начал было, напыжась, Тадзима. — Вы не смеете…
— Ох ты фрукт! — гневно воскликнул Прибытков и ткнул пальцем в темный иллюминатор — На рей захотел?
Тадзима шумно вдохнул воздух, но ничего не сказал. Он побаивался Прибыткова.
Вчера на его глазах этот рыжий мужик расстрелял и выбросил за борт радиотелеграфиста.
— Через пять минут не признаешься, куда дел парня, — повешу. — Начштаба положил на стол часы. — Проповедник слышал человеческий крик и тут же встретил тебя. Ты оглушил Великанова и выбросил в море Мы поверили проповеднику и повернули обратно, на поиски. — Прибытков остановил на Тадзиме тяжелый взгляд. У него были и свои, особые основания ненавидеть японских офицеров. Они казнили в прошлом году его отца и брата.
— Мистер проповедник?! Мистер проповедник вместе со мной… — Тадзима осекся. — Я не обязан смотреть за вашими матросами, — выкатил он на Прибыткова свои черные глаза. — Я требую неприкосновенности, я представитель японского командования…
— Слышал. Запереть эту сволочь… Зеленко, отвечаешь за них головой! — приказал начальник штаба конвойному. — Отобрать оружие.
— Мое я уничтожит ваше я… — Капитан Тадзима хотел выйти с напыщенной фразой, но он прямо вылетел из каюткомпании: конвойный не удержался и вовсе уж недипломатично наддал ему по шее.
Прибыткову было ясно: с Великановым расправились. Но кто? Один ли японец или вместе с американским попом? Впрочем, сейчас главное — найти Федю. Если он остался жив и будет найден, все решится просто, он сам скажет, кто виноват. А если парень погиб, то…
«Синий тюлень» напрягал все силы. Кочегары, сбившись у котлов, работали по очереди: каждый хотел помочь товарищу, попавшему в беду. Вывели отсечку, и пар держали на марке. К десяти милям в час, отмеренным для старенького парохода, прибавились еще две. Но времени упущено много: миль двадцать прошли после исчезновения Феди, двадцать миль обратно…
«Что я скажу сестре, если не найдем?» — думал стармех Фомичев, не спуская глаз с дрожащей стрелки манометра.
На пароходе уже никто не спал. Свободные от вахты моряки и партизаны собрались на палубе и на мостике. Потапенко, зоркий, бывалый сигнальщик со сторожевика, разбил море на секторы. Каждый сектор просматривали в несколько пар глаз.
Луна все еще щедро поливала море серебром. Таня посмотрела на небо: Юпитер, Полярная… Федя называл ее королевой и своей звездой, вспомнила девушка, и в горле у нее защемило. Таня не обратила внимания, что с севера по небу быстро набухала темная, глухая стена.
«Только бы не накрыл туман!» — думал в это же время Обухов, разглядывая темное облако. Он тоже волновался. За эти дни он узнал ближе и успел полюбить юношу.
«Много ли осталось?» — Валентин Петрович посмотрел на часы.
Черная, волнистая полоса берега приближалась. Вскоре капитан различил мыс Звонарева, а затем и остов парохода на камнях. До места, где, по расчетам, был выброшен Великанов, оставалось совсем немного.
— Еще десять минут, и я остановлю машину, — сказал Обухов Тане, державшейся его, как тень. — Это должно быть где-то здесь.
— Так близко от берега? Он, наверно, поплыл к берегу… Да, да, Федя сильный, он не покорится. Он обязательно поплыл к берегу, видите, тут близко.
— Ну не так уж близко, — пробормотал Обухов, переходя на левое крыло мостика.
Таня — следом за ним.
— Надо спустить шлюпку, и прямо на мыс, — чуть не приказывала девушка.
— Ах, если бы у меня жена так беспокоилась обо мне, как вы о Феде, — вдруг вспомнив свое, вздохнул Обухов. — Не волнуйтесь, Татьяна Степановна, пришли.
Обухов поставил ручку телеграфа на «стоп». Загремела якорная цепь.
— Шлюпку на воду!
И в этот момент на пароход навалился туман.
Звезды, луна, берег — все исчезло.
Это был конец.
Поиск на море стал бесполезен.
Туман был так плотен, что казалось, его можно резать ножом или взять в руки.
Таня не хотела смириться. Она упрашивала сначала Обухова, потом Барышникова послать шлюпку на мыс Звонарева.
— На один час, Валентин Петрович, Тихон Иванович, только на один час — туда и сюда.
Командир Барышников, тоже злой на туман, теребил свои скрипучие ремни на груди и, видимо, склонен был разрешить, но капитан категорически воспротивился. Слишком велик риск — плутать вслепую. С борта парохода часа два кричали, стреляли, но безответно все звуки глохли в молочной пелене. Решили стоять на якоре и продолжить поиски утром.
Моряки разбрелись кто куда. Над палубой время от времени раздавался предостерегающий звон колокола. Туман…
Федя живо представил десятки солдат, с криками влезающих по ржавым лестницам… «И все это на меня одного!..»
Только прогнал эту мысль, как пришла новая, от которой сразу похолодело внутри. Солдаты вряд ли догадаются, но Гроссе Он-то наверняка знает о пробоине. Не может быть, чтобы он не осмотрел пароход…
Что делать?
Вдруг лицо Феди изменилось, он весь превратился в слух. Колокол! Он ясно слышал корабельный колокол. Где-то отбивали туманную рынду. Еще раз, еще… Ну да, судно стоит в открытом море. Но какое судно? Может быть, опять этот сторожевик? Ничего удивительного, он пришел снять солдат, застрявших на берегу.
Великанов совсем приуныл. Крепость стала вдвойне уязвимой. Несколько снарядов из пушки — и все. Он почему-то не подумал о своем «Синем тюлене». Может быть, потому, что знал: угля на пароходе оставалось всего на трое суток. А из Императорской он вернется не раньше пяти суток… и то если уголь грузить будет все население. Ходу-то немного, всего несколько часов, а вот погрузка… Федя еще прислушался: колокол продолжал звонить, вахтенный бил четко и сильно. «Сил много у мужика, — невесело усмехнулся юноша, — только позавтракал, наверно. Ну, будь что будет».
Он собрался уйти в каюту, но его насторожили новые звуки, донесшиеся с моря. Он расслышал характерное постукивание весел в уключинах, всплески и человеческие голоса. Да, да, и голоса доносились из тумана. Федя сжал винтовку и затаил дыхание.
Постукивание уключин делалось все громче, и все сильнее билось Федино сердце. В тумане показалось темное пятно. И оттуда — голоса:
— Пароход. Удачно. С какой стороны подходить?
— К пробоине с левого борта, посередине, как в бухту. «Да ведь это Серега Ломов! — Феде захотелось кричать и плясать сразу. Но он сдержался. — А вдруг ошибаюсь?» Нет, шлюпка шла уже вдоль борта, и юноша сразу разглядел и скандинавскую бородку Ломова, и Потапенко, и Степана Федоровича Репнина. И Таню…
— Сюда, сюда! — заголосил он во всю мочь
— Федя! — отозвалась Таня. — Федя…
Великанов сбежал вниз к самой пробоине и, поворачивая шлюпку за нос, помог ей войти в «гавань».
— Хорош! — сдерживая усмешку, осмотрел Федю Степан Федорович. — В каком виде гостей принимаешь…
Тут только Великанов вспомнил, как он одет, вернее, раздет, — и бросился к трапам.
— Федя, Федя, — едва успела крикнуть девушка вдогонку белополосатому привидению, — папа пошутил!
— Проводи всех в капитанскую каюту, Таня, туда, где печка, — донесся голос юноши откуда-то сверху.
— Найдем, — откликнулся Ломов. — Ты, старик, жив, а штаны… ладно, потом разберемся.
Несколько пар ног застучали по железным ступеням. Отзвуки шагов будили гулкое эхо в пустых корабельных помещениях. Федя тем временем сдернул с койки лоскутное одеяло и закутался в него, как римлянин в тогу.
Он направился уже встречать своих, но, случайно глянув в открытый иллюминатор, замер.
Потянул ветерок, стало прояснивать, и Федя увидел, что за каменным завалом, на зеленой опушке леса, стоят с десяток солдат и рассматривают пароход. Среди них Федя заметил женщину в черной куртке и марлевом накомарнике, на груди ее кровавился красный крест. Оперся на саблю бородатый фельдфебель Тропарев. Солдаты чувствовали себя в безопасности и не пытались прятаться.
«Как в кинематографе», — мелькнуло у Феди. Так быстро раскручивались события.
В каюту вбежала Таня, за ней появились остальные.
— Здравствуй, мой мальчик! — Степан Федорович крепко обнял Федю.
В старом одеяле из разношерстных тканей тот выглядел презабавно. Таня не выдержала, расхохоталась.
«Как они похожи, — подумал юноша. — Таня вся в отца и лицом, и повадкой».
— Тише, товарищи, — солдаты, — посерьезнел Федя, показывая на иллюминатор. — С ними эта, Веретягина.
Потапенко осторожно посмотрел. Солдаты стояли, продолжая мирно беседовать, Тропарев сказал что-то, все засмеялись.
— Эй, Великанов! — крикнул бородатый фельдфебель своим поповским басом. — Где ты, выходи!
Один из солдат снял с плеча винтовку и загнал в казенник патрон.
— Отставить! — пронзительно крикнула Веретягина. — Я приказала взять живым.
— Не стреляй, Синичкин, — пробасил Тропарев.
— А почему баба командует, по какому праву? — взъерошился солдат.
Федя наскоро рассказал отцу Тани о кладовке с оружием, но Репнин даже не удивился находке. Взглянув на юношу, он решил иначе:
— Пока действуй, будто ты один. Нас вроде не существует. Твою крепость им все равно не взять. А мы их, как миленьких, ухватим, пусть сунутся. Ну-ка, дружок. — Репнин протянул ему медный рупор, взятый со шлюпки.
— Великанов! — еще раз рявкнул Тропарев.
Пароход откликнулся могучему голосу эхом.
— Я Великанов! — Федя помахал из иллюминатора рукой.
— Выходи на палубу, — гудел фельдфебель, — али срамно без порток-то?
Солдаты прыснули со смеху.
Юноша высунул рупор в иллюминатор. Солдаты шарахнулись, решив, что это какое-то оружие.
— Мне и здесь хорошо, — сказал Федя. — Что вы хотите?.. — Теперь его голос звучал посильнее фельдфебельского.
В лесу откликнулось эхо.
— Слезай к нам, — потребовал Тропарев.
— Никуда я не пойду. И ко мне никто из вас живым не доберется. — Федя с удовольствием подумал, что теперь онне одинок и впрямь никого сюда не пустит.
— Смотри, худо будет, — погрозил саблей Тропарев. — Ежели сами снимем — башку оторвем.
— Солдаты, — метнулась Лидия Сергеевна, — рубите деревья! Надо сделать лестницу.
— Топоров нет, барыня, — сказал фельдфебель.
— Так пошли за топорами!
— Да вон лестница лежит, поставить бы ее к борту — и все, — кивнул фельдфебель на парадный трап.
— Кто на камни спустится, — сказал Федя в рупор, — застрелю. — И выставил в иллюминатор ствол винтовки.
Среди солдат произошло смущение: кто нырнул за валун, кто плюхнулся прямо на землю, кто, петляя, побежал к леску.
Тропарев не пошевелился. Мадам Веретягина спряталась за широкой спиной фельдфебеля.
А за Федей, невидимый снаружи, стоял Танин отец и присматривался к «полю боя». От правого борта парохода крупные камни грудились, поднимались кверху. За ними, примерно на уровне верхнего мостика, — полянка, поросшая травой и кустарником. Потом хвойный лес. А в море тянулась словно хребет доисторического животного, скалистая гряда, столь опасная для кораблей.
Солдаты стояли на самом краю зеленой площадки, какраз напротив Фединого иллюминатора; до них было не так уж далеко, около двухсот шагов.
Увидев, что Федя не стреляет, солдаты, сконфуженно пересмеиваясь, вернулись обратно.
Тропарев отвел сестру милосердия в сторону и стал что-то объяснять ей, показывая то на пароход, то на лес. Наконец Веретягина утвердительно качнула головой.
«Согласилась», — подумал Федя, пытаясь догадаться, о чем шел разговор.
— Великанов, — крикнул фельдфебель, — слушай меня! Мы идем хоронить поручика Сыротестова. А вернемся, если ты не вылезешь, мы тебя, как гнуса, выкурим.
Федя молчал. Известие о смерти поручика удивило, но почему-то не обрадовало его, он недоумевал: «Что у них там происходит?»
Тропарев скомандовал солдатам. Только теперь Федя заметил носилки с телом, прикрытым офицерской шинелью. Двое остались на полянке — видимо, сторожить Великанова.
Как только мадам Веретягина и остальные скрылись в лесу, караульные принялись собирать хворост для костра.
— Теперь докладывай, что с тобой стряслось, — сказал Репнин, усаживаясь на перевернутый ящик из-под австралийского масла. Он зачерпнул трубкой махорки из кисета и сунул кусок газеты в печку. Когда бумага вспыхнула, Степан Федорович с удовольствием раскурил носогрейку.
Федя, подробно рассказывая о событиях прошлой ночи, взволновался. Он чувствовал, что порой говорит совсем не то, что нужно, и такое, чего при другой обстановке никогда бы не сказал.
— М-да, — произнес Степан Федорович и почти скрылся в облаке едкого дыма.
А Федя выложил все, и ему стало легче. Он машинально повел глазами на гвоздь, где недавно висела клетка с канарейкой… «Не забыл ведь свою пичугу, хоть и миллионы в голову ударили, — подумал юноша о Гроссе. — Пусть ему за эту единственно бескорыстную привязанность какой-нибудь грех спишется. Только один», — уточнил Федя, вспомнив козни капитана.
— Ты оказал нам большую услугу, Федор Николаевич, — очень серьезно сказал Репнин Федю впервые величали по батюшке. — Партизаны наказали благодарить тебя. И теперь вот… пушнина. Не дал проходимцам украсть! Миллионы долларов — шутка ли! Сколько тут будет хлеба, оружия… А может, — размышлял он, — деньги за соболя в Москву послать? Мы обойдемся, а Россия голодает… Ладно, как быть с твоей находкой — решит партия. Еще раз спасибо тебе. — Степан Федорович встал, пожал руку Великанову. — Дальше воодушевлять тебя поручаю дочери, — добавил он, ласково шлепнув его по спине, и стал собираться, вроде не замечая смущения юноши. — Ну, а насчет арсенала в той кладовке… не думал, что ты его раскопаешь Следопыт! Это я припас. На всякий случай. Если бы нам в Императорской туго пришлось, мы в эту бухту всем станом партизанским решили переходить.
Здесь у меня еще кое-что припрятано. — Немного подумав, он положил руку Феде на плечо: — Вот что, брат. Раз к себе товарищей, моряков, позвал — надо дождаться. А то придут — тебя нет, нарвутся на солдат и шум раньше времени подымут. И мой план сорвется. Так что будь пока здесь. С тобой останутся Ломов и Таня. А я с Потапенко на «Синий тюлень». Мы скоро вернемся. Следите за берегом, не дайте себя обмануть. Ночью дежурьте. Из склада брать оружие без крайности запрещаю.
Шлюпка отошла, через двадцать саженей она скрылась в тумане. Девушка взяла друзей под руки, и все трое долго стояли, прислушиваясь к затихающему стуку уключин.
Солдаты жарили на полянке бок дикого кабана, подстреленного недавно в лесу. Ветерок донес оттуда аппетитный запах.
Сторожевик уже несколько дней метался по морю в погоне за «Синим тюленем», но все напрасно. Пароход бесследно исчез. Барон каждую ночь видел во сне доллары — продолговатые плотные бумажки с портретом президента Линкольна в овале. Но каждый раз, как он хотел положить их в карман, чьи-то руки выхватывали у него доллары.
Дважды вахтенные сигнальщики замечали растворявшийся в береговой синеве силуэт «Синего тюленям. Они переглядывались и, словно сговорившись, не докладывали по начальству.
А Моргенштерн посылал на Полтавскую и в штаб флотилии депеши, просил помощи. О соболиных шкурках он умалчивал, поэтому телеграммы получались путаными; его запрашивали, просили разъяснить — он снова путал… Все эти дни он ни о чем не мог думать, кроме проклятых миллионов.
Вот барон выпрямился, дико посмотрел вокруг, нажал кнопку звонка.
Почти тотчас же появился вестовой.
— Братец, — сказал старший лейтенант, — принеси мне партизана с лимоном, бог мне на шапку послал, а они украли.
Вестового испугали и непонятное распоряжение, и мутные, бессмысленные глаза командира.
— Ваше благородие, — спросил он, отступив к двери, — вам чай с лимоном?!
— Чай с лимоном? Ты шутишь, браток. — Маленькое личико барона еще больше сжалось, выражая крайнюю брезгливость. — Разве лимон стоит десять миллионов долларов?.. Мне только что предложили… Плыви-ка, браток, к «Синему тюленю» и позови его сюда. Что смотришь? Вы все предатели, я вижу, глаза у тебя на собольки разгорелись… — Он погрозил пальцем. — Бог мне на шапку послал, а ты… Я приказываю захватить партизанский пароход!
— Есть! — замирая от страха, крикнул матрос. — Захватить партизанский пароход и привести вашему благородию… Разрешите выполнять. «Только бы уйти по живу-здорову», — думал он, косясь на револьвер возле командира.
— Постой, братец, вот, отдашь в радиорубку. Скажи, чтобы срочно передали. Это очень…
Он набросал на листке:
«Командующему Сибирской флотилией адмиралу Старку грузите президентов Линкольнов овале целую обнимаю Моргенштерн».
Вестовой с бумажкой в руке круто, по уставу, повернулся и вылетел из каюты.
Сегодня снова туман. Сторожевик со спятившим командиром, чуть покачиваясь, медленно движется в сером, свинцовом море.
Глава двадцать четвертая. ТЫСЯЧА МЕШКОВ МУКИ БЕЗ КОПЕЙКИ ДЕНЕГ
— Я этого не утверждаю. Я вспоминаю только факты… Я слышал человеческий крик и встретил капитана Тадзиму, и только, — блудливо пряча взгляд, повторил американец. — Наш господь, Джисус Крайст, не любит плохой поступок. Но.. но, как вы думаете, господин, мог ли слабый японец справиться с таким крепким молодым человеком, как Великанов?
— Как вам сказать, — возразил Прибытков, — если любого сначала чем-нибудь оглушить, например гирей, то потом даже слабый может сделать с человеком что хочет.
По поводу молитвенника и взрезанного тюка проповедник отвечал так путано, что еще больше насторожил Прибыткова.
— Хорошо, господин, или, как вас там, мистер, любопытно, однако невразумительно Я допрошу Тадзиму, а вам пока придется посидеть под стражей.
Американец взглянул на знакомые двери кают-компании с драконами и молча покорился своей участи.
— Что вы сделали с Великановым? — сводя рыжие мохнатые брови, прямо спросил японца начальник штаба. — Говорите правду, иначе… иначе дух из тебя вон, понял?
С японцем Прибытков совсем не церемонился
— Я представитель японского командования, — начал было, напыжась, Тадзима. — Вы не смеете…
— Ох ты фрукт! — гневно воскликнул Прибытков и ткнул пальцем в темный иллюминатор — На рей захотел?
Тадзима шумно вдохнул воздух, но ничего не сказал. Он побаивался Прибыткова.
Вчера на его глазах этот рыжий мужик расстрелял и выбросил за борт радиотелеграфиста.
— Через пять минут не признаешься, куда дел парня, — повешу. — Начштаба положил на стол часы. — Проповедник слышал человеческий крик и тут же встретил тебя. Ты оглушил Великанова и выбросил в море Мы поверили проповеднику и повернули обратно, на поиски. — Прибытков остановил на Тадзиме тяжелый взгляд. У него были и свои, особые основания ненавидеть японских офицеров. Они казнили в прошлом году его отца и брата.
— Мистер проповедник?! Мистер проповедник вместе со мной… — Тадзима осекся. — Я не обязан смотреть за вашими матросами, — выкатил он на Прибыткова свои черные глаза. — Я требую неприкосновенности, я представитель японского командования…
— Слышал. Запереть эту сволочь… Зеленко, отвечаешь за них головой! — приказал начальник штаба конвойному. — Отобрать оружие.
— Мое я уничтожит ваше я… — Капитан Тадзима хотел выйти с напыщенной фразой, но он прямо вылетел из каюткомпании: конвойный не удержался и вовсе уж недипломатично наддал ему по шее.
Прибыткову было ясно: с Великановым расправились. Но кто? Один ли японец или вместе с американским попом? Впрочем, сейчас главное — найти Федю. Если он остался жив и будет найден, все решится просто, он сам скажет, кто виноват. А если парень погиб, то…
«Синий тюлень» напрягал все силы. Кочегары, сбившись у котлов, работали по очереди: каждый хотел помочь товарищу, попавшему в беду. Вывели отсечку, и пар держали на марке. К десяти милям в час, отмеренным для старенького парохода, прибавились еще две. Но времени упущено много: миль двадцать прошли после исчезновения Феди, двадцать миль обратно…
«Что я скажу сестре, если не найдем?» — думал стармех Фомичев, не спуская глаз с дрожащей стрелки манометра.
На пароходе уже никто не спал. Свободные от вахты моряки и партизаны собрались на палубе и на мостике. Потапенко, зоркий, бывалый сигнальщик со сторожевика, разбил море на секторы. Каждый сектор просматривали в несколько пар глаз.
Луна все еще щедро поливала море серебром. Таня посмотрела на небо: Юпитер, Полярная… Федя называл ее королевой и своей звездой, вспомнила девушка, и в горле у нее защемило. Таня не обратила внимания, что с севера по небу быстро набухала темная, глухая стена.
«Только бы не накрыл туман!» — думал в это же время Обухов, разглядывая темное облако. Он тоже волновался. За эти дни он узнал ближе и успел полюбить юношу.
«Много ли осталось?» — Валентин Петрович посмотрел на часы.
Черная, волнистая полоса берега приближалась. Вскоре капитан различил мыс Звонарева, а затем и остов парохода на камнях. До места, где, по расчетам, был выброшен Великанов, оставалось совсем немного.
— Еще десять минут, и я остановлю машину, — сказал Обухов Тане, державшейся его, как тень. — Это должно быть где-то здесь.
— Так близко от берега? Он, наверно, поплыл к берегу… Да, да, Федя сильный, он не покорится. Он обязательно поплыл к берегу, видите, тут близко.
— Ну не так уж близко, — пробормотал Обухов, переходя на левое крыло мостика.
Таня — следом за ним.
— Надо спустить шлюпку, и прямо на мыс, — чуть не приказывала девушка.
— Ах, если бы у меня жена так беспокоилась обо мне, как вы о Феде, — вдруг вспомнив свое, вздохнул Обухов. — Не волнуйтесь, Татьяна Степановна, пришли.
Обухов поставил ручку телеграфа на «стоп». Загремела якорная цепь.
— Шлюпку на воду!
И в этот момент на пароход навалился туман.
Звезды, луна, берег — все исчезло.
Это был конец.
Поиск на море стал бесполезен.
Туман был так плотен, что казалось, его можно резать ножом или взять в руки.
Таня не хотела смириться. Она упрашивала сначала Обухова, потом Барышникова послать шлюпку на мыс Звонарева.
— На один час, Валентин Петрович, Тихон Иванович, только на один час — туда и сюда.
Командир Барышников, тоже злой на туман, теребил свои скрипучие ремни на груди и, видимо, склонен был разрешить, но капитан категорически воспротивился. Слишком велик риск — плутать вслепую. С борта парохода часа два кричали, стреляли, но безответно все звуки глохли в молочной пелене. Решили стоять на якоре и продолжить поиски утром.
Моряки разбрелись кто куда. Над палубой время от времени раздавался предостерегающий звон колокола. Туман…
* * *
— А если все же солдаты догадаются и нападут с моря? Что тогда? — вслух прикидывал Великанов, приглядываясь к зеву в левой стене своей крепости. — Глубина у самой пробоины всего метр… Нет, — решительно тряхнул он головой, — не сообразят, они просто не знают, как корабль выглядит с этой стороны. А если все-таки сообразят? Тогда плохо. Внутри парохода три трапа. Нападающим можно укрываться за железными переборками промежуточных палуб. Вот она, моя ахиллесова пята…Федя живо представил десятки солдат, с криками влезающих по ржавым лестницам… «И все это на меня одного!..»
Только прогнал эту мысль, как пришла новая, от которой сразу похолодело внутри. Солдаты вряд ли догадаются, но Гроссе Он-то наверняка знает о пробоине. Не может быть, чтобы он не осмотрел пароход…
Что делать?
Вдруг лицо Феди изменилось, он весь превратился в слух. Колокол! Он ясно слышал корабельный колокол. Где-то отбивали туманную рынду. Еще раз, еще… Ну да, судно стоит в открытом море. Но какое судно? Может быть, опять этот сторожевик? Ничего удивительного, он пришел снять солдат, застрявших на берегу.
Великанов совсем приуныл. Крепость стала вдвойне уязвимой. Несколько снарядов из пушки — и все. Он почему-то не подумал о своем «Синем тюлене». Может быть, потому, что знал: угля на пароходе оставалось всего на трое суток. А из Императорской он вернется не раньше пяти суток… и то если уголь грузить будет все население. Ходу-то немного, всего несколько часов, а вот погрузка… Федя еще прислушался: колокол продолжал звонить, вахтенный бил четко и сильно. «Сил много у мужика, — невесело усмехнулся юноша, — только позавтракал, наверно. Ну, будь что будет».
Он собрался уйти в каюту, но его насторожили новые звуки, донесшиеся с моря. Он расслышал характерное постукивание весел в уключинах, всплески и человеческие голоса. Да, да, и голоса доносились из тумана. Федя сжал винтовку и затаил дыхание.
Постукивание уключин делалось все громче, и все сильнее билось Федино сердце. В тумане показалось темное пятно. И оттуда — голоса:
— Пароход. Удачно. С какой стороны подходить?
— К пробоине с левого борта, посередине, как в бухту. «Да ведь это Серега Ломов! — Феде захотелось кричать и плясать сразу. Но он сдержался. — А вдруг ошибаюсь?» Нет, шлюпка шла уже вдоль борта, и юноша сразу разглядел и скандинавскую бородку Ломова, и Потапенко, и Степана Федоровича Репнина. И Таню…
— Сюда, сюда! — заголосил он во всю мочь
— Федя! — отозвалась Таня. — Федя…
Великанов сбежал вниз к самой пробоине и, поворачивая шлюпку за нос, помог ей войти в «гавань».
— Хорош! — сдерживая усмешку, осмотрел Федю Степан Федорович. — В каком виде гостей принимаешь…
Тут только Великанов вспомнил, как он одет, вернее, раздет, — и бросился к трапам.
— Федя, Федя, — едва успела крикнуть девушка вдогонку белополосатому привидению, — папа пошутил!
— Проводи всех в капитанскую каюту, Таня, туда, где печка, — донесся голос юноши откуда-то сверху.
— Найдем, — откликнулся Ломов. — Ты, старик, жив, а штаны… ладно, потом разберемся.
Несколько пар ног застучали по железным ступеням. Отзвуки шагов будили гулкое эхо в пустых корабельных помещениях. Федя тем временем сдернул с койки лоскутное одеяло и закутался в него, как римлянин в тогу.
Он направился уже встречать своих, но, случайно глянув в открытый иллюминатор, замер.
Потянул ветерок, стало прояснивать, и Федя увидел, что за каменным завалом, на зеленой опушке леса, стоят с десяток солдат и рассматривают пароход. Среди них Федя заметил женщину в черной куртке и марлевом накомарнике, на груди ее кровавился красный крест. Оперся на саблю бородатый фельдфебель Тропарев. Солдаты чувствовали себя в безопасности и не пытались прятаться.
«Как в кинематографе», — мелькнуло у Феди. Так быстро раскручивались события.
В каюту вбежала Таня, за ней появились остальные.
— Здравствуй, мой мальчик! — Степан Федорович крепко обнял Федю.
В старом одеяле из разношерстных тканей тот выглядел презабавно. Таня не выдержала, расхохоталась.
«Как они похожи, — подумал юноша. — Таня вся в отца и лицом, и повадкой».
— Тише, товарищи, — солдаты, — посерьезнел Федя, показывая на иллюминатор. — С ними эта, Веретягина.
Потапенко осторожно посмотрел. Солдаты стояли, продолжая мирно беседовать, Тропарев сказал что-то, все засмеялись.
— Эй, Великанов! — крикнул бородатый фельдфебель своим поповским басом. — Где ты, выходи!
Один из солдат снял с плеча винтовку и загнал в казенник патрон.
— Отставить! — пронзительно крикнула Веретягина. — Я приказала взять живым.
— Не стреляй, Синичкин, — пробасил Тропарев.
— А почему баба командует, по какому праву? — взъерошился солдат.
Федя наскоро рассказал отцу Тани о кладовке с оружием, но Репнин даже не удивился находке. Взглянув на юношу, он решил иначе:
— Пока действуй, будто ты один. Нас вроде не существует. Твою крепость им все равно не взять. А мы их, как миленьких, ухватим, пусть сунутся. Ну-ка, дружок. — Репнин протянул ему медный рупор, взятый со шлюпки.
— Великанов! — еще раз рявкнул Тропарев.
Пароход откликнулся могучему голосу эхом.
— Я Великанов! — Федя помахал из иллюминатора рукой.
— Выходи на палубу, — гудел фельдфебель, — али срамно без порток-то?
Солдаты прыснули со смеху.
Юноша высунул рупор в иллюминатор. Солдаты шарахнулись, решив, что это какое-то оружие.
— Мне и здесь хорошо, — сказал Федя. — Что вы хотите?.. — Теперь его голос звучал посильнее фельдфебельского.
В лесу откликнулось эхо.
— Слезай к нам, — потребовал Тропарев.
— Никуда я не пойду. И ко мне никто из вас живым не доберется. — Федя с удовольствием подумал, что теперь онне одинок и впрямь никого сюда не пустит.
— Смотри, худо будет, — погрозил саблей Тропарев. — Ежели сами снимем — башку оторвем.
— Солдаты, — метнулась Лидия Сергеевна, — рубите деревья! Надо сделать лестницу.
— Топоров нет, барыня, — сказал фельдфебель.
— Так пошли за топорами!
— Да вон лестница лежит, поставить бы ее к борту — и все, — кивнул фельдфебель на парадный трап.
— Кто на камни спустится, — сказал Федя в рупор, — застрелю. — И выставил в иллюминатор ствол винтовки.
Среди солдат произошло смущение: кто нырнул за валун, кто плюхнулся прямо на землю, кто, петляя, побежал к леску.
Тропарев не пошевелился. Мадам Веретягина спряталась за широкой спиной фельдфебеля.
А за Федей, невидимый снаружи, стоял Танин отец и присматривался к «полю боя». От правого борта парохода крупные камни грудились, поднимались кверху. За ними, примерно на уровне верхнего мостика, — полянка, поросшая травой и кустарником. Потом хвойный лес. А в море тянулась словно хребет доисторического животного, скалистая гряда, столь опасная для кораблей.
Солдаты стояли на самом краю зеленой площадки, какраз напротив Фединого иллюминатора; до них было не так уж далеко, около двухсот шагов.
Увидев, что Федя не стреляет, солдаты, сконфуженно пересмеиваясь, вернулись обратно.
Тропарев отвел сестру милосердия в сторону и стал что-то объяснять ей, показывая то на пароход, то на лес. Наконец Веретягина утвердительно качнула головой.
«Согласилась», — подумал Федя, пытаясь догадаться, о чем шел разговор.
— Великанов, — крикнул фельдфебель, — слушай меня! Мы идем хоронить поручика Сыротестова. А вернемся, если ты не вылезешь, мы тебя, как гнуса, выкурим.
Федя молчал. Известие о смерти поручика удивило, но почему-то не обрадовало его, он недоумевал: «Что у них там происходит?»
Тропарев скомандовал солдатам. Только теперь Федя заметил носилки с телом, прикрытым офицерской шинелью. Двое остались на полянке — видимо, сторожить Великанова.
Как только мадам Веретягина и остальные скрылись в лесу, караульные принялись собирать хворост для костра.
— Теперь докладывай, что с тобой стряслось, — сказал Репнин, усаживаясь на перевернутый ящик из-под австралийского масла. Он зачерпнул трубкой махорки из кисета и сунул кусок газеты в печку. Когда бумага вспыхнула, Степан Федорович с удовольствием раскурил носогрейку.
Федя, подробно рассказывая о событиях прошлой ночи, взволновался. Он чувствовал, что порой говорит совсем не то, что нужно, и такое, чего при другой обстановке никогда бы не сказал.
— М-да, — произнес Степан Федорович и почти скрылся в облаке едкого дыма.
А Федя выложил все, и ему стало легче. Он машинально повел глазами на гвоздь, где недавно висела клетка с канарейкой… «Не забыл ведь свою пичугу, хоть и миллионы в голову ударили, — подумал юноша о Гроссе. — Пусть ему за эту единственно бескорыстную привязанность какой-нибудь грех спишется. Только один», — уточнил Федя, вспомнив козни капитана.
— Ты оказал нам большую услугу, Федор Николаевич, — очень серьезно сказал Репнин Федю впервые величали по батюшке. — Партизаны наказали благодарить тебя. И теперь вот… пушнина. Не дал проходимцам украсть! Миллионы долларов — шутка ли! Сколько тут будет хлеба, оружия… А может, — размышлял он, — деньги за соболя в Москву послать? Мы обойдемся, а Россия голодает… Ладно, как быть с твоей находкой — решит партия. Еще раз спасибо тебе. — Степан Федорович встал, пожал руку Великанову. — Дальше воодушевлять тебя поручаю дочери, — добавил он, ласково шлепнув его по спине, и стал собираться, вроде не замечая смущения юноши. — Ну, а насчет арсенала в той кладовке… не думал, что ты его раскопаешь Следопыт! Это я припас. На всякий случай. Если бы нам в Императорской туго пришлось, мы в эту бухту всем станом партизанским решили переходить.
Здесь у меня еще кое-что припрятано. — Немного подумав, он положил руку Феде на плечо: — Вот что, брат. Раз к себе товарищей, моряков, позвал — надо дождаться. А то придут — тебя нет, нарвутся на солдат и шум раньше времени подымут. И мой план сорвется. Так что будь пока здесь. С тобой останутся Ломов и Таня. А я с Потапенко на «Синий тюлень». Мы скоро вернемся. Следите за берегом, не дайте себя обмануть. Ночью дежурьте. Из склада брать оружие без крайности запрещаю.
Шлюпка отошла, через двадцать саженей она скрылась в тумане. Девушка взяла друзей под руки, и все трое долго стояли, прислушиваясь к затихающему стуку уключин.
Солдаты жарили на полянке бок дикого кабана, подстреленного недавно в лесу. Ветерок донес оттуда аппетитный запах.
* * *
Старший лейтенант Моргенштерн, обхватив голову руками, сидел в своей маленькой каютке. На столе небрежно брошен наган.Сторожевик уже несколько дней метался по морю в погоне за «Синим тюленем», но все напрасно. Пароход бесследно исчез. Барон каждую ночь видел во сне доллары — продолговатые плотные бумажки с портретом президента Линкольна в овале. Но каждый раз, как он хотел положить их в карман, чьи-то руки выхватывали у него доллары.
Дважды вахтенные сигнальщики замечали растворявшийся в береговой синеве силуэт «Синего тюленям. Они переглядывались и, словно сговорившись, не докладывали по начальству.
А Моргенштерн посылал на Полтавскую и в штаб флотилии депеши, просил помощи. О соболиных шкурках он умалчивал, поэтому телеграммы получались путаными; его запрашивали, просили разъяснить — он снова путал… Все эти дни он ни о чем не мог думать, кроме проклятых миллионов.
Вот барон выпрямился, дико посмотрел вокруг, нажал кнопку звонка.
Почти тотчас же появился вестовой.
— Братец, — сказал старший лейтенант, — принеси мне партизана с лимоном, бог мне на шапку послал, а они украли.
Вестового испугали и непонятное распоряжение, и мутные, бессмысленные глаза командира.
— Ваше благородие, — спросил он, отступив к двери, — вам чай с лимоном?!
— Чай с лимоном? Ты шутишь, браток. — Маленькое личико барона еще больше сжалось, выражая крайнюю брезгливость. — Разве лимон стоит десять миллионов долларов?.. Мне только что предложили… Плыви-ка, браток, к «Синему тюленю» и позови его сюда. Что смотришь? Вы все предатели, я вижу, глаза у тебя на собольки разгорелись… — Он погрозил пальцем. — Бог мне на шапку послал, а ты… Я приказываю захватить партизанский пароход!
— Есть! — замирая от страха, крикнул матрос. — Захватить партизанский пароход и привести вашему благородию… Разрешите выполнять. «Только бы уйти по живу-здорову», — думал он, косясь на револьвер возле командира.
— Постой, братец, вот, отдашь в радиорубку. Скажи, чтобы срочно передали. Это очень…
Он набросал на листке:
«Командующему Сибирской флотилией адмиралу Старку грузите президентов Линкольнов овале целую обнимаю Моргенштерн».
Вестовой с бумажкой в руке круто, по уставу, повернулся и вылетел из каюты.
Сегодня снова туман. Сторожевик со спятившим командиром, чуть покачиваясь, медленно движется в сером, свинцовом море.
Глава двадцать четвертая. ТЫСЯЧА МЕШКОВ МУКИ БЕЗ КОПЕЙКИ ДЕНЕГ
В доме, где жил товарищ Андрей, были две квартиры, каждая с отдельным парадным входом. Квартиры соединяла внутренняя дверь, закрытая от любопытных взоров тяжелой мебелью с одной и другой стороны. В соседней квартире жил преподаватель математики женской гимназии, друг товарища Андрея. Секретная дверь играла немалую роль в беспокойной жизни подпольщиков.
Сегодня день светлый, жарко. Едва заметный бриз чуть-чуть рябил воду. Сверкающая синева залива слепила глаза. Далекий горизонт туманился легкой полупрозрачной дымкой. Расставив свои перепончатые паруса, куда-то спешила плоскодонная корейская лодка… Два больших окна в комнате с простенькими обоями выходили на Амурский залив. Товарищ Андрей все это видел и не видел Девочка, сидевшая у него на коленях, надула губки и насупилась.
— Папочка, почему не делаешь ветер? Мне жарко, — сказала сна, теребя отца за руку.
Товарищ Андрей молчал.
— Мне жарко, — требовательно повторила девочка.
Отец спохватился и стал обмахивать дочку цветистым бумажным веером. А в голове все еще расходились на слоги и буквы и вновь складывались скупые строчки телеграмм. Сегодня верный человек со станции беспроволочного телеграфа принес несколько посланий Ивана Курочкина и старшего лейтенанта Моргенштерна. Конечно, не товарищу Андрею они писались, но… тексты телеграмм были наколоты особым способом на страницах томика Сенкевича «Огнем и мечом». И так и сяк перечитывал строчки донесений товарищ Андрей, но не мог узнать ничего достоверного о карательной экспедиции. Сообщения были разноречивы и просто странные. Но много в них радовало его.
Заход «Синего тюленя» в бухту Орлиную. Груз. Может быть, этот груз и есть самое главное во всем деле… Нет, из-за шерсти никто не стал бы огород городить. Телеграммы Моргенштерна совсем сбивали с толку… «Партизаны захватил» пароход, высадили экипаж, карательный отряд в бухте Безымянной. С боем отбил пароход, веду на буксире бухту Безымянную, передам руки законного капитана…»
«Откуда взялись партизаны, — недоумевал товарищ Андрей, — да еще во множестве? Чтобы взять в плен карательный отряд, нужны немалые силы. Что значит „законный капитан“? Но если Моргенштерн отбил пароход, значит, была схватка?» Телеграмма с грустными вестями его опечалила. Правда, следующее донесение несколько разъяснило обстановку. «В тумане партизаны оборвали буксир, пароход скрылся в неизвестном направлении, необходима помощь, прошу добиться посылки еще двух охранных кораблей мое распоряжение».
«Ну, заварилась каша, — размышлял товарищ Андрей. — Оборвали буксир и скрылись!.. Молодцы ребята».
Последняя телеграмма Ивана Курочкина тоже подтверждала, что «Синий тюлень» в руках партизан. Товарищ Андрей с удовольствием отметил, что партизаны «снабжают свои шайки» грузом из пароходных трюмов. Опять упоминалась шерсть: «Тюки шерстью лежат прежнем месте». Далась им эта шерсть… Подпольщика несравненно больше заинтересовали слова о Великанове: «Уборщик Великанов оказался предателем». Значит, его раскрыли, ему грозит опасность! Ну что делать, хоть ты лопни, помочь ничем нельзя.
— Папочка, ты не туда гонишь ветер, — тронула его за руку девочка. — Надо вот так.
— Хорошо, хорошо, Олечка.
Значит, пароход «Синий тюлень» все еще в руках партизан. Это хорошо. Но как такое понять: «Грузите президентов Линкольнов в овале, целую, обнимаю». Что это, глупый шифр? Или этот Моргенштерн просто веселый человек?..
— Папочка, ты совсем нехороший, — обиженно протянула девочка и сползла с отцовских колен, — не люблю тебя. Ты нехороший.
Товарищ Андреи решительно отодвинул книгу с телеграммами. Довольно об этом, подождем новостей. Он поцеловал девочку.
— Иди, дочка, к маме. Папа будет одеваться. Сегодня ему предстояло во чтобы то ни стало добыть тысячу мешков муки. Ее ждут в партизанских отрядах, разбухающих день ото дня от добровольцев.
Перечитав еще раз, он отбросил листок и позвонил в серебряный колокольчик.
— Проси, — сказал он пожилому слуге.
В кабинет вошел среднего роста, крепко сложенный мужчина. Вряд ли кто-нибудь даже из близких друзей узнал бы в нем товарища Андрея. Он одет в безупречную пиджачную пару. Туго накрахмаленная манишка, галстук с золотым жучком. Вошедший производил впечатление преуспевающего коммерсанта.
Хозяин кабинета встретил его быстрым, хватким взглядом.
— Прошу садиться, — сказал он, чуть приподнявшись и протягивая синеватую от волос маленькую руку. — Курите? Пожалуйста.
Яков Муренский изучающе смотрел, как его посетитель взял из ящика дорогую сигару, как разжигал ее не обрезав. Едва заметная усмешка тронула губы: гость не умел курить.
— Гражданин Муренский, — отложив сигару, сказал товарищ Андрей, — я пришел от тех, кто завтра возьмет власть.
Черный дог, лежавший на диване, спрыгнул на пол, сунул нос в колени гостю и стал его обнюхивать. Бесцеремонное собачье любопытство было неприятно и щекотно. «Проклятый пес, — внутренне поежился товарищ Андрей, — что ему вздумалось!»
Промышленник продолжал молча изучать посетителя, словно тот не сказал ничего особенного.
— Вы поняли меня? — Товарищ Андрей решительно отодвинул собачью морду.
— Да, — медленно произнес хозяин. Что-то сдвинулось на его костлявом лице. — Я понял.
— Нам нужно тысячу мешков муки. Сегодня. Под мою расписку. По расписке вы получите деньги сполна, как только мы установим свою власть.
— Ясно. На сумасшедшего вы не похожи. Не знаю, как вас назвать.
— Как в моей записке — Щукин.
— Что ж… Вы занятный человек, господин Щукин. А вы чувствуете, стоит мне снять трубку, — Муренский положил руку на черный телефон, — и полковник Курасов — знаете? — мигом разделит нашу беседу. — Он сложил руки и хрустнул пальцами.
— Вы не позвоните. Вы знаете, что тогда никакой Курасов не спасет вас… Нам нужна мука, — еще раз твердо повторил товарищ Андрей. Он держался просто и уверенно.
Промышленник откинулся в кресле. Что, если он выставит этого человека или вызовет агентов с Полтавской? А если согласиться с просьбой? «Тысяча мешков муки, не очень-то уж много. Как он уверен… И в голосе те же интонации, что в записке. „Мы установим свою власть“… И ведь, пожалуй, возьмут… Так, может быть, есть расчет помочь тем, кто завтра возьмет власть в свои руки? Если даже мне не заплатят по расписке, стоит рискнуть. А может, они вернут и деньги».
Сегодня день светлый, жарко. Едва заметный бриз чуть-чуть рябил воду. Сверкающая синева залива слепила глаза. Далекий горизонт туманился легкой полупрозрачной дымкой. Расставив свои перепончатые паруса, куда-то спешила плоскодонная корейская лодка… Два больших окна в комнате с простенькими обоями выходили на Амурский залив. Товарищ Андрей все это видел и не видел Девочка, сидевшая у него на коленях, надула губки и насупилась.
— Папочка, почему не делаешь ветер? Мне жарко, — сказала сна, теребя отца за руку.
Товарищ Андрей молчал.
— Мне жарко, — требовательно повторила девочка.
Отец спохватился и стал обмахивать дочку цветистым бумажным веером. А в голове все еще расходились на слоги и буквы и вновь складывались скупые строчки телеграмм. Сегодня верный человек со станции беспроволочного телеграфа принес несколько посланий Ивана Курочкина и старшего лейтенанта Моргенштерна. Конечно, не товарищу Андрею они писались, но… тексты телеграмм были наколоты особым способом на страницах томика Сенкевича «Огнем и мечом». И так и сяк перечитывал строчки донесений товарищ Андрей, но не мог узнать ничего достоверного о карательной экспедиции. Сообщения были разноречивы и просто странные. Но много в них радовало его.
Заход «Синего тюленя» в бухту Орлиную. Груз. Может быть, этот груз и есть самое главное во всем деле… Нет, из-за шерсти никто не стал бы огород городить. Телеграммы Моргенштерна совсем сбивали с толку… «Партизаны захватил» пароход, высадили экипаж, карательный отряд в бухте Безымянной. С боем отбил пароход, веду на буксире бухту Безымянную, передам руки законного капитана…»
«Откуда взялись партизаны, — недоумевал товарищ Андрей, — да еще во множестве? Чтобы взять в плен карательный отряд, нужны немалые силы. Что значит „законный капитан“? Но если Моргенштерн отбил пароход, значит, была схватка?» Телеграмма с грустными вестями его опечалила. Правда, следующее донесение несколько разъяснило обстановку. «В тумане партизаны оборвали буксир, пароход скрылся в неизвестном направлении, необходима помощь, прошу добиться посылки еще двух охранных кораблей мое распоряжение».
«Ну, заварилась каша, — размышлял товарищ Андрей. — Оборвали буксир и скрылись!.. Молодцы ребята».
Последняя телеграмма Ивана Курочкина тоже подтверждала, что «Синий тюлень» в руках партизан. Товарищ Андрей с удовольствием отметил, что партизаны «снабжают свои шайки» грузом из пароходных трюмов. Опять упоминалась шерсть: «Тюки шерстью лежат прежнем месте». Далась им эта шерсть… Подпольщика несравненно больше заинтересовали слова о Великанове: «Уборщик Великанов оказался предателем». Значит, его раскрыли, ему грозит опасность! Ну что делать, хоть ты лопни, помочь ничем нельзя.
— Папочка, ты не туда гонишь ветер, — тронула его за руку девочка. — Надо вот так.
— Хорошо, хорошо, Олечка.
Значит, пароход «Синий тюлень» все еще в руках партизан. Это хорошо. Но как такое понять: «Грузите президентов Линкольнов в овале, целую, обнимаю». Что это, глупый шифр? Или этот Моргенштерн просто веселый человек?..
— Папочка, ты совсем нехороший, — обиженно протянула девочка и сползла с отцовских колен, — не люблю тебя. Ты нехороший.
Товарищ Андреи решительно отодвинул книгу с телеграммами. Довольно об этом, подождем новостей. Он поцеловал девочку.
— Иди, дочка, к маме. Папа будет одеваться. Сегодня ему предстояло во чтобы то ни стало добыть тысячу мешков муки. Ее ждут в партизанских отрядах, разбухающих день ото дня от добровольцев.
* * *
В кабинете Якова Муренского, одного из владивостокских богачей-промышленников, всегда прохладно. Окна выходили на север, и солнце сюда не заглядывало. Хозяин, худощавый человек, с костлявым лицом, с тонким носом, приплюснутым к усам, сидел за столом и старался вникнуть в смысл полученного минуту назад письма. Собственно, ничего загадочного в нем не било: только просьба изложена так, что похожа на требование. Необычная, властная нота в записке и заставила его задуматься.Перечитав еще раз, он отбросил листок и позвонил в серебряный колокольчик.
— Проси, — сказал он пожилому слуге.
В кабинет вошел среднего роста, крепко сложенный мужчина. Вряд ли кто-нибудь даже из близких друзей узнал бы в нем товарища Андрея. Он одет в безупречную пиджачную пару. Туго накрахмаленная манишка, галстук с золотым жучком. Вошедший производил впечатление преуспевающего коммерсанта.
Хозяин кабинета встретил его быстрым, хватким взглядом.
— Прошу садиться, — сказал он, чуть приподнявшись и протягивая синеватую от волос маленькую руку. — Курите? Пожалуйста.
Яков Муренский изучающе смотрел, как его посетитель взял из ящика дорогую сигару, как разжигал ее не обрезав. Едва заметная усмешка тронула губы: гость не умел курить.
— Гражданин Муренский, — отложив сигару, сказал товарищ Андрей, — я пришел от тех, кто завтра возьмет власть.
Черный дог, лежавший на диване, спрыгнул на пол, сунул нос в колени гостю и стал его обнюхивать. Бесцеремонное собачье любопытство было неприятно и щекотно. «Проклятый пес, — внутренне поежился товарищ Андрей, — что ему вздумалось!»
Промышленник продолжал молча изучать посетителя, словно тот не сказал ничего особенного.
— Вы поняли меня? — Товарищ Андрей решительно отодвинул собачью морду.
— Да, — медленно произнес хозяин. Что-то сдвинулось на его костлявом лице. — Я понял.
— Нам нужно тысячу мешков муки. Сегодня. Под мою расписку. По расписке вы получите деньги сполна, как только мы установим свою власть.
— Ясно. На сумасшедшего вы не похожи. Не знаю, как вас назвать.
— Как в моей записке — Щукин.
— Что ж… Вы занятный человек, господин Щукин. А вы чувствуете, стоит мне снять трубку, — Муренский положил руку на черный телефон, — и полковник Курасов — знаете? — мигом разделит нашу беседу. — Он сложил руки и хрустнул пальцами.
— Вы не позвоните. Вы знаете, что тогда никакой Курасов не спасет вас… Нам нужна мука, — еще раз твердо повторил товарищ Андрей. Он держался просто и уверенно.
Промышленник откинулся в кресле. Что, если он выставит этого человека или вызовет агентов с Полтавской? А если согласиться с просьбой? «Тысяча мешков муки, не очень-то уж много. Как он уверен… И в голосе те же интонации, что в записке. „Мы установим свою власть“… И ведь, пожалуй, возьмут… Так, может быть, есть расчет помочь тем, кто завтра возьмет власть в свои руки? Если даже мне не заплатят по расписке, стоит рискнуть. А может, они вернут и деньги».