Лодка, построенная из не гниющей древесины кипариса, была тяжела и неподъемна на суше, но довольно легко управляема на воде. На дне лежали шест и короткое весло. Летти не знала течений фарватера реки, чтобы самой попробовать прокатиться, поэтому не сделала попытки забраться в лодку. Она только поставила ногу в туфле с засохшей грязью на низкий планшир и покачала суденышко с борта на борт.
   — Забирайтесь внутрь, — произнес Мартин Иден у нее за спиной. — Я буду вашим гребцом.
   Она повернулась и улыбнулась ему:
   — Правда?
   Он слегка поклонился:
   — Сочту за честь.
   Изысканный джентльмен с Юга, всегда готовый оказать услугу даме. Она была очарована, как ей и полагалось. Галантность и ответная кокетливость, обнаружила Летти, походили на игру, на какой-то полушутливый ритуал в отношениях между мужчиной и женщиной. Чем большую признательность выражала дама, тем галантнее становился кавалер, и они разыгрывали эту старинную игру, которая, как Летти также понимала, лишь отчасти была пародией.
   Летти шагнула в лодку и уселась на скамейке на носу. Мартин оттолкнулся и, когда суденышко заскользило по воде, запрыгнул в него. Раскачивание лодки неизбежно напоминало о другом судне, другом дне на реке и о другом человеке. Или, может быть, человек тот же самый? Мартин как будто не заметил, как вдруг она напряглась лицом и телом, широко улыбнулся ей, взял весло и начал грести вверх по реке, против течения.
   — Вы знаете, вы изменились с тех пор, как впервые приехали сюда.
   — Правда? — Она заставила себя расслабиться и опустила пальцы в воду, чтобы был предлог не смотреть на него.
   — Не совсем такая чужая, как прежде, и не совсем такая во всем правильная.
   — Господи, — сказала она, голос ее был насмешлив, — разве это хорошо?
   — Ну, разве вы не понимаете, что я имею в виду? Еще не так давно вы бы замерли, словно аршин проглотили, и промолвили бы что-нибудь леденящее, например, «в самом деле?».
   — Я думаю, вы правы. Наверное, мне и теперь следовало ответить так же.
   — Нет, нет, это слишком угнетает. Мужчину надо ободрять.
   — А надо ли? Да почему же?
   На воде солнце жгло очень сильно и сверкало так, что Летти едва могла смотреть. Она уже обгорела и опасалась, что завтра весь нос ее будет покрыт веснушками. Это Летти не очень беспокоило, но вот без солнечного удара она могла бы обойтись. Голова казалась обожженной, когда она прикладывала к ней руку.
   Оставив флирт, Мартин посетовал:
   — Вам надо было взять шляпу или зонтик.
   — Еще бы!
   — Там под деревом — тень, давайте поплывем туда.
   Это было дерево с подмытыми корнями, оно нависало над водой. Мартин налег на весло, и вскоре они вплывали в тень. Летти засмеялась.
   — Берегитесь змей.
   — И пауков, — согласился Мартин, тормозя веслом, чтобы удержать лодку под нависшим деревом, замедляя ее движение вперед и, наконец, совсем останавливая. Покачиваясь на течении, лодка стукалась о корни.
   — Я думаю, вы понимаете, — сказала Летти, — что сдаете позиции и оставляете Салли Энн полковнику.
   — Уорд допустил перебор на аукционе. Ему следовало бы сначала подумать.
   — Так вы не беспокоитесь? Но он, кажется, собирается отыграться.
   — Ради Бога. Пусть попробует.
   — Вы не будете возражать?
   Но он не собирался ничего рассказывать.
   — С моей стороны было бы в высшей степени нетактично что-то говорить сейчас. Джентльмен не говорит о даме в беседе с другой дамой.
   — Кто вам это сказал, ваша мать?
   — Подруга, — признался он, шутливо засмеявшись, кончики его усов приподнялись.
   — Да, и в любом случае вы знаете Салли Энн всю жизнь, а я человек со стороны. Хороший урок для меня. Поделом.
   — Я что-то сомневаюсь в этом, — сказал Мартин. — В вас раскрываются такие глубины, которых я и не ожидал. Расскажите о своей полночной прогулке с Шипом.
   — Да нечего тут рассказывать, — запротестовала Летти. — Это досадное недоразумение.
   — Недоразумение? Почему же вы тогда покраснели? Изобразить негодование было совсем нетрудно.
   — Я не собираюсь обращать внимание— на намеки мистера О'Коннора. Это просто неприлично!
   — Вы забываете, я видел, как вы целовали Рэнни. Я что-то не помню, чтобы моя учительница когда-нибудь меня целовала, когда я был мальчишкой. А Рэнни, несмотря на все обстоятельства, совсем не мальчишка.
   — Это… это был просто порыв. Он бывает очень мил.
   — И я бываю мил, — сказал он, — если меня соответственно или несоответственно поощряют к этому.
   Он положил весло, поднялся со скамейки, придвинулся к ней, опустился на середине лодки на колено. Потом Мартин взял Летти за руку и притянул к себе. Лодка, которую уже ничего не удерживало, поплыла вниз по течению.
   Летти могла бы запротестовать, сказать что-нибудь раздраженно или шутливо, или даже холодно. Это бы остановило его. Однако взгляд ее устремился на рыжинку в его усах. Мартин был все ближе и ближе. В его глазах читалось явное удовлетворение, они были черными, не карими.
   Усы были настоящими, каждый их волосок рос из кожи. Они были тщательно напомажены, расчесаны и слегка завиты на кончиках. Губы под усами приготовились к поцелую. Они коснулись ее губ.
   Летти уперлась руками в его грудь и с силой оттолкнула. Мартин потерял равновесие, закачался и перевалился за борт, подняв фонтан брызг. Лодка заплясала. Он ушел под воду, потом выплыл, колотя по воде.
   — Зачем вы это сделали? — прокричал он ей вслед, так как ее уносило течение.
   — Спросите у вашей подруги!
   — Вряд ли она среди ваших знакомых! Намек был очевиден.
   — Да, а вы не такой уж и джентльмен!
   Теперь он плыл, медленно взмахивая руками. Ну и пусть поплавает. Она и не подумает предложить ему место в лодке, а доберется до берега и без него. Летти взялась за весло и, снова усевшись, опустила его в воду. Налегая, используя всю силу своего гнева, она направила* лодку к растущим у берега деревьям. Когда она огляделась, то увидела, что лодку отнесло течением почти туда, откуда они отплыли. Рэнни стоял на берегу. Ждал.
   В нескольких футах от песчаной отмели, на которой он стоял, Летти в последний раз с силой налегла на весло. Нос лодки уткнулся в песок. Рэнни потянулся и вытащил тяжелую посудину дальше на берег. Не говоря ни слова, он подержал лодку, чтобы Летти смогла встать, потом взял ее за талию и вытащил из лодки.
   Голос ее был удивительно тих, когда она произнесла:
   — Спасибо.
   Рэнни посмотрел на нее, в глазах был холодный отблеск. Руки лежали на поясе.
   — Скажите мне, — спросил он, — вы целуете всех мужчин?
   Летти чувствовала себя так, словно он дал ей пощечину.
   — Господи милостивый, нет! — крикнула она, заимствуя одно из восклицаний тетушки Эм, но придав ему, однако, ироничную язвительность. — Только симпатичных!
   Она подобрала юбки и зашагала прочь, высоко подняв голову. Рэнсом смотрел ей вслед и понимал с печальной определенностью, что заслужил то, что получил. Слишком уж соблазнительно было использовать то, что Рэнни позволено все, и сказать открыто, что думал. Больше он этого не сделает.
   Повернувшись, он столкнул лодку, запрыгнул в нее и поплыл по реке к тому месту, где, разбрызгивая воду, ругался Мартин.

ГЛАВА 14

   Петух был молодой, гордый и какой-то сбитый с толку. Он начинал кукарекать вечером после десяти часов, и продолжалось это четыре часа без перерыва, пока он не начинал хрипеть и издавать звуки, напоминающие скрип несмазанной калитки. В пять утра он снова брался за свое. Все это было бы не так уж и плохо, но местом для своего насеста петух выбрал магнолию рядом с окном спальни Летти. Она терпела его одну ночь, потом вторую. На третью ночь она лежала, слушала и вздрагивала, |удивляясь, как же тетушка Эм может спать в таком гвалте. После двух часов «пения» это уже невозможно было вынести.
   Летти встала, надела халат, раздраженно вытянула из-под воротника прядь волос на плечи, затянула пояс на талии и завязала его. Сунув ноги в тапочки, она вышла из комнаты, даже не пытаясь идти потише. Если все в доме еще не проснулись, то она уже никого не разбудит.
   Когда она дошла до середины холла, в ней заговорила совесть, и дальше она двинулась на цыпочках. Лайонела не было видно у двери Рэнни. Это совсем не означало, что у Рэнни нет сегодня головной боли и он спит без опийной настойки. Скорее, это объяснялось тем, что на ужин к Маме Тэсс должен был приехать Брэдли, его отец. Что-то говорили о том, что он останется ночевать, как он поступал уже не раз за прошедшие несколько недель, когда навещал мать и сына.
   Летти выбралась из дома и спустилась по задней лестнице. Она с тоской подумала о хорошей горсти камней, которыми можно было бы прогнать петуха, но ничего такого не было. Однако у двери кухни стояло ведро огурцов. Они были большими и желтыми. Как раз сегодня после обеда Мама Тэсс выбросила их как негодные, порезав остальные для маринования. Лайонелу велели отнести их свиньям, но от выполнения этого поручения его отвлек Питер, которого забросили к ним поиграть, когда Салли Энн и полковник Уорд отправились прокатиться в вечерней прохладе.
   Ярко светила луна. Летти все было отлично видно. Она обошла с ведром огурцов дом и устроилась у боковой калитки огораживавшего передний двор забора, лицом к магнолии. Петух заметил ее приближение, перестал кукарекать и несколько обеспокоенно закудахтал. Летти поставила ведро и выбрала огурец. В тени густой листвы магнолии было темнее. Прикинув по издаваемым звукам, где находится петух, Летти запустила туда огурцом.
   Снаряд пролетел с громким стуком сквозь ветки и гулко шлепнулся на землю. Петух пронзительно закричал и перелетел на другую ветку, но совсем убраться не пожелал. Летти взяла еще один огурец. Петух совершенно затих. Летти показалось, что она видит его силуэт в пробивавшемся через листву лунном свете. Она приготовилась для очередного броска.
   Почему-то ночная тишина, молчание петуха, а может, еле различимый в неподвижном ночном воздухе стук подков заставили ее замереть. Все еще сжимая в руке огурец, она повернулась к проходившей перед домом дороге.
   Сначала Летти заметила свет от факела, он был как огненный глаз. Свет приближался, становился ярче, а зловещий стук подков превратился в приглушенные раскаты грома. Льющийся рекой лунный свет упал на белые простыни, которые надувались и хлопали от ветра, дувшего навстречу ночным всадникам, Рыцарям Белой Камелии. Лунный свет падал и на их капюшоны с прорезями для глаз и придавал им загробный вид посланцев ада. Понимание того, что именно на этот эффект все было рассчитано, не уменьшило ужаса от увиденного.
   Куда же они едут? Зачем?
   Ответа не пришлось ждать долго. Всадники повернули на дорожку, ведущую к Сплендоре. Приближаясь, они сомкнулись и перешли на рысь, а когда проехали через ворота, растянулись цепочкой. Факел отбрасывал снопы искр за их головами. Он освещал весь отряд, и теперь их можно было пересчитать. Получилось шесть. Люди в балахонах не остановились, они двинулись по дорожке вокруг дома к хижинам бывших рабов.
   Летти наблюдала за ними, пока они не скрылись из вида, потом бросила огурец, подобрала полы халата и пустилась к дому. Задыхаясь от страха и странной захватившей ее злости на то, что эти люди осмелились вторгнуться в Сплендору, она добежала до угла дома, проскочила через калитку и бросилась мимо кухни по тропинке, которая тоже вела к хижинам.
   Впереди Летти видела плывущий и пляшущий в воздухе свет факела. Он был ее маяком. Спотыкаясь о траву, натыкаясь лицом на мокрую от росы паутину, Летти следовала за ним.
   Огонь факела остановился у хижины, принадлежавшей Маме Тэсс. Послышался грубый оклик:
   — Брэдли Линкольн! Выходи!
   Всадники рассыпались веером перед хижиной так, чтобы были видны боковые окна. Спрятавшись за фиговым деревом, Летти заметила тень у одного окна. Ей показалось, что это Лайонел. Больше она не ждала, повернулась и побежала к дому.
   Летти бежала по тропинке. Она не боялась, что ее заметят в темноте, но старалась не шуметь. Одной рукой она придерживала подол выше колен, другая была сжата в кулак. Единственной надеждой была тетушка Эм с ее живым и здравым умом. Пожилая женщина придумает, что делать, чтобы предотвратить то, что, как Летти боялась, должно было случиться. Она своим возрастом и авторитетом сможет убедить всадников покинуть ее владения.
   Еле заметная тень мелькнула у кухни. Сердце Летти больно кольнуло. С разбега она врезалась в что-то твердое, крепкое, как железо. Прочные оковы, разорвать которые невозможно, сомкнулись вокруг нее. Рука зажала ей— рот. На нее нахлынули знакомые и страшные ощущения. Она узнала эти оковы. У уха прошептали:
   — Спокойно. Это всего лишь я. Рэнни.
   По ней пробежала дрожь. Она замерла, потом кивнула. Медленно и осторожно рука отодвинулась. Рэнни ослабил объятия и сделал шаг назад.
   Летти вдруг ощутила озноб и смущение. Как будто исчез защитный покров. Она еще раз вздрогнула и сжала руки на груди, сглотнула стоявший в горле комок и голосом, таким тихим, что воздух почти не поколебался, произнесла:
   — Это Брэдли. Рыцари приехали за ним.
   — Я знаю.
   — Надо позвать тетушку Эм.
   — Нет. А вы идите в дом.
   — Что? Нет! Нам же надо что-то сделать.
   — Я сделаю.
   — Вы не сможете!
   — Не говорите глупости. Я смогу. — Он сдвинулся, и в лунном свете блеснули вороненой сталью сдвоенные стволы ружья, которое у него было в руке.
   — Вас подстрелят.
   — Нет. Идите в дом.
   — Я не могу отпустить вас одного. Я пойду с вами. На всем свете не было еще, подумал Рэнсом с печальным восхищением, более назойливой и несносной женщины. Опасно показывать ей, как он будет действовать в облике Рэнни. Но в равной степени опасно заставить ее вернуться в дом, куда ему очень хотелось ее отправить, используя силу мышц и свою волю. Кроме того, на уговоры нет времени, даже если он и смог бы привести веские доводы, используя ограниченный лексикон Рэнни. Никогда еще избранная им роль не создавала для него таких трудностей.
   — Хорошо, — сказал он ничего не выражающим голосом. — Тогда пошли.
   Летти очень хотелось все-таки позвать тетушку Эм. на-то знала, как управиться с Рэнни и со всей этой историей. Но так ли это? Ведь она могла разволноваться потерять свою рассудительность. В любом случае времени у них не было. Если она бросит Рэнни и побежит дом, он попадет в беду раньше, чем она сможет приведи его тетушку.
   Что же он собирается делать? От этого вопроса в голове у Летти стучала кровь, пересыхало во рту, ноги плохо слушались, но она шла за ним. Она не могла припомнить, когда была так напугана или чувствовала себя такой беспомощной. Даже когда она первый раз столкнулась с Шипом, она так не боялась. Тогда опасность касалась только ее. Теперь же было иначе.
   Рэнни двигался уверенно, тихо и удивительно быстро, у него было преимущество — он знал каждый сантиметр пути и он же сказал ей, что знает, что делать. И все же Летти не ожидала от него такой решительности. Поспеть а ним было трудно. Он обошел поселок и вышел с задней стороны к полуразвалившейся хижине через дорожку от хижины Мамы Тэсс. Казалось, он очень хочет, чтобы Летти отстала.
   Они остановились в густой тени переплетения лианистого винограда и жимолости, вросшей в огромный старый куст цветущего жасмина. Его аромат был таким густым, что, смешиваясь с запахом жимолости, просто пьянил. Тетушка Эм не разрешала сажать жасмин у дома. Его запах напоминал ей о похоронах. Жасмин окружал их, тяжелый, колеблющийся, с бледно-желтыми увядающими цветами среди темно-зеленых листьев, распространяющими запах с привкусом смерти.
   Летти отодвинула свисающую виноградную ветку и посмотрела, что происходит там, за дорожкой. Сначала она видела только движущиеся тени, свет факела и совершенно неуместные в данной ситуации цветы луноцвета, вьюнами которого было обвито сбоку крыльцо хижины Мамы Тэсс. Потом глаза ее привыкли к темноте, и дыхание перехватило в горле. Рядом с ней застыл Рэнни.
   Брэдли выволокли из хижины и сорвали с него рубашку. На щеке блестела красная мокрая полоса. Мама Тэсс в длинной белой ночной рубашке стояла на коленях в дверях и умоляла их с отчаянием в голосе. Лайонел замер у нее за спиной, глаза его расширились от ужаса, а руки сжались в кулаки.
   Негра столкнули со ступенек и швырнули к крыльцу, к одному из столбов, которые поддерживали крышу, и связали руки за спиной. Потом привязывавшие его отошли. Главарь всадников неторопливо вылез из седла. Он снял с седельной луки хлыст, длинный и черный, расходящийся на конце, пощелкал им по земле.
   Человек, скрытый капюшоном, повысил голос. Он не был ни грубым, ни хриплым. Напротив, это был голос образованного человека, искаженный ненавистью, но спокойный и показался Летти знакомым.
   — Это что-то вроде предупреждения. Ничего личного, вы понимаете. Нас всего лишь не устраивает, что вы выступаете рупором этих проклятых «саквояжников». Вы больше не захотите быть никаким представителем. Поверьте мне, не захотите.
   Люди в простынях отошли назад. Главарь отвел кнут за спину, опустил руку так, что длинная черная змея хлыста растянулась по земле. Он сделал глубокий вдох, повел плечами, чтобы одежда не мешала, и начал движение вверх и вниз в широком замахе.
   — Довольно!
   Рэнни вышел из укрытия и стоял на дороге. Ружье зажато у него под рукой, но палец был на одном из спусковых крючков, а вторая рука поддерживала, сдвоенные стволы, готовая вскинуть их вверх.
   Главарь быстро повернулся. Голос его звучал раздраженно, но твердо:
   — Не вмешивайся в это, сынок.
   — Этот человек — мой друг. Это моя земля. Оставьте моего друга в покое. Убирайтесь с моей земли.
   Некоторое время стояла полная тишина. Горящими глазами Летти смотрела на Рэнни. Колеблющийся свет факела превратил его волосы в золотисто-красный шелк и придал коже бронзовый отлив. Лунный свет посеребрил его, а отбрасываемую перед ним тень превратил в огромного черного джина. В какой-то момент показалось, что он и не принадлежит этому бренному миру. Он походил на древнего бога войны, величественного и страшного в своем гневе. Не было никаких сомнений в том, что он нажмет на курок находившегося у него в руках ружья. Более того, чувствовалось, что он это сделает без сожаления, совсем не задумываясь о последствиях. Это тревожило и пугало.
   И все же он был так уязвим из-за своих связанных с раной отклонений, один против всех. Его могли обмануть, пересилить, ударить так, что он потеряет сознание, или еще хуже того. От этой мысли Летти стало плохо. Сердце билось так часто, что затрудняло дыхание, земля поплыла перед глазами. Никогда еще в своей жизни она так не боялась за другого человека. Никогда. Даже за Генри.
   Если Рэнни ударят с той стороны, где у него старая рана, он может умереть. Думать, что он, с его мягким характером и легким дразнящим смехом, будет умирать в такую чудесную лунную ночь, было невыносимо. Она превратится в калеку, если его убьют, а она останется в стороне. Как это искалечит ее, она, правда, не совсем понимала.
   Лайонел встал на колени рядом с отцом и возился с веревками, стягивающими ему руки, осторожно поглядывая на мужчин, которые стояли к нему спиной. Мама Тэсс рыдала. В тихом плаче звучала вековая боль.
   Главарь шагнул к Рэнни, кнут волочился в пыли у него за спиной.
   — Это совсем не твое дело, сынок. Ты вмешиваешься в то, чего не понимаешь. Иди ложись спать и оставь это нам. Так будет лучше всего.
   — Я все понимаю. Убирайтесь с моей земли.
   — Речь идет о наших жизнях, наших семьях, домах; землях. Все, о чем мы мечтали и для чего трудились, отнимают у нас. Мы вынуждены сопротивляться.
   Главарь немного дернул кнут за своей спиной, и он опять распрямился. Он собирается воспользоваться кнутом, чтобы оглушить Рэнни или, если он хорошо владеет, выбить из рук у Рэнни ружье. Видит ли это Рэнни? Понимает ли?
   — Это и меня волнует, — сказал Рэнни. Его глаза сосредоточены на прорезях в капюшоне вожака.
   Тот снова шагнул вперед. Он протянул свободную руку:
   — Ты не будешь наводить ружье на своих друзей и соседей. Отдай мне эту штуку.
   Люди в простынях расступились, готовые броситься на Рэнни в подходящий момент. В любую секунду, как только главарь достаточно приблизится, кнут взлетит вперед и вверх.
   Летти шагнула из укрытия. Она вышла на залитую лунным светом дорожку. С высоко поднятой головой и свободно опущенными руками она подошла к Рэнни и встала рядом с ним. Ее голос звучал отчетливо и многозначительно:
   — Я бы на вашем месте подумала. Если он говорит, он совсем не шутит и будет действовать решительно, очень решительно.
   Главарь взглянул на Летти, потом снова на Рэнни. Зло, но уже не так угрожающе, он произнес:
   — Подай мне это ружье!
   Рэнни поднял оружие, навел черные зрачки стволов ему на грудь. Послышался двойной щелчок взводимых курков, от которого по телу пробежали мурашки. Его глаза сверкнули в свете факела. Это можно было принять и за смех, и за приступ ярости или сумасшествия. Он спросил:
   — Каким концом?
   Ни один из людей в простынях не пошевелился. Где-то крикнул козодой. Как будто ему в ответ, кукарекнул безмозглый петух на магнолии. Порыв ветра колыхнул простыни и понес дым факела вверх длинным серым плюмажем. Ночь стала вдруг жаркой и душной.
   — Я полагаю, — сказала Летти, — вам лучше всего сделать то, что вам говорят. И поаккуратней.
   Вожак коротко кивнул. Остальные стали отступать назад. Их взгляды были прикованы к ружью в руках Рэнни. Они взяли свои поводья и факел у человека, державшего лошадей, вскочили в седла. Главарь медленно и осторожно свернул кнут. В его движениях было признание поражения и отказ возглавлять такое стадо. Повесив кнут на руку, он взобрался в седло и посмотрел вниз.
   — Мы этого не забудем.
   — И не забывайте.
   Они уехали. Красный огонек факела становился все меньше и наконец совсем исчез где-то на дороге. Брэдли, освобожденный от веревок, подошел к Рэнни. Его лицо, несмотря на темный цвет кожи, было серым. И все же на нем появилась теплая улыбка.
   — Я тоже не забуду этого.
   Рэнни протянул руку, и они радостно и с облегчением обнялись. Рэнни негромко засмеялся:
   — Опять мы спасли свою шкуру.
   — Опять, — согласился Брэдли, — особенно мою. Рэнни быстро взглянул на Летти.
   — Мисс Летти помогла.
   — Да, очень, — сказал Брэдли, поворачиваясь к ней. — Поверьте, я очень признателен.
   — Не стоит благодарности. — Если ее тон и был неучтивым, она ничего не могла с этим поделать. Она не могла не думать о том, какую опасность этот человек навлек на всех них.
   — Почему, вы думаете, они дожидались, когда вы приедете сюда?
   — Здесь тише, меньше людей, чем в городе, и, как им казалось, вряд ли кто помешал бы им.
   — Вы так легко об этом говорите. Негр покачал головой:
   — Это не было неожиданностью.
   — Тогда почему же у вас нет оружия?
   Вся взъерошенная, подлетела мать Брэдли, ее страх превратился в гнев.
   — Потому что он глуп, вот почему! Глуп, потому что влез во всю эту кашу, глуп, потому что приезжает сюда, глуп, потому что позволил вытащить себя на улицу, не сопротивляясь.
   Брэдли опять покачал головой:
   — Если бы я позволил им преподать мне урок, они бы отпустили меня. Если бы я убил или даже ранил одного из них, я был бы покойником. Покойники не могут заседать в Палате представителей.
   — Представителей кого, сынок? Этих «саквояжников»? Они же враги. Неужели ты этого не понимаешь? Им нет до тебя дела. Они тебя не знают и знать не хотят. Они только хотят тебя использовать, а потом выбросят, как тряпку, которая слишком истрепалась, чтобы ее стирать.
   — Я все же должен попробовать. Я не могу иначе.
   Это был все тот же спор, все те же навязчивые страхи.
   Никого, казалось, не беспокоило, никто даже не обратил внимания, что оказался втянут Рэнни, что он нажил себе врагов, которые могут быть для него опасны, которые могут в любой момент появиться из ночи. Летти подумала о том, как она испугалась, что его могут обмануть или убить. Ее обдало ледяным холодом. Она больше не могла оставаться здесь ни на минуту, сохраняя спокойствие и учтивость.
   — Извините, — сказала она. — Я увижу всех утром.
   В ответ что-то пробормотал только Лайонел, висевший на сюртуке Брэдли и в то же время на руке Рэнни, за которую он схватился, как только подошел. Когда их голоса были уже не слышны, Летти ускорила шаг. Она шла все быстрее и быстрее, потом опустила голову и побежала.
   От чего она убегала, она и не знала. Только не от Рэнни. И не от себя. Что-то было не так, ужасно не так внутри ее. Ей хотелось зарыдать, но она не могла. Хотелось закричать от боли, но крик не получался. Может быть, все эти нелепицы о южном климате не так уж нелепы. Ведь что-то в ее сердце и разуме заставляло чувствовать то, что она не должна была чувствовать, думать то, что она не должна была думать, хотеть того, чего она не должна была хотеть. Ей казалось, что она пересилила все это, но она ошиблась. Теперь это было еще очевиднее.