— Женевьева!
   Наконец дверь подалась. Он, пошатываясь, ворвался в комнату. Но Женевьевы там не было. Кровать под балдахином была пуста. Ветерок, залетавший с балкона, колыхал бледные легкие занавески.
   Крик доносился снизу.
   Ужас наполнил Уорика; его ноги как будто налились свинцом, когда он с усилием вышел на балкон. Крик повторился, и он взглянул вниз.
   — Женевьева!
   Гроб с телом Женевьевы поставили в королевской церкви, где дни и ночи напролет читались молитвы за упокой ее души. Все это время Уорик провел рядом с телом жены, до того самого дня, когда задрапированный в черное катафалк отправился в Северную Ламбрию, где Женевьеву похоронили в фамильном склепе.
   В тот день он сидел в еще недавно их общей спальне и глубоко сокрушался о своем безрассудстве, позволившем ему взять в жены столь хрупкое существо. Вдруг где-то совсем рядом ему послышался шорох. Уорик тщательно осмотрел шпалеры, висевшие на стенах по обе стороны камина. Затем он резко отбросил одну из шпалер и увидел, что за ней скрывается выступающий из стены кирпич. От легкого нажима на него стена тихонько подалась назад, открыв узкий проход.
   Уорик сделал несколько шагов и чуть не поскользнулся на сырой, темной, круто изогнутой лестнице.
   Тогда он вернулся в комнату за факелом и, держа перед собой огонь, спустился по ступенькам. Они привели его в старый пустынный донжон. Распугав крыс, Уорик остановился перед грудой древней рухляди и увидел нечто необычное — монашескую сутану и греческую театральную маску.
   Он долго рассматривал в полумраке загадочные вещи и наконец, прихватив их, вернулся в комнату.
   При дворе короля все знали о трауре герцога Северной Ламбрии. Уорик удалился в свои владения и порвал все связи с окружающим миром.
   Наконец Карл, который сильно скучал по другу, самолично отправился в Северную Ламбрию. Его встретили с подобающими королю почестями; Уорик выказал королю отменное радушие и даже пытался смеяться, слушая прославленные королевские остроты, но в его сердце по-прежнему царил холод.
   Мудрый и благородный Карл быстро переменил тон:
   — Друг мой, ты не причинил девочке ни малейшего страдания. Ты был прекрасным мужем, лучше, чем многие другие, включая меня! Да простят мне Бог и королева! Тебе нужно жить дальше. Женись снова.
   — Нет, — возразил Уорик. — Я не хочу еще одной смерти! Король фыркнул:
   — Ты знаешь не хуже меня, Уорик, что никакого небесного проклятия твоей семьи не существует! Привидений не бывает, во всяком случае, они не охотятся на людей…
   Уорик пришел в неописуемую ярость и принялся постукивать по столу костяшками пальцев так, что задрожали тарелки и бокалы.
   — Она не покончила жизнь самоубийством, Карл! Да, я не верю в привидения и знаю, что ее убили.
   — Убили?
   — Да, ваше величество, убили. — Уорик поспешил к буфету вытащил оттуда сутану и маску. Король изумился.
   — И кто же убийца? — прищурившись, спросил Карл.
   — Не знаю, — пробормотал Уорик в замешательстве, опускаясь снова в кресло и потирая висок. — Карл, я точно знаю, что е убили. И пока не найду убийцы, не женюсь на другой.
   — Боже праведный! — воскликнул король. — Это похоже на сумасшествие. Кого ты подозреваешь? Юстина, Клинтона? Не мог поверить…
   Уорик горько засмеялся:
   — Клянусь, что не они!
   — Тогда…
   — Остается лорд Хардгрейв, — горько сказал Уорик.
   — Ох, брось! — нетерпеливо прервал его Карл. — Вы, конечно, враждуете, но это слишком…
   — Извини, возможно, я несправедлив. Но кто же тогда, черт побери, кто? Матильда обожала ее, так же как и Юстин. Даже Клинтон находил, что она чересчур хороша для меня! Карл, я холодею при мысли, что ее кто-то убил. Я должен отыскать убийцу, в противном случае мне придется провести остаток жизни в обществе любовниц, но не жены.
   Карл вздохнул:
   — Уорик, говорю тебе, это плод твоего воображения. Женевьева была… Прости, Уорик, но мне кажется, что она была склонна к самоубийству. — Король помолчал., — Ну что из того, что ты нашел старую маску и сутану? Кто только не носит маски при дворе, чтобы скрыть личину, замышляя очередное любовное похождение! Выкинь все это из головы! Давай лучше поедем ко двору!
   Король настоял на своем, и Уорик возвратился во дворец. Но не только чтобы развеять скуку Карла — в королевстве накопились кое-какие дела, требовавшие его участия.
   Как и напророчила леди Анна, вскоре Уорик оказался в се объятиях, наслаждаясь неистовой страстью.
   Анна, как и прежде, называла его чудовищем, а он менял женщин одну за другой, потакая малейшим их желаниям, но никого не впуская в свое сердце. Лорд Четхэм был горячим любовником и холодным человеком, если не сказать жестоким.
   Прошел год. Время залечило его раны, но подозрения Уорика не умерли и решимость найти убийцу жены не поколебалась.
   — И все-таки тебе нужно жениться, мой друг, — время от времени поговаривал Карл.
   Жениться…
   «Нет, сначала поймать на крючок убийцу», — думал Уорик, но ему не хотелось спорить с королем, и каждый раз он с улыбкой отвечал:
   — Конечно, ваше величество. Мне нужно жениться… — И про себя добавлял: «…и пожертвовать жизнью еще одной женщины».
   Уорик по-прежнему был уверен, что кто-то решил оставить его без наследника.
   Тем временем лорд Жофрей, престарелый муж леди Анны, подхватил лихорадку и умер. Однажды, лежа в постели, Анна порывисто обняла Уорика.
   — Теперь ничто не мешает нам пожениться, мой обожаемый! Уорик отодвинулся в сторону, сел на кровати, свесив ноги, и запустил пальцы в волосы.
   — Я больше никогда не женюсь, — ответил он.
   Леди Анна суховато засмеялась, вставая на колени и чувственно проводя ногтями по его спине.
   — Я заставлю тебя передумать!
   Нет, не в ее силах заставить его передумать, хотя она легко умела воспламенять его чувства. Он повернулся и страстно обнял ее, желая утолить телесный огонь. Насытившись, он отстранился, и его мысли вновь вернулись к Женевьеве.
   Ее образ преследовал его. Боже праведный! Он должен восстановить справедливость и вывести убийцу на чистую воду!
   В апреле 1679 года Уорик в отличном настроении прогуливался с Карлом по Рыночной улице. Король искал кое-какие безделушки для своей жены, а Уорик — веер из слоновой кости для леди Анны.
   Они зашли в таверну выпить по кружечке эля. Карл, стремившийся быть доступным для своих подданных монархом, непринужденно посещал публичные заведения. Он вызвал яркий румянец на щеках задохнувшейся от удовольствия служанки, ущипнув ее за выступающую часть тела, и наградил владельца заведения тяжелой золотой монетой.
   Королевская стража маячила далеко позади, пока Уорик с королем весело смеялись в таверне. Наконец они вышли на улицу.
   Вдруг над королем как будто нависла темная туча и, как молния, блеснул нож. Уорик протрезвел в одно мгновение и выхватил меч. Стычка окончилась моментально. Через секунду какой-то несчастный валялся в ногах у Уорика и причитал:
   — Убейте меня, мой господин! Умоляю вас! Иначе меня ожидает тайбернское дерево…
   — Тайбернское дерево — слишком большая роскошь для покусившегося на жизнь самого короля! — прогремел стражник, торопясь к месту событий. — Ты познакомишься со всеми ужасами, когда тебя растянут и четвертуют, мерзавец, а скорее задохнешься в огне, который взовьется до неба!
   Преступника оттащили. Карл, глядя на друга темными прекрасными глазами, слегка вздохнул:
   — Если бы в моей власти было что-нибудь сделать для несчастного. Этот человек наверняка сумасшедший.
   — В таком случае его следует милостиво повесить!
   — Повесить? Нет, люди сотнями умирают на виселицах за гораздо меньшие преступления: за украденный хлеб, за долги.
   — Но ведь ты король.
   — Мной управляет парламент, — сухо ответил Карл. — И я всегда помню, что голову моего отца насильственно разлучили с телом, поэтому я мудро подчиняюсь законам. Я очень люблю свою голову и корону на ней.
   Через неделю Уорик трясся по тем же улицам в экипаже, направляясь домой в Северную Ламбрию. Карета остановилась, и он выглянул из нее, окликнув Джека, на этот раз служившего кучером:
   — Почему мы стоим?
   — Шествие на казнь, — отозвался Джек. — Каких-то трех злополучных колдунов ведут к тайбернскому дереву.
   Уорик высунулся в окно. Толпа окружала повозку, двигающуюся вниз по улице. На ней сидели юноша, старик и женщина.
   Женщина вдруг обернулась. Она была в грязных лохмотьях, но что-то в ней заставило его присмотреться внимательнее. Может быть, длинные волнистые волосы, покрытые дорожной пылью, но все же поблескивавшие на солнце; их каштановый цвет казался глубже под солнечными лучами. Она была молода, не старше двадцати. Подбородок высоко поднят, в глазах — огонь нескрываемого презрения. Тонка и патетична.
   Не вожделение и не любовь приковали к ней взгляд Уорика Четхэма. Прищурив глаза, он попытался представить ее чистой и прилично одетой.
   «Все равно ее жизнь оборвется через пару минут. А разве не драгоценен каждый момент жизни?» — размышлял он.
   — Джек! — сказал он неожиданно. — Я слышал, что любой человек может быть спасен от виселицы, если кто-нибудь согласится связать себя брачными узами с приговоренным, прежде чем на его шее затянется петля. Это правда?
   — Ага, — пробормотал Джек. — Так гласит закон.
   — Джек! — решительно скомандовал Уорик. — Следуй за процессией!

Часть первая
РУСАЛКА

   ЛЕГЕНДАРНАЯ РЕЧНАЯ НИМФА; ОНА ОБРЕТАЕТ БЕССМЕРТИЕ, ЗАВЛЕКАЯ МУЖЧИН В СМЕРТЕЛЬНЫЕ УЗЫ БРАКА.

Глава 1

   Тайбернское дерево
   Май 1679 года
   Самое страшное — эта петля на шее, которая грубо натирала нежное горло, жалила и оставляла синяки. Девушке хотелось из» всех сил закричать и вырваться на свободу.
   Но она дала себе слово не устраивать представления для собравшихся зевак, готовых насладиться зрелищем. Она напомнила себе, что лучше умереть на виселице, как обычная воровка, чем подставить голову под топор в тюремной темнице.
   Во всяком случае, девушка сохраняла самообладание. Теперь, когда угасла ее последняя надежда спасти свою жизнь, она твердо решила не бояться… Нет, она не станет развлекать весь этот сброд.
   — Как ты, дочка?
   Повозка дернулась, и Ондайн[1] обернулась к сидящему рядом с ней старику. Его темные запавшие глаза были исполнены грусти, и она подалась вперед, чтобы приласкать и успокоить его, но мешали связанные руки.
   — Думаю, у меня все получится, Джозеф. Мне от них ничего не надо, только бы затянули петлю поскорее…
   Она осеклась, заметив пару неряшливо одетых ребятишек, бежавших рядом с повозкой. Дети! Матерь Божья! Какая же мать позволила своим отпрыскам глумиться над страданием и смертью?! Целый час прошел, как их вывезли из тюрьмы. Толпы бежали за ними по улицам от Ньюгейта до Сан-Сепульхра, сгорая от желания хоть краешком глаза увидеть повешение. Люди закидывали ее, Джозефа и испуганного юношу по имени Маленький Пэт крошечными букетиками цветов. Зеваки провожали их весь долгий путь через Холборн, Верхний Холборн, улицу Святого Жиля…
   — Мы подъезжаем к углу Эндел и Широкой улицы, — предупредил Джозеф.
   Девушка снова посмотрела в ставшее родным лицо, на котором полная лишений жизнь бедняка оставила глубокие морщины.
   — Я не впаду в отчаяние на радость этой черни, — сказала она ему мягко, но с достоинством.
   Джозеф изнуренно улыбнулся девушке, не в силах справиться с сердечной болью. Нет, не из-за собственной близкой смерти! Он уже стар, довольно повидал на своем веку и успел приготовиться к неизбежному концу. Но девушка! Она так молода и так красива, вот только Ньюгейтская тюрьма изуродовала ее тело и стерла со щек румянец. Но даже сейчас, с запыленным лицом, в платье, изодранном в лохмотья, она невольно притягивала к себе взгляд. Красота сквозила в ее осанке, прямой и гордой, в высоко поднятой голове, голубых глазах, поблескивающих вызовом.
   У старика болело сердце за девушку, за се загубленную молодость. В ней била через край жизнь зарождающегося весеннего утра. Под оболочкой высокомерия и изощренного коварства скрывалась честная натура, нежная и чувствительная. Даже в дьявольских недрах Ньюгейта она выказывала добросердечие, с каждым делясь последней коркой заплесневелого хлеба. Девушка осыпала неистовыми проклятиями тюремщиков. Она разработала план побега, который почти удался. Если бы они не замешкались из-за Маленького Пэта, то сейчас были бы на свободе.
   Джозеф вздохнул. Эта девушка, Ондайн, наверняка не была простой служанкой, за какую себя выдала, когда прибилась в лесу к шайке нищих бродяг. Для простолюдинки она слишком грациозно двигалась и слишком мелодично говорила. Ни надетое на ней тряпье, ни нарочитая грубость не могли скрыть манеры прирожденной и хорошо воспитанной леди! Но ее приняли без единого вопроса и никогда не пытались разгадать ее тайны.
   Однако сегодня, похоже, тайне придется умереть. Джозеф вдруг пришел в ярость. Умереть за то, что они хотели жить! Мэдди, Старый Том и калека Симкинс на прошлой неделе, сегодня — они трое. Никто из них не совершал преступления, они всего лишь пытались добыть себе пропитание.
   — Когда предложат, выпей эля, дитя мое, — посоветовал Джозеф. Он сглотнул и через силу добавил, стараясь смягчить страшную правду: — Иногда повешение… Все происходит не так быстро… Не обращай внимания на всех этих ротозеев… Эль поможет тебе. Глотни.
   Вся процессия — они двое и Маленький Пэт в повозке, святой отец, при ходьбе переваливающийся, как утка, двое стражников, палач в черном капюшоне и судья — остановилась у Бауэла, где, согласно обычаю, содержатель харчевни вышел навстречу осужденным и предложил им эля.
   Ондайн с трудом вытянула вперед руку в кандалах, принимая кружку.
   «Я не боюсь, — уговаривала она себя. — Не боюсь. Господь знает, что я не виновна ни в одном грехе против Него. Я жила с любовью и ради любви. Жаль только, что мне не удалось ничего изменить. Теперь нужно успокоиться и не трусить».
   Но она все равно боялась и против воли смирялась с судьбой. Боже! Как же ей хотелось вернуть доброе имя отца, павшего жертвой лживого навета. Она мечтала вернуться домой, чтобы отомстить за его смерть и разрушить дьявольские козни, построенные за се спиной. Но ей так и не представилось для этого возможности. И теперь ей придется умереть. Ондайн взяла кружку с элем, молясь, чтобы крепкий напиток придал ей смелости и презрения к тем, кто несправедливо собирался отнять ее жизнь и обратить ее смерть в посмешище.
   Отпив большой глоток, девушка почувствовала, что горький эль лишь усиливает ее несчастье. С каждым движением гортани петля на шее давила все сильнее, жидкость не давала ни теплоты, ни мужества.
   Спектакль у Бауэла подходил к концу, повозка тронулась, сопровождаемая гвалтом, гиканьем и насмешками мужчин, которые советовали палачу подольше помучить Ондайн на потеху публике. Они приближались к тайбернскому дереву — трехступенчатому сооружению, где очень скоро им на шеи накинут петли. На спину лошадей градом посыплются удары хлыста, повозка рванется, и они с Джозефом и Маленьким Пэтом повиснут на перекладине.
   «Господи, поскорее бы», — тихо молила Ондайн. Она чувствовала пронизывающую дрожь и думала только о том, чтобы не споткнуться и не упасть. Перед ней высились открытые галереи, окружавшие виселицу со всех сторон. Зрители выкладывали по два шиллинга за место, чтобы насладиться зрелищем казни с высоты в три человеческих роста.
   Галереи были полны.
   Ондайн закрыла глаза. Солнце мягко пригревало ее лицо, а легкий влажный ветерок, обещавший в скором времени дождь, ласково овевал щеки. Она смотрела поверх толпы. Никогда ей больше не увидеть солнца. Никогда не пробежаться по лугу, не сорвать диких цветов с влажной от свежей росы земли…
   — Иди с Богом, девочка! — ласково сказал Джозеф. — Ибо Он знает всю твою доброту и примет тебя в Свои объятия.
   Умереть… Нет! Она ненавидит смерть! Она будет бороться до последнего, брыкаться, кричать и кусаться… и ничего не добьется, подумала она с горечью. Спасения нет. Но по крайней мере она не даст толпе развлечься и оправдать денежки!
   Все трое стояли под виселицей. Девушка хотела наклониться, но ее стесняла петля, которую уже набросили ей на шею.
   Раздобревший святой отец невнятно бормотал слова молитвы, палач дал им последнее слово.
   Маленький Пэт закричал, умоляя даровать ему жизнь и плача от страха. Ондайн кусала губы. Четырнадцатилетнего мальчишку приговорили к смерти за срубленное в герцогском лесу дерево. Да! Это «преступление» совсем не походило на ее собственное.
   Зрители смаковали каждую минуту, с восторгом ловили каждое слово. Ондайн шагнула вперед. У нее было что сказать напоследок.
   — Что здесь происходит? — Ее голос окреп, сделался громким, сильным и чистым. По толпе пробежал и стих ропот. — Вы радуетесь судьбе этого мальчика? Если так, то да пошлет Бог день, когда вам не хватит на хлеб тех двух шиллингов, которые вы заплатили сегодня за ваши места! И пусть голод пригонит вас на берег реки и вынудит ловить рыбу и думать только о том, как бы наполнить ваши пустые утробы, а вовсе не о том, кому принадлежат эта река и рыба в ней! Пожалейте этого мальчика! И поймите, что его судьба может стать вашей…
   — Повесить ее! — взревела разъяренная толпа, жаждущая зрелищ, а не проповеди, и пламенная речь оборвалась.
   — С Богом! — выкрикнул судья сэр Вилтон.
   Он выдержал паузу, ожидая, когда люди успокоятся, и в воцарившейся тишине Ондайн с отчаянием взглянула на Джозефа.
   — Чего же они тянут? — взмолилась она, изнемогая от желания покончить с этим как можно скорее.
   — Предлагается брак, — тихо ответил старик.
   — Предлагается брак! — во весь голос повторил следом за ним судья, обращаясь к зрителям. Джозеф пожал плечами:
   — Таков обычай, детка. Как и эта шутовская процессия, как кружка эля. Если найдется парень, который захочет на тебе жениться, девочка, тебя освободят.
   Ондайн напряженно вглядывалась в толпившихся внизу мужчин, но не увидела никого, чье прикосновение не вызвало бы в ней омерзения. Вокруг стояли одни только развратные и грязные мужланы. Сердце ее забилось, ибо она в считанные секунды поняла, как дорога ей жизнь. Она согласится на что угодно, лишь бы выжить!
   — Мне чертовски нравится эта девчонка! — выкрикнул плешивый торговец с брюхом как бочка. — Но боюсь, моя женушка переломает нам ребра, прежде чем мы успеем добраться до постели!
   Взрыв смеха разнесся по ветру. «Подлый мерзавец! — подумала Ондайн. — Лучше умереть, чем позволить такому, как он, дотронуться до себя». Она прищурила глаза. Но ведь брак давал ей возможность побега! Похотливые подонки! Если кто-нибудь из них захочет на ней жениться, рано или поздно она покажет своему «муженьку», что он за дрянь, прежде чем навсегда исчезнуть из его жизни!
   Но девушка вдруг подумала о том, как выглядит сама и какой источает запах! Боже, в какое чудовище могут превратить любого две недели, проведенные в Ньюгейте! В ее растрепанные и спутанные волосы набились солома и комья грязи, заляпанные щеки ввалились, а изодранное платье висело, как мешок. Кто же польстится на нее!
   — Ну хорошо, — заговорил снова судья. — Что-то не видно ни невесты для старика или мальчика, ни жениха для девушки. Приступаем к казни…
   — Подождите, господин судья!
   Ондайн увидела подвижного человечка, торопившегося припрыгивающей походкой к деревянным ступенькам тайбернского дерева, этому орудию пыток и смерти. Ее глаза заволокли слезы. Человечек на первый взгляд показался ей отвратительным — коротышка с желтого цвета лицом и клювом вместо носа, но его темные блестящие глаза лучились теплом, а в голосе слышались командные нотки. Он сильно отличался от толпы похотливых олухов. По одежде его можно было принять за кучера или слугу богатого господина: короткие штаны и куртка благородного черного цвета и белая рубашка. Кроме того, он выглядел как человек, привыкший иметь собственное мнение.
   — Хорошо, подожду минуту, обещаю. Что дальше? Ты хочешь жениться на девушке? Для выскочки с твоей внешностью это, пожалуй, единственный шанс добыть молодую и красивую невесту, пусть даже и замарашку! — во весь голос грубо захохотал судья.
   — Мне нужно перемолвиться с девушкой, — сказал некрасивый человечек. Он приблизился к Ондайн и тихо, не желая привлекать внимания окружающих, спросил: — Ты осуждена за убийство?
   Ондайн отрицательно покачала головой, с трудом сдерживая слезы, пеленой застилавшие ей глаза и готовые покатиться по щекам. Да, когда-то ее обвиняли в убийстве, не здесь и не сейчас, но и тогда она была невиновна.
   — В чем твое преступление?
   — Браконьерство.
   Некрасивый маленький выскочка с ясными глазами и носом-клювом кивнул, одобрительно улыбнувшись.
   — Хочешь выйти замуж, чтобы избежать петли висельника?
   Палач громко загоготал, отчеканивая каждый звук, вырывавшийся из-под черной маски. Он стоял довольно близко и слышал каждое слово желтолицего человечка.
   — Ха-ха-ха! Похоже, гном, девица предпочтет смерть замужеству! Человечек кинул на палача презрительный взгляд, от которого скрытый под капюшоном гигант тут же смолк.
   Ондайн не допускала и мысли об отказе. В последние секунды между жизнью и смертью она с отчаянием ловила солнечное тепло и ветерок и представляла, как в следующий момент туго затянется веревка. Может быть, смерть наступит мгновенно и она без боли уйдет в неведомую бездну. Но вдруг ей предстоит медленно задыхаться, познать чудовищную агонию, увидеть, как солнечный свет постепенно блекнет в паутине серых теней?!
   И вот этот человечек, этот некрасивый маленький гном явился спасти ее. Она видела, какой он хороший и добрый, и почувствовала укор совести, наперед зная, что сбежит от него, несмотря на всю его доброту. Но неужели он не шутит, неужели ей посчастливится выжить?!
   — Сэр, — сказала она громко, желая показать посмеивающейся толпе, что она ценит великодушие своего избавителя. — Сейчас я с радостью готова выйти замуж за лесного зверя, за дракона или отвратительную жабу, так дорога мне моя жизнь. Но провидение было ко мне благосклонно, послав вас, и я буду вечно благодарить Бога, называя вас своим мужем. Вы не такой, как все, вы истинно добры и гораздо больше похожи на джентльмена, чем те, кто так себя называет.
   Выскочка улыбнулся ее реплике и тихо рассмеялся.
   — Уверяю, что твой будущий муж не похож на отвратительную жабу, хотя кто-то, возможно, сравнит его с лесным чудовищем или с драконом. Это не я собираюсь жениться на тебе, девушка.
   — Нет! Нет! — запротестовал судья. — Действовать через второе лицо не разрешается! Согласно закону, либо ты женишься на ней здесь и сейчас, либо она закачается…
   — Тихо! — вдруг прогремело откуда-то сзади. — Вы обязаны действовать в согласии с законом, и я приказываю вам исполнить его!
   Глубокий и уверенный голос, доносившийся из толпы, явно принадлежал человеку, привыкшему повелевать и не терпящему возражений. Ондайн нахмурилась, всматриваясь в плотные ряды людей и пытаясь отыскать говорившего.
   Толпа слегка подалась, давая дорогу мужчине. Ондайн слегка вскрикнула, когда наконец увидела его.
   Этот человек не был простолюдином, а, по всей вероятности, принадлежал к аристократии. Одет он был элегантно, с легким оттенком небрежности. Хорошо сшитые облегающие штаны, изящная кружевная белая рубашка и сюртук обрисовывали красивые )Ц мужественные пропорции мускулистого тела, благодаря которыми этот высокий человек казался еще выше.
   Его рыжевато-коричневые гладкие волосы были просто собраны на затылке. Незнакомец не носил ни бороды, ни усов. Лицо его было прекрасно: высокие скулы, длинный, прямой нос, большие глаза, широко посаженные под изогнутыми каштановыми бровями. Однако оно внушало необъяснимое беспокойство. Его выражение казалось жестоким. Как И выражение глаз, блестящих, пронзительных, настороженных, густо обрамленных ресницами. Лишь изредка их согревал мягкий свет.
   Очевидно, на судью незнакомец произвел не меньшее впечатление, чем на девушку, поскольку тот вышел из повозки и пошел навстречу, как только мужчина отделился от толпы. Судью влекла вперед не только явная принадлежность незнакомого господина к знати, но и исходившая от него угроза. Было очевидно, что всякий, кто осмелится его рассердить, вместо пленительной наружности в любую минуту мог встретиться с гримасой ненависти.
   Ондайн заметила, что незнакомец, поведя бровью, коротко кивнул человечку, обменявшись с ним многозначительным взглядом, который, несомненно, относился к презренной личности судьи. Легкая улыбка появилась на его губах, но исчезла так быстро, что девушка приняла ее за игру собственного воображения.
   — Это я собираюсь жениться — здесь и сейчас, согласно закону, но сначала я хотел бы сам поговорить с девушкой, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, обратился к Ондайн, заметно поморщившись от исходившего от нее запаха: — В чем твоя вина, девушка?
   Она колебалась лишь мгновение.
   — Я убила оленя.
   Его брови недоверчиво приподнялись.
   — И тебя решили повесить только за то, что ты убила оленя?
   — Да, мой господин, это неудивительно, — ответила она с горечью в голосе. — Олень принадлежал некоему лорду Ловелетту, по крайней мере он гулял в его владениях. Так что по вашей господской милости мы оказались здесь.