После первого вальса для жениха и невесты началась веселая быстрая музыка, в основном хороводы и кадрили, иногда польки и шотландские пляски. Женщины были в ситцевых и льняных платьях, некоторые в шелковых и атласных, большинство из которых сшиты дома. От дам исходили запахи роз и сирени, яблоневого цвета. Мужчины пахли лавровишневой водой, кукурузным виски и нафталином, который предохранял их костюмы от моли. В теплом вечернем воздухе эти запахи смешивались со стойкими ароматами блюд. Лица раскраснелись, голоса были полны музыки и веселья. Ноги шаркали и топали по неизбежно нанесенному на пол песку. Половые доски ходили ходуном. Стены, казалось, раскачивались вместе с танцорами, отплясывавшими кадрили в открытом холле.
   Привезенных детей уложили на тюфяки на сеновале. С ними были несколько пожилых женщин, присматривающих, чтобы дети не свалились с лестницы. Старики, бородатые старцы, ушли подальше от шума и собрались на заднем крыльце. Там они жевали табак, сплевывали его на двор и разговаривали о видах на урожай, о лошадях, политике и, приглушенными голосами, о ночных всадниках.
   Летти, выскочившая, чтобы вдохнуть воздуха, услышала несколько слов, которых было достаточно, чтобы понять, о чем идет речь. Однако старики сразу же замолчали, как только она появилась. Это не удивило Летти, но все же несколько расстроило.
   Наконец жених и невеста покинули гостей. Они уехали в коляске, украшенной белыми лентами. За коляской, по обычаю, волочилась связка старой обуви. Были разговоры о том, чтобы устроить новобрачным шуточную серенаду, кошачий концерт со звоном в колокольчики, стуком по кастрюлям и другими шумными звуками, так как все знали, что ночевать они будут недалеко, в доме старшей сестры жениха. Однако мать невесты резко отвергла эту идею, и скрипачи начали очередную кадриль.
   Тетушка Эм танцевала с отцом невесты, а Летти кружилась с Джонни Риденом, но они не собирались долго оставаться после отъезда молодых. Головные боли у Рэнни участились в последние дни. Это беспокоило тетушку Эм, и она хотела вернуться. Они уехали одними из первых. Некоторое время до повозки доносился целый хор голосов, слова прощания и приглашения поскорее приехать еще.
   Поскольку в коляску все не уместились, приспособили для поездки фургон, установив в нем кресла. У них был фонарь, чтобы освещать дорогу, но луна стояла полная. Песок в дорожной колее светился белым светом, как атласные ленты невесты. Джонни, управлявший лошадьми, ровно вел фургон. Их лица обдувал встречный ветерок. Расслабленные, наевшиеся всего вкусного и приятно уставшие, они молча ехали вперед. Тетушка Эм, у которой Летти стала замечать повадки свахи, настояла, чтобы Летти села впереди, рядом с Джонни, а они с Салли Энн устроились сзади, рядом с Питером, спавшим на тюфяке между ними. Но внимание Джонни целиком притягивала дорога. Летти позволила себе поразмышлять, подумать о дружелюбности и доброте людей, с которыми она в этот вечер познакомилась, о том, какой трудной жизнью они живут и в то же время вполне рады ей. Очевидно, не очень много нужно для счастья. Почему же, однако, тогда она не может быть счастливой?
   На самом деле все не совсем так, как кажется, подумала Летти, припомнив подслушанный обрывок разговора. Некоторые из мужчин, гостивших на свадьбе, тоже надевают по ночам белые простыни и разъезжают по окрестностям, наводя ужас на освобожденных невольников и чиновников-«саквояжников».
   — Можно я кое-что спрошу? — спросила Летти сидевшего рядом Джонни. — Правда ли, что все, что касается ночных всадников, покрыто завесой таинственности, или же люди сразу прекращают разговоры о них, словно закрывают рты на замок, когда я появляюсь, из-за того, что я женщина?
   Джонни резко повернул голову. Он долго и пристально смотрел на нее, потом пробормотал:
   — Это зависит от того, каких ночных всадников вы имеете в виду.
   — То есть?
   — Кое-кто зовет ночными всадниками Рыцарей Белой Камелии, кто-то называет так джейхокеров.
   — Я говорю о Рыцарях, о тех, кто надевает белые простыни.
   — Джейхокеры тоже надевают простыни, когда им это удобно.
   — Это ведь должно все запутать.
   — Для того это и делается.
   — Да, я понимаю, — задумчиво сказала Летти.
   — А то, что они замолкают при вашем появлении, вполне объяснимо. Вы — женщина, кроме того, человек посторонний.
   — И к тому же янки.
   — И это тоже, хотя и не главное.
   — Спасибо, — сказала она сухо, отреагировав так на звучащую в его голосе шутку. — Вполне понятно, что нужно джейхокерам, но неужели Рыцари не понимают, что их насилие бессмысленно?
   — А что еще вы могли бы предложить?
   — Конечно же, политическую борьбу.
   — Пойти голосовать для них — поступиться своей честью. И даже если они пойдут на это, избирательные урны контролируют радикальные республиканцы, за спиной которых военные. Более того, Конгресс, то есть остальные Соединенные Штаты, отказался признавать демократов — членов Палаты представителей, избранных до того, как начали действовать законы о Реконструкции. Поэтому мало надежды, что сейчас их признают. Что же остается?
   — Митинги! Петиции!
   — Митинги запрещены, на петиции никто не обращает внимания, даже если их удается довезти до Вашингтона.
   — Но какая же польза от того, что негров бьют кнутами и вешают?
   Джонни покачал головой:
   — Эти бедолаги оказались между двух огней. Радикальные республиканцы используют их. Рыцари считают необходимым показать им, что бывает, когда позволяешь себя использовать. А еще негры, это надо признать, стали козлами отпущения, на которых отыгрываются за свое разочарование и удовлетворяют свою страсть к кровопусканию те, кто пять лет подряд убивал и сейчас не может согласиться с тем, что война уже закончилась и мы потерпели поражение.
   — Это ужасно.
   — Согласен. Но по-человечески это понятно.
   — Я содрогаюсь, когда думаю об этом.
   — Люди способны на большое добро, но и на большое зло.
   — Что бы они ни делали, это их выбор, — твердо сказала Летти.
   — Вы думаете? Иногда я в этом сомневаюсь.
   На это как будто бы нечего было ответить. И Летти оставила последнюю фразу без ответа. Она обдумывала его слова. После его объяснений мотивы Рыцарей стали чуть понятнее, хотя она инстинктивно чувствовала, что правда не на их стороне.
   Сзади донеслось тихое посапывание. Обернувшись, Летти увидела, что тетушка Эм кивает во сне. Но Салли Энн еще не спала. Она смотрела на протянувшиеся вдоль дороги леса. Летти обменялась с ней улыбкой и снова повернулась вперед.
   В воздухе сильно запахло дымом, но рядом не было домов, откуда этот запах мог донестись. Потом, когда они взобрались на небольшую горку, за следующим поворотом стал виден оранжевый отблеск костра. Он был скрыт от них за изгибом дороги. Через некоторое время они приблизились к тому месту и повернули. Дорога выпрямилась. Внезапно все оказалось прямо перед ними.
   Летти не совсем ясно разобрала, но ей показалось, что она увидела фургон с разорванным верхом, из которого выпрягли лошадей. Сгорбившийся мужчина, рядом с ним женщина с ребенком на руках. Двое в простынях, колпаки отброшены назад, лица открыты. Неуклюжий, очень толстый священник на ослике, спина которого прогнулась так, что ноги священнослужителя почти касались земли. В руках у священника был револьвер.
   — Что за черт! — прошептал Джонни, натягивая поводья и останавливая фургон.
   При их появлении из-за поворота все как бы замерли, потом один мужчина в белой простыне прыгнул к своей лошади, другой бросился к лежавшему на земле ружью.
   — Стой! — закричал священник. Раздались выстрелы. Первый. Второй.
   Человек, тянувшийся к ружью, упал вперед и затих. Другой согнулся у лошади. Он выкрикивал ругательства, о нога его была в стремени, а лошадь попятилась развернулась, закрывая его от огня. Потом лошадь росилась в ночь с человеком, припавшим к седлу. Женщина кричала и рыдала, прижимая к себе ребенка и пряча его между собой и мужем, тогда как мужчина обхватил их руками, прикрывая своим телом. Осел пронзительно кричал и брыкался. Священник отбросил стремена, перекинул длинную ногу через голову животного и спрыгнул на землю с удивительной для столь тучного человека легкостью.
   Джонни остановил фургон. Он передал поводья Летти и спрыгнул, но остался на месте, рука на сиденье. Сзади проснулась тетушка Эм и сжала подлокотники кресла так, что побелели пальцы. Салли Энн склонилась, обнимая Питера, который испугался шума и заплакал.
   Опустилась тишина, нарушаемая только всхлипываниями ребенка и удаляющимся стуком подков пустившегося наутек грабителя. Священник тяжело приблизился к лежавшему на земле человеку, перевернул его на спину, открыл одно веко, потом благочестиво перекрестил и склонил голову в краткой молитве. Поднявшись на ноги, он подошел к стоящей у фургона семье. Он протянул руку к ребенку, маленькой девочке с вьющимися светлыми волосами, взял ее крошечную ручку и заговорил тихо и хрипловато. Девочка перестала плакать, только раз или два всхлипнула, и с удивлением посмотрела на него.
   Летти вдруг ощутила боль в груди, как будто ее кто-то ударил. Она не могла дышать, не могла говорить, только смотрела на священника так, что глазам было больно. Не может быть! Как же — огромный живот и это крупное лицо? Но голос, голос!
   Священник склонил голову, прощаясь. Подошел к лошади лежавшего на земле человека и вскочил в седло.
   — Простите мне, что я так тороплюсь, — обратился он ко всем присутствующим, — но у меня еще есть срочные дела, которые не терпят отлагательств. Не бойтесь, я сообщу властям об этом прискорбном происшествии. Благослови вас Бог, дети мои! Помните: Bona mors est homini, vitae qui exstinguit mala.
   Он развернул лошадь.
   — Остановите его! — воскликнула Летти. Она посмотрела на Джонни, но он уставился на священника, лицо его побелело, руки, лежавшие на сиденье фургона, невольно и беспомощно тряслись.
   Священник отсалютовал ей, улыбнулся и уехал прочь. Никто не двинулся с места, пока он не скрылся из вида.
   — Бог ты мой, дорогая, что это у тебя в руках, что за ужасный жук? — Страх прошел, и голос женщины звучал звонко и гневно. Она взяла что-то из рук ребенка. На землю упал панцирь саранчи, и его понесло порывом ветра. Шипа не было.
   Тетушка Эм закашлялась. Стоявший у фургона человек дотронулся до панциря носком сапога.
   — Странный священник, — сказал он, — но одному Богу известно, что бы с нами стало, не окажись он на дороге.
   — Мы были бы на том свете — вот где! — промолвила его жена.
   Салли Энн поежилась и спросила:
   — А что это он такое сказал по-латыни?
   — Хороша смерть человека, если она уносит зло из жизни, — ответила ей Летти, слова с трудом выходили из ее горла. Никогда еще ей не приходилось видеть, как умирает человек.
   Звук ее голоса, казалось, вывел из оцепенения Джонни. Он засмеялся глухо и напряженно, вышел вперед и подошел к стоявшей у фургона паре.
   — Так сказал Господь, не правда ли? И, благослови нас, Боже, этот человек сказал то же самое.

ГЛАВА 9

   Рэнни быстрым шагом вышел из дома с лампой в руках, чтобы осветить им дорогу вверх по ступенькам Сплендоры. Тетушка Эм принесла ему завернутый в салфетку кусок свадебного пирога. Когда они расселись в креслах в холле, Рэнни слушал историю о стрельбе в лесу и отламывал от пирога кусочки, иногда делясь ими с Питером, который прислонился к его коленям. Он не проявлял к рассказу слишком уж большого интереса. Может быть, потому, что только начало ослабевать действие опийной настойки, принятой им ранее, но он зевал, слушая пуганое повествование, когда Салли Энн, Джонни и Летти, каждый понемногу, что-то добавляли к тому, что говорила тетушка Эм. Внимание его было больше обращено на Питера, который все еще выглядел бледным и подавленным и стремился прильнуть к своему старшему товарищу по играм.
   Пока тетушка Эм рассказывала в деталях, как во время этого скоротечного происшествия у нее трепетало сердце, она раз пять перекрестилась. Она была уверена, что загримированный священник собирался связать этих грабителей и доставить их властям, когда их фургон появился из-за поворота, но она не могла совладать с дрожью и испугом при мысли, что он запросто мог бы и сам ограбить путников или пристрелить обоих мужчин, которых застал за грабежом, осуществив правосудие на месте преступления. Ее вера в доброту Шипа, после того как она увидела, как тот, не задумываясь, убил человека, кажется, пошатнулась. Она вслух размышляла, кто бы это мог быть, и называла различные имена. Завязалась оживленная дискуссия о росте, опыте и искусстве обращения с оружием различных кандидатов на роль Шипа, но ни к каким выводам они не пришли. Слишком уж много людей такого роста и такого сложения, к тому же практически любой мужчина в округе с детских лет был охотником, мастерски владел оружием и прекрасно знал местность.
   Время, проведенное в восклицаниях, рассуждениях и описаниях охватившего их ужаса и невероятности происшедшего, было всем необходимо, чтобы успокоиться. После того как тетушка Эм в третий или четвертый раз пожалела, что не уговорила встреченных путников поехать переночевать в Сплендору, она, наконец, замолкла. Однако почти сразу же вспомнила о своих обязанностях хозяйки и предложила сварить кофе за неимением чего-либо покрепче.
   — Мне не надо, — сказал Джонни, поднимаясь со стула, — мне уже пора отправляться.
   — Неужели вы поедете так поздно? — В голосе пожилой женщины звучали нотки удивления. — Почему бы вам не остаться у нас? Раскладушка в комнате Рэнни наготове, как всегда.
   — Мама будет волноваться, куда я пропал.
   — Ну, в этот раз она не будет возражать.
   — Вы не знаете маму.
   — По крайней мере, выпейте кофе, чтобы не заснуть по дороге.
   — Мне не очень-то хочется кофе, но я не отказался бы от стакана воды.
   — Почему же вы не сказали об этом раньше!
   — Не вставайте, — сказал Джонни быстро, жестом усаживая ее назад в кресло, — я схожу на кухню.
   Летти поднялась со своего места.
   — Я принесу, я бы и сама выпила воды.
   — Я пойду с вами, — тут же сказал Джонни. Летти, которая начала постигать характер этих людей,
   не спорила. Она поняла, что предложение Джонни в основном вызвано тем, что на дворе стояла ночь, идти на кухню темно и ей, женщине, полагалась защита, а еще он хотел избавить ее от ухаживания за ним, хотя последнее и не было главным. Учтивость эта была врожденной, она основывалась не просто на хороших манерах, которые можно воспитать, но на заботе о людях, которую прививали только постоянным примером. С этими проявлениями она часто сталкивалась со времени приезда в Сплендору, и Джонни тоже был не лишен этого. Всякий раз, когда такое случалось, она ощущала внутреннюю теплоту. Ей будет не хватать этого, когда придет время уехать.
   — Я и не рассчитываю, — сказал Джонни, поставив принесенную им лампу на кухонный стол, — что здесь найдется немного соды.
   — Наверняка она здесь есть.
   Они нашли соду на открытой полке у стены. Джонни размешал ложку соды в воде и выпил, а потом стоял с рукой на животе, ожидая, пока самое лучшее средство от расстройства желудка начнет действовать. Летти зачерпнула из ведра, стоявшего на скамье, стакан воды для себя, потом взяла еще один стакан и подала его Джонни. Черный дымок и запахи от лампы были неприятны в спертом воздухе, она шагнула к выходу и открыла дверь. Облокотившись на косяк, Летти вдыхала свежий ночной воздух и пила воду, вглядываясь в темноту. Через некоторое время она повернулась к Джонни.
   — Вы знаете, кто Шип, не правда ли?
   Вода выплеснулась через край стакана, который он подносил ко рту, на рубашку и жилет.
   — Помилуй Бог, леди, посмотрите, что я из-за вас наделал!
   — Значит, знаете?
   Смахивая воду с одежды с комичным смятением, он и не смотрел на нее.
   — Что заставляет вас так думать?
   — Вы смотрели на него сегодня так, как будто встретили привидение.
   — Ну и что же я должен был делать? Не обращать внимания, что прямо на глазах у меня убили человека?
   — О, не надо, вы сталкивались с людьми на поле битвы и, может быть, сами убили немало. В этом не было для вас ничего необычного. Это человек, загримированный под священника, так озадачил вас.
   — Вы неправы.
   — Вы думаете? Вполне очевидно, что Шип — в прошлом солдат армии южан. Человек его силы, стойкости и недюжинных способностей наверняка оказался бы в гуще сражений. Еще понятно, что он должен быть примерно одного возраста с вами, Рэнни, Мартином Иденом. Если он наделал такую суматоху сейчас, то и до войны он должен был быть хорошо известен в этих местах. Как же вы можете его не знать?
   — Очень просто. Он может быть кем угодно и откуда угодно. Каким-то случайным путешественником, направляющимся в Техас, северянином, симпатизирующим южанам, дезертиром из федеральной армии, увиливающим от призыва джейхокером, — кем угодно.
   — Если это было так, вы бы не узнали его и это не выбило бы вас из колеи.
   — Вы не понимаете.
   — Разве?
   Джонни пристально посмотрел на нее, потом допил воду и отставил стакан.
   — Это не Шип, это маленькая девочка. Я все время думаю о ней. Она была такая крохотная и милая, такого же возраста, как моя маленькая сестра, которая умерла несколько лет тому назад, перед войной. Если бы священник… Шип… кто бы это ни был… не появился вовремя, что стало с ней? Ее родители были бы убиты. Эти два подонка схватили бы ее… Я не могу об этом думать, но и не думать не могу.
   В его голосе была боль, а в глазах страх. Летти не могла ставить под сомнение правдивость его слов, но объясняли ли они в полной мере то, что она видела? Она не знала, но и не могла больше спрашивать его, когда он так страдал. Забота о других была свойственна не только южанам.
   Причина, по которой Летти требовалось знать, кто такой Шип, оставалась прежней, но к ней добавилось еще кое-что. Ей было необходимо что-то, чтобы соединить в своем разуме человека, хладнокровно убившего ее брата, и того Шипа, который любил ее в кукурузном сарае, спас от джейхокеров и возник в образе священника-мстителя, который предотвратил смерть путников. Как же может быть человек вором и убийцей, борцом за справедливость и защитником попавших в беду в одно и то же время? Это бессмысленно. И все же она не могла подумать, что собранные ее братом факты не верны. Казалось даже, что это два разных человека мчались на конях в ночи.
   Ангел и дьявол.
   Однако объяснение было слишком простым. Должен существовать другой человек. Возможно, Шип хотел все запутать благородными поступками. Возможно, у него есть склонность к рыцарским подвигам или же, как Джонни, он испытывает нежность к маленьким девочкам, а также и к большим, таким, как она. Или, может быть, он возмущен посягательством джейхокеров на эти земли и стремится дать им отпор или уничтожить их. Каковы бы ни были его мотивы, она их выяснит. Она должна это сделать. Раскрыть, кто же на самом деле Шип, решила она после долгих часов глубокого раздумья, — это лучший способ выявить и остановить этого человека. А еще это лучший способ вновь обрести самообладание.
   Шло лето, хотя дни сводящей с ума жары тянулись очень медленно. Полковник и его люди были частыми гостями. Они сидели на веранде, обмахиваясь форменными шляпами, и бились об заклад, кто из них настолько быстр, чтобы поймать двух из жужжавших вокруг мух на счет двадцать. Тетушка Эм устраивала царский прием. Ее скипетром была мухобойка с ручкой в четыре фута. Ею тетушка колотила докучливых насекомых и любого, кто становился слишком дерзким. Мухи были неизбежны, их привлекал лимонад. Доставка компонентов для приготовления освежающего напитка очень скоро стала традицией воинов федеральной армии.
   Салли Энн все еще жила в Сплендоре. Несколько раз она порывалась вернуться в отцовский дом, но поднималась такая буря протестов, что она всякий раз отказывалась от этой мысли. Протестующий голос сына был одним из самых громких. Питеру нравились уроки вместе с Лайонелом и Рэнни. Тетушка Эм запретила племяннице уезжать на том основании, что ее старую тетю тут могут затанцевать до смерти этими импровизированными кадрилями. Летти умоляла ее остаться из-за того, что она не сможет одна вытягивать все партии для сопрано во время их певческих вечеров и развлекать всех остающихся и томящихся без любви ухажеров. Томас Уорд заявил, что без ее улыбки он станет сам не свой, а его офицеры клялись один горячее другого и разными вещами, от звезд до могильных плит, что они умрут от сердечных приступов, если она увезет свое белокурое очарование. Рэнни не приводил никаких доводов. Он просто сказал «не уезжай», и Салли Энн осталась.
   Благодаря ли теплой погоде, легкости душевного состояния под влиянием приятной компании или по каким-то другим причинам, но строгость траура Салли Энн пошла на убыль. Сначала на полях ее темной соломенной шляпки появились шелковые цветы. Потом украшение из волос ее мужа, уложенных в форме сердца, сменил золотой медальон на голубой шелковой ленточке. Со своими черными юбками она стала носить белую льняную кофточку, которую ей подарила тетушка Эм, а на талии появился пояс из голубого шелка, добавив ее наряду цвета. И наконец, настал день, когда молодая вдова попросила тетушку Эм съездить с ней в город и помочь выбрать материал на летнее платье.
   Тетушка Эм настояла, чтобы Летти поехала с ними. Вдвоем они убедили Салли Энн купить не только отрез полутраурного бледно-лилового батиста, но еще и полосатую хлопчатобумажную ткань, расшитую маленькими букетами фиалок. Последний отрез был подарком тетушки Эм, или, как она сказала, подарком ее кур, несущих золотые яйца.
   Перебирая руками легкую, воздушную материю, Летти, как никогда, почувствовала всю тяжесть своей одежды. В порыве энтузиазма она купила и себе отрез такого же легкого материала, только расшитого розами, отрез вуали цвета, называемого французской ванилью, украшенной английской вышивкой в виде морских гребешков, и белую тафту на подкладку, а еще отрез ситца с очаровательными полосками цвета коралла и морской волны.
   Странная вещь, но когда новые наряды были готовы, Летти не только стало не так жарко, но и легче на душе, она почувствовала себя более раскованно. Было очевидным, что и на Салли Энн это подействовало так же. Она стала чаще улыбаться, в теплом воздухе чаще звучал ее легкий звонкий смех. Вряд ли Летти могла забыть, что многочисленные комплименты в ее адрес, когда она появлялась в новых туалетах, были вызваны не только тем, как она в них выглядела, но в равной степени еще и одиночеством и возникшей почти родственной близостью. И все же, несомненно, усилия, предпринятые ею и Салли Энн, были оценены по достоинству.
   Полковник Уорд в особенности рукоплескал преображению облика молодой вдовы. Он преподносил ей цветы, такими же цветистыми были его комплименты, дарил книги и конфеты, а иногда даже стихи, написанные собственной рукой. В результате бедная женщина начинала заикаться от волнения и становилась пунцово-красной. В конце концов, она истощила свой не слишком большой запас извинений за то, что не может еще раз с ним прокатиться вечером, и ей пришлось поехать, хотя бы для того, чтобы прекратить его мольбы. Но через некоторое время прекратились только ее извинения и отговорки.
   Уроки, которые так нравились Питеру, захватывали и Летти. Теперь они проходили не на веранде, а в одной из бывших хижин рабов за домом. Хижину затеняли с одной стороны раскидистый зонтик мелии, а с другой — кривые ветви древнего, но еще полного жизненных сил дуба. Она была маленькой, но вполне пригодной, и, может быть, это было самое прохладное место на всей плантации.
   С помощью Мамы Тэсс и Рэнни Летти выгребла накопившийся там мусор и вымыла ее горячей водой с щелочным мылом и карболкой. Вместе с одним из жителей поселка, а также Питером и Лайонелом, которые больше мешали, чем помогали, Рэнни срезал непомерно разросшиеся побеги ежевики, кустистые заросли французской шелковицы и молодую поросль эвкалиптов. Потом они побелили хижину снаружи и изнутри и изготовили грубые скамьи, приделав доски к перевернутым бочонкам. Грифельные доски и мелки привезли из города. И обучение началось.
   Каждое утро Летти проводила два часа с Рэнни и мальчиками, а вечером еще два часа она посвящала урокам для бывших рабов Сплендоры, которые хотели научиться читать и писать, решать примеры. Это была всепоглощающая, захватывающая работа, полезная, хотя иногда она приносила огорчения.
   Постепенно вечерний класс разрастался. Приходили не только обитатели Сплендоры, но и люди из других мест. В основном это были братья, сестры, племянники и племянницы Мамы Тэсс, но были и их соседи. Еще соорудили скамьи и привезли дополнительные грифельные доски. И все же временами не всем желающим поучиться находилось место. Это были повязанные платками седые старухи, молодые женщины, беременные или с малыми детьми, цеплявшимися за юбку, несколько дерзких мальчишек-подростков и взрослые мужчины, только что от плуга, со сгорбленными спинами, распухшими суставами и землей под ногтями.
   Всем вместе и каждому в отдельности ужасно хотелось стать лучше, сбросить с себя тяжкий груз невежества. Многим из них никогда прежде не приходилось иметь дело с печатным словом, многообразием мыслей и образов, которые содержались под обложками книг. Они никогда даже не пытались изобразить букву, чертить или писать прутиком на земле. Нельзя сказать, что им не хватало понимания или способностей в том, что касалось самой сути грамоты. Одни усваивали все быстрее, другие — медленнее, но тверже. В то же время у некоторых учеников внутри как будто была какая-то стена, препятствовавшая проникновению знаний. Словно все это было настолько вне их понимания, как будто они находились на другой стороне бездонной пропасти. И если при работе с первой группой Летти представала сама в своих глазах в виде прекрасной античной богини, несущей знания, то последние заставляли думать, что она глупа и начисто лишена таланта учителя, как будто в чем-то была и ее вина, что она не может передать им свои знания.