Страница:
Правда, ночью, в темноте, когда никто ее не видел и даже сама она себя не видела, Торварду не приходилось жаловаться на ее безразличие. Она вовсе не отказывалась от его любви и не изображала жертву насилия: это было единственное утешение, которое сейчас ей предлагала жизнь, и она брала его именно у жизни. А сам Торвард при этом оставался как бы орудием, и это ему совсем не нравилось.
– Ты меня обманула! – однажды не выдержал он. – Ты согласилась стать моей женой!
– Я ею стала! – небрежно ответила Эрхина и пожала плечами, дескать, что тебе еще нужно?
– Нет! – с напором возразил Торвард. – Не стала. Ты только притворяешься. Ты меня терпишь, а сама знать меня не хочешь.
– Ты знал о том, что я тебя не люблю и этого брака не желаю! – Эрхина посмотрела на него своими холодными и по-прежнему прекрасными голубыми глазами. – Для тебя это не новость. Ты сам виноват! Ты знал, что берешь меня силой! И ты получил то, что брал!
– Но ты согласилась! Согласилась стать моей женой, а значит, должна… – Он запнулся, не зная, как это выразить. – Ну, хоть попытаться меня полюбить. Или хотя бы ко мне привыкнуть. А это тебе не так уж трудно, я это знаю, и ты можешь морочить голову всему Туалю, но не мне. А ты не становишься, даже не пытаешься быть моей женой. Ты продолжаешь быть сама по себе и даже не хочешь ничего менять.
– А я и не хочу ничего менять. – Теперь Эрхина смотрела в сторону, опустив веки и не желая подарить ему даже взгляда.
– Тогда не надо было соглашаться. У тебя, в конце концов, был выбор. А согласилась – выполняй.
– Ты по-прежнему хочешь мной управлять! – Эрхина покосилась на него с насмешкой, но он просто кожей чувствовал исходящий от нее поток ненависти. – Разве ты еще не понял, что этого не получится?
– Я обещал забыть прошлое. Я – забыл! Я хоть в чем-то тебя упрекаю? А ты только и думаешь о прошлом. Так у нас не будет никакого будущего!
– Какое у нас может быть будущее, если ты не выполняешь твоих обещаний! Ты обещал вернуть мне мой амулет!
– Верну! Когда ты согласишься на деле, а не для вида!
– Что тебе еще нужно? – наконец закричала Эрхина, не выдержав. – Ты все получил, все – мою жизнь, мою честь, мою свободу! Тебе нужна моя кровь, тролль фьялленландский? Скажи! Ты хочешь, чтобы я сама пронзила себя мечом? Тебе это нужно?
Разговаривать дальше не имело смысла, и этим кончались все попытки. День ото дня для Торварда становился очевиднее обман: она обещала быть его женой, а стала только пленницей. Разницу он понимал прекрасно: силой можно взять в жены, но нельзя заставить полюбить. Он не понимал только, почему она не хочет сделать это добровольно, ведь любовь и взаимное согласие очень украсили бы не только его, но и ее собственную жизнь. Но для согласия один из них должен был подчиниться воле другого, а этого не могли ни он, ни она. Уязвленная гордость Эрхины, как и предсказывала умная кюна Хладгуд, перевешивала все прочие чувства. Он и она находились рядом, но не вместе, и это отравило Торварду все плоды этой трудной победы. Ему казалось, что он все время пытается если не прирасти к ней, то хотя бы приклеиться, но от первого же движения опять отваливается. Они были как две сухие доски, которые сколько ни прикладывай друг к другу, все равно останутся каждая сама по себе.
В этом положении он даже обрадовался известию, что на побережье высаживаются дружины какого-то уладского рига. Как видно, и до уладов дошли слухи обо всех здешних событиях, и те полетели, как коршуны на добычу, терзать беззащитный Туаль. К присутствию здесь Торварда, конунга фьяллей, риг Танруад с острова Кольд Телах не был готов. За три дня Торвард в двух сражениях разбил уладов, убил перед строем самого Танруада, а уцелевших отправил обратно, взяв с них слово к осени приготовить ему дань.
Осиротевшего Танруадова барда он оставил себе: к счастью, Хавган знал язык сэвейгов и по вечерам охотно рассказывал фьяллям предания Зеленых островов, хотя и не так складно, как это звучит по-уладски.
Славная победа над Танруадом порадовала фьяллей и ободрила туалов, которые давно уже жили в страхе перед набегами. Единственной, кого она не затронула, была фрия Эрхина.
– Твоя удача вернулась к тебе, фрия! – радостно убеждала ее Даголин, получив первые известия о победе. – Твоя сила снова охраняет остров Туаль!
– Моя сила где-то под замком у Торварда конунга! – небрежно, со скрытой злостью ответила Эрхина. – Теперь вас охраняет его удача. И если она изменит, то я не буду виновата!
Прошел месяц, и теперь уже не осталось сомнений, что фрия «в ожидании». Священная Ночь Цветов, ночь брака Богини, не осталась без последствий. Торвард не в первый раз оказался в положении будущего отца, но теперь чувствовал неуверенность, а может ли поставить это себе в заслугу. Нет, никакой измены он не подозревал, но Эрхина так твердо верила, что отец будущего ребенка – Повелитель Тьмы, что Торвард не смел предъявлять права на него. Да уж, тут правда на ее стороне: как муж к ней тогда явился Рогатый Бог, а он, Торвард только одолжил тому свое тело. Не он был Рогатым Богом, а Рогатый Бог однажды был им. Грани земного и неземного миров соприкоснулись в одну из восьми священных ночей года и разошлись опять, и удерживать ускользающее иномирье – все равно что ловить руками волну. Все равно что пытаться жить в том мире, что отражается в воде под ногами.
Но не это ли он пытается делать с того самого дня, когда пожелал взять в жены валькирию с огненной горы? Ту, что стала его женой не в этом мире, а в высшем? Он, земной человек с головы до ног, пытался поймать руками даже не луну – а отражение луны. Не глупо ли?
И к чему это может привести?
– Если родится девочка, ты сможешь увезти Эрхину с Туаля, – сказала ему Дер Грейне. – Тогда девочка будет новой фрией, а Эрхина станет свободной. Свободной женщиной, как все. Если захочет, конечно.
– Но девочка будет к чему-то способна лет через пятнадцать!
– Нет, прямо сразу. Все нужное будут делать жрицы, Бресайнех, Торхильд, моя мать, Рифедда. Фрия просто должна быть. Должна быть на острове, понимаешь, фрия истинного происхождения.
– А если мальчик?
– То придется ждать девочку. У Эрхины Старшей вовсе не было дочерей, и наследницей она обзавелась только тогда, когда ее старший сын женился и у него появилась дочь.
– У меня до сих пор только мальчики рождались! – Торвард вздохнул, впервые не радуясь своей проверенной способности производить на свет будущих воинов. – Девчонки ни одной. То есть не знаю, может, их топили сразу, думали, что мне девчонок не надо, но мне до сих только мальчишек приносили.
– Или если дочь родится у меня. Она тоже сможет быть наследницей, ведь мы с Эрхиной равны. Гораздо лучше, когда у фрии рождается дочь от Повелителя Тьмы, чтобы стать ее наследницей, но не всегда Богиня распоряжается так.
Дер Грейне честно хотела ему помочь, насколько это было в ее власти. Она-то, в отличие от сестры, без ропота приняла выпавший жребий. Ее обручили с Аринлейвом, и теперь она каждый день приглашала его к себе. Изумленный и подавленный такой честью, Аринлейв не знал, о чем ему говорить с такой прекрасной и сведущей девой, но она брала беседу на себя и подолгу рассказывала ему всякие предания – стараясь, чтобы встречи с нею были для жениха «занятными и поучительными».
До появления ребенка оставалось больше полугода, и Торвард уже начинал маяться, не зная, как он эти полгода проживет. На Туале ему уже было скучно, в голову лезли мысли о доме, беспокойство об оставленном Фьялленланде. Его уже не забавляли причудливые сказания о приключениях юного Ки Хиллаина, и не раз он ловил себя на мысли, что гораздо охотнее, чем сладкоголосого Хавгана, он послушал бы пьяницу и сквернослова Улле, бранящего погоду, жену, плохой улов и бессовестного соседа Альрика Кривого, который вчера взял у него сеть, а вернул с вот такенной дырищей, хоть тысяча троллей пролезет!
И вся дружина разделяла его настроение.
– Ну, допустим, родится девочка! – не раз затевал с ним беседу Халльмунд. – Ну, допустим. Ты ее заберешь? Госпожу? В Аскефьорд? Да? А до тех пор что же, домой не поедем?
– Отстань ты, борода! – огрызался Торвард. – И без тебя тошно!
Увезти ее в Аскефьорд! Это было невозможно, и не только потому, что Эрхина не могла оставить остров. Торвард все сильнее подозревал, что и сам этого не хочет. Здесь, на Туале, она могла вытворять что угодно, но дома, во Фьялленланде, он не мог ей позволить вести себя как пленнице. Его жена должна любить и уважать его, быть ближе, вернее и преданнее кого бы то ни было. Воевать с собственной женой на глазах у домочадцев и дружины он считал бы позором. В Аскефьорде его все любили, и он стыдился привезти туда женщину, которая не желает на него смотреть.
Стараясь уйти от этих безрадостных мыслей, Торвард вспоминал, что он теперь здешний военный вождь, да и привычки брали свое. Не считая ежедневных упражнений дружины, он объезжал берега, проверял порядок оповещения, корабли и оружие местных жителей – делал то же, что и у себя дома. По много дней не бывая в Аблах-Бреге, он почти забывал об Эрхине, зато чуть ли не впервые в жизни стал скучать по матери. Кюна Хёрдис никогда не была нежнейшей матерью, но теперь Торвард убедился, что она истинно его любит. Он думал о ней с новым чувством какой-то дружелюбной нежности и теплого уважения, хотел быть рядом с ней.
И еще одно приходило ему на ум: невольно сравнивая судьбы Хёрдис и Эрхины, Торвард видел много общего. Брак его родителей тоже заключался без любви, ради взаимной необходимости, но оба союзника честно выполняли обязательства, уважали нужды друг друга и почти тридцать лет прожили в согласии. Торбранд конунг был слишком горд, чтобы попрекать свою жену, часть самого себя, происхождением или прошлым, а бывшая ведьма Медного Леса всю жизнь была преданна человеку, который вывел ее из пещеры великана, окружил почетом и довольством. И сыном, плодом своего союза, оба они гордились в равной мере.
Однажды, проезжая с дружиной по пустынному берегу, Торвард остановился на ночь в какой-то хижине, а утром обнаружил у себя под боком хозяйскую дочку. Н-да, что было, то было. «Ничего себе!» – только и подумал он. Нечто подобное с ним случалось множество раз, в самых разных местах. Но дело-то в том, что вчера вечером он напрочь забыл про свою прекрасную супругу, ждущую в Аблах-Бреге! Это означало, во-первых, что его безумная, во всех отношениях, любовь окончательно прошла. И самое время задать вопрос: ради чего, собственно, ему и дальше оставаться на Туале?
Выбравшись наружу, Торвард присел на скалу и стал глядеть на море. Дружина, ночевавшая на берегу, уже просыпалась, фьялли разводил костры, рыбак-хозяин тащил от лодки корзину с утренним уловом.
– Ну, вижу, ты пришел в себя, Торвард конунг! – раздался рядом с ним насмешливый, звонкий, звучный женский голос, и Торвард вздрогнул от неожиданности.
Этот голос он не мог не узнать, но его-то он никак не ожидал сейчас услышать.
Он обернулся. На выступе скалы, дальше от тропы, над самым морем стояла женщина – высокая, стройная, в черной кольчуге поверх белейших, как облака, одеяний, с густыми волнами кудрявых черных волос, и ярко-синие глаза сияли с прекрасного лица, как звезды.
– Регинлейв! – Торвард вскочил и бессознательно провел рукой по волосам. Это было единственное существо, перед которым конунг фьяллей вставал, как простой хирдман перед конунгом.
– Вижу, не ждал! – Валькирия рассмеялась. – Ты думал, что если уж ты нашел жену, то я больше не приду к тебе? Напрасно! Вижу, ты забыл про нее, – Регинлейв кивнула на рыбачий домик, – так отчего же мне не порадовать тебя приятной новостью?
– Какой еще новостью? – Почему-то радостных новостей Торвард от нее не ждал.
Регинлейв не ответила, внимательно осматривая его, точно искала перемены после долгой разлуки. С самого своего появления на свет наследник Торбранда и будущий конунг фьяллей рос у нее на глазах. Она, дух-покровитель рода, с сияющих высот Валхаллы наблюдала за ним со вниманием и надеждой, радовалась всем его успехам, оберегала его в битвах, когда-то даже любила его. И если бы эту любовь он ценил как должно, ему уже никогда не пришлось бы искать какую-либо земную жену. Но увы, для небесной любви он не годился, и Регинлейв убедилась в этом гораздо раньше Эрхины.
– Ах, Торвард конунг! – вдруг вздохнула Регинлейв, и на ее бодром, сияющем, как утренние облака, лице отразилось искреннее сожаление. – Если бы ты был чуть менее самоуверен и побольше слушал меня! Я ведь знаю все, что с тобой было и будет. Ты знатен родом, ты красив, отважен, доблестен, ты прославлен подвигами и прославишься еще больше. Каждая земная женщина мечтает о таком, как ты, но тебе не суждено легкой любви. Ты ищешь битву, потому что такова твоя природа. Сила бурлит в тебе и ищет выхода, и потому даже в любви ты невольно ищешь битву. Порядок и благополучие тебе скучны и пресны – ведь ты сын твоей матери! Как и у нее, цена твоей любви – позор и преступление. Ты – Сигурд, и ты найдешь равную себе, но твоя Брюнхильд будет проклинать тебя, желать тебе смерти, собирать на тебя войско. Ты сам вложишь нож в ее руку, сам приставишь острие к своей груди! Ты захочешь смерти из-за твоей любви! И я не знаю, не знаю, перейдешь ли ты эту бездну, найдешь ли ты в себе сил заплатить такую цену!
Торвард молчал. Эта маленькая скальная площадка над обрывом тоже была «огненной горой», где он услышал свою судьбу из уст валькирии. И то, что она говорила, звучало грозно, подавляюще. Проклятие, позор, преступление… Но… рядом с этими страшными словами стояло слово «любовь» – звонкое слово, далекое и светлое, как луч за облаками. Тебе не суждено легкой любви… Но это же гораздо лучше, чем если бы ему не было суждено никакой любви вовсе! Ты найдешь равную себе… Ты захочешь смерти из-за твоей любви… Значит, его нынешнее уныние над могилой страсти – еще не конец и пламя на вершине горы вновь загорится… Где-то на свете есть рука, в которую он сам вложит нож и приставит его к своей груди! Он будет любить эту руку, он уже ее любил, и это было счастьем!
Ему не нужна была красота невесты, не нужны были ее мудрость и власть – все то, чем Эрхина, как он раньше думал, привлекала его. Ему нужна была любовь, которая мерещилась в сияющих чертах богини-невесты. Но, утратив амулет, Эрхина утратила себя, а разве можно любить, не будучи собой? Сейчас она – его рабыня, а в любви рабынь он никогда не находил особого вкуса, какими бы знатными они ни были.
Регинлейв смотрела ему в лицо, ожидая, как он все это примет.
– Я отдам ей камень! – вслух сказал он. – Мне не нужна любовь рабыни. Даже если она погубит меня – лучше пусть меня, как Сигурда, погубит свободная и гордая женщина, чем…
Глаза Регинлейв вдруг погасли. Он решил совсем не то, что она хотела.
– До этих пор тебе еще надо дожить! – Она усмехнулась, и эта усмешка с неприятной внезапностью вдруг напомнила Торварду Эрхину. – А это будет не так-то просто. Бергвид Черная Шкура и его новый друг Эйрёд, конунг тиммеров, на полных парусах плывут к Аскефьорду, и я не думаю, что на уме у них поднесение тебе подарков и обеты вечной дружбы. И не знаю, успеешь ли ты туда раньше них. А если успеешь, то найдется ли у тебя хотя бы один корабль на каждые их два корабля.
Торвард переменился в лице. Он не сразу сумел повернуть свои мысли от любви к такому приземленному предмету, как оборона фьялленландских берегов. И в то же время ничего неожиданного она ему не сказала. Это его наказание за то, что занесся мечтами за облака и забыл про свои обязанности! Его не раз предупреждали насчет Бергвида! И вот он все же появился! Выскочил, как злобный дух из-под земли!
Никакая опасность для самого себя не наполнила бы Торварда таким ужасом, как мысль о беззащитном Аскефьорде, к которому приближается это мстительное чудовище. Ему страстно хотелось протянуть руки через море, подхватить весь Фьялленланд и спрятать за пазуху.
И при этом он ощущал и странное облегчение – ведь теперь он точно знал, что ему делать и где он нужен. Он мог больше не колебаться, не сомневаться, а мчаться домой – туда, где он действительно на месте!
– Хей! – Торвард обернулся к дружине и призывно махнул рукой. – Бросай всю эту дрянь, собираться! Возвращаемся домой! Иначе Бергвид Черная Шкура будет в Аскефьорде раньше нас!
Хирдманы бросали утренние дела и бежали к нему. Прыгая с уступа на уступ, Торвард спускался к площадке ночлега и уже не помнил ни о Регинлейв, ни об Эрхине. И тем более о том смутном сомнении, которое было у него мелькнуло: а вдруг это будет вовсе не Эрхина – та возлюбленная, в руку которой он сам вложит нож?
Теперь, когда все расчеты и знамения давали полную уверенность в успехе, Бергвид Черная Шкура рвался в бой и жаждал обрушиться на Фьялленланд грозою и громом. Но возле него были умные люди, которые сделали из рассказов Коля свои выводы. Умный Эйрёд конунг без труда нашел взаимопонимание с Вильбрандом из Хетберга и с Сигвидом Вороной.
– Нам нужно не разорять берега и не грабить прибрежные хижины! – втолковывали они втроем упрямому мстителю. – Все равно там много не возьмешь, только соленую селедку да старые шкуры. Наша главная цель – Аскефьорд. И даже точнее – золотое обручье кюны Хёрдис и тот волшебный камень, который у нее хранится. Ну, и все те сокровища, которые старый конунг и молодой награбили за морями и которые мы теперь, конечно, разделим по справедливости. А если фьялли будут знать о нас заранее, кюна убежит в Черные горы со всеми сокровищами. И мы ничего не получим!
– У нее же там целая крепость высотой в сто локтей!
– И целое войско бергбуров, которые повинуются одному ее слову!
– Нужно любой ценой не дать им убежать в горы со всем имуществом и скотом!
– А значит, они не должны знать о нашем приближении!
Их было трое против одного, и даже его собственная сестра их поддерживала, так что в конце концов Бергвиду пришлось смириться. Не очень-то ему хотелось осуществлять свою справедливую, полжизни вынашиваемую месть тайком, как ночной вор, но его убедили, что это для его же пользы. На север мимо Рауденланда корабли шли порознь, и предводители их называли себя другими именами, изобретая для любопытных раудов всякие ложные цели похода: торговать с уладами или вандрами, искать славы на Эриу, мстить кровным врагам с Козьих островов. Молодой Халльдор Змей, родич Эйрёда конунга, и вовсе выдумал: еду, мол, свататься к йомфру Гроа, родственнице Роллауга конунга!
Все эти цели вполне оправдывали наличие больших боевых кораблей с дружиной. Но у границ Фьялленланда осторожность пришлось усилить: вдоль берегов, рассказывая на стоянках те же «лживые саги», плыли только самые маленькие из кораблей. Большие, в том числе все корабли Бергвида и сам Эйрёд конунг, трое суток провели в открытом море, не приставая и вообще не показываясь в виду берегов. Бергвид принес жертвы Ньёрду, и владыка морей не тревожил их бурями в эти дни.
Перед Аскефьордом все корабли собрались вместе и к берегу приблизились после заката. Многие, особенно тиммеры, возмущались тем, что их вынуждают нападать ночью и тем навлекать на себя позор, но Эйрёд конунг успокаивал их: ведь их врагом сейчас выступают не простые люди, а колдуны и бергбуры. За прошедшие годы молва превратила кюну Хёрдис в настоящую великаншу, и тиммеры, да и квитты тоже, ожидали увидеть на ее месте чудовище в два человеческих роста, с головой как бочка и пастью как котел.
Миновала полночь, тьма постепенно стала рассеиваться. Переждав самое глухое время, когда в темноте нельзя отличить сушу от воды, корабли один за другим, как вереница голодных драконов, обогнули Дозорный мыс и стали входить во фьорд. Словно черные тени, они бесшумно, на веслах, шли по тихой воде, где изредка поблескивали лунные блики.
У причалов Бергелюнга и Висячей Скалы оставалось по несколько кораблей: Эйрёд конунг настоял, что начинать битву все должны одновременно, по данному знаку. Бергвид на своем «Черном Быке», в сопровождении пяти или шести квиттингских кораблей, шел к Конунгову причалу.
До рассвета оставалось совсем недолго, когда наконец впереди появилась широкая песчаная площадка, обрамленная поодаль высокими старыми соснами. И квиттам, и самому Бергвиду казалось, что под покровом ночи они миновали грань Иного Мира и заплыли в сагу. Сколько лет Аскефьорд означал для них гнездо драконов, источник зла, черную пропасть, откуда приходят грозы и где пожирается все то лучшее, чего Квиттинг лишался все эти тридцать лет.
В их воображении это был не то Асгард, не то Нифльхель, но на деле это легендарное место оказалось не похоже ни на то, ни на другое. Обычные постройки, то усадьбы за земляными стенами, то рыбацкие хижины с соломенной или дерновой крышей, полоски огородов с рядками для прополки, маленькие полевые наделы, сараи и лодки у воды, рыбные сушилки с сотнями желтоватых тушек на ветру, каменистые выпасы – все как везде!
«Черный Бык» коснулся днищем песка, и Бергвид наконец-то взмахнул рукой. До главной цели всей его жизни оставался только один шаг. У него кружилась голова от предвкушения близкого торжества и притом от ощущения конца жизни: вот-вот он отомстит, и тогда жить дальше будет незачем и невозможно!
Он спрыгнул с борта, но сам не верил, что ноги его стоят на песке Аскефьорда, что сапоги его омывает та самая вода, в которую фьялли все эти тридцать лет сталкивали боевые корабли, чтобы идти разорять его родину. В руках его были щит и копье, но он не ощущал их тяжести. Со всех кораблей вокруг, впереди и позади, на всей протяженности фьорда звучали вразнобой боевые рога, и рев сотни драконов гулко отдавался в каменных стенах над водой. Даже один корабль, с пением рога проходя по фьорду, давал знать о себе сразу всем; что же вышло теперь, когда заревела в ночной тишине сразу сотня рогов! Сама богиня Бат издала свой ужасающий вопль над Аскефьордом, песнь смерти многих и многих.
Вооруженные квитты и тиммеры прыгали в воду со всех кораблей, выбирались на берег и бежали к домам, а навстречу им выскакивали полуодетые или даже вовсе не одетые фьялли, наспех подхватив то оружие, что попалось под руку. Все ждали увидеть перед собой туалов, и внезапное появление совсем другого врага, нежданного, непредсказанного, но такого многочисленного и яростного, поначалу многих заставило растеряться. Сопротивление хижин и мелких хуторов было подавлено почти мгновенно: тех из хозяев, кто не погиб сразу, разоружали и запирали в сараях и хлевах вместе с женщинами и детьми.
С большими усадьбами у захватчиков получалось не так гладко. И Бергелюнг, и Висячая Скала, и сам Аскегорд, хоть и оторванные от самого сладкого предутреннего сна, показали себя пристанищами истинных воинов. Несмотря на то что многие ушли с Торвардом конунгом на Туаль, в каждой из больших усадеб оставалось еще по сотне мужчин, способных держать оружие.
Братья Хродмаринги вывели почти две сотни, спешно собрав, в придачу к собственной дружине, всех жителей окрестных домов и усадеб за Аскегордом, куда нападавшие еще не добрались. Когда три или четыре тиммерских корабля приблизились к причалу Бьёрндалена, с прибрежных скал на них внезапно обрушился целый дождь факелов и тонких глиняных горшков, набитых просмоленной берестой и соломой. Часть из них угодила в воду или отскочила от щитов, но многие разбились на кораблях и мгновенно загорелись. Еще не подойдя к берегу, тиммеры были вынуждены тушить пожар на кораблях, чтобы не угодить в глубокую воду в полном вооружении.
Но и высадиться на берег было нелегко: пока они с криками и лихорадочной суетой пытались сбить или залить огонь, черпая за бортом ведрами и даже шлемами, в них, освещенных этим самым пламенем, с береговых скал летели сотни стрел и копий. Едва тиммеры успевали погасить один огонь, как рядом в дыму с грохотом разбивался новый пылающий горшок и все начиналось сначала. Кашляя, задыхаясь, ничего не видя в дыму, тиммеры суетились, сталкивались, мешали друг другу, роняли и теряли оружие; корабли качались на волнах перед самым причалом, и тиммеры, занятые огнем, не могли даже как следует отвечать на выстрелы.
Сам Эйрёд конунг взял на себя вершину фьорда, показав этим, как велика его жажда мести. Бергвид в своей заносчивости решил, что «старик» хочет оттянуть свое вступление в битву, но на деле для этого решения требовались храбрость и готовность взять на себя самое трудное, достойные истинного героя. Ведь в вершине фьорда жил не кто-нибудь, а Эрнольв ярл, Эрнольв Одноглазый, ближайший родич Торварда конунга, наиболее опытный и прославленный боец Аскефьорда.
– Ты меня обманула! – однажды не выдержал он. – Ты согласилась стать моей женой!
– Я ею стала! – небрежно ответила Эрхина и пожала плечами, дескать, что тебе еще нужно?
– Нет! – с напором возразил Торвард. – Не стала. Ты только притворяешься. Ты меня терпишь, а сама знать меня не хочешь.
– Ты знал о том, что я тебя не люблю и этого брака не желаю! – Эрхина посмотрела на него своими холодными и по-прежнему прекрасными голубыми глазами. – Для тебя это не новость. Ты сам виноват! Ты знал, что берешь меня силой! И ты получил то, что брал!
– Но ты согласилась! Согласилась стать моей женой, а значит, должна… – Он запнулся, не зная, как это выразить. – Ну, хоть попытаться меня полюбить. Или хотя бы ко мне привыкнуть. А это тебе не так уж трудно, я это знаю, и ты можешь морочить голову всему Туалю, но не мне. А ты не становишься, даже не пытаешься быть моей женой. Ты продолжаешь быть сама по себе и даже не хочешь ничего менять.
– А я и не хочу ничего менять. – Теперь Эрхина смотрела в сторону, опустив веки и не желая подарить ему даже взгляда.
– Тогда не надо было соглашаться. У тебя, в конце концов, был выбор. А согласилась – выполняй.
– Ты по-прежнему хочешь мной управлять! – Эрхина покосилась на него с насмешкой, но он просто кожей чувствовал исходящий от нее поток ненависти. – Разве ты еще не понял, что этого не получится?
– Я обещал забыть прошлое. Я – забыл! Я хоть в чем-то тебя упрекаю? А ты только и думаешь о прошлом. Так у нас не будет никакого будущего!
– Какое у нас может быть будущее, если ты не выполняешь твоих обещаний! Ты обещал вернуть мне мой амулет!
– Верну! Когда ты согласишься на деле, а не для вида!
– Что тебе еще нужно? – наконец закричала Эрхина, не выдержав. – Ты все получил, все – мою жизнь, мою честь, мою свободу! Тебе нужна моя кровь, тролль фьялленландский? Скажи! Ты хочешь, чтобы я сама пронзила себя мечом? Тебе это нужно?
Разговаривать дальше не имело смысла, и этим кончались все попытки. День ото дня для Торварда становился очевиднее обман: она обещала быть его женой, а стала только пленницей. Разницу он понимал прекрасно: силой можно взять в жены, но нельзя заставить полюбить. Он не понимал только, почему она не хочет сделать это добровольно, ведь любовь и взаимное согласие очень украсили бы не только его, но и ее собственную жизнь. Но для согласия один из них должен был подчиниться воле другого, а этого не могли ни он, ни она. Уязвленная гордость Эрхины, как и предсказывала умная кюна Хладгуд, перевешивала все прочие чувства. Он и она находились рядом, но не вместе, и это отравило Торварду все плоды этой трудной победы. Ему казалось, что он все время пытается если не прирасти к ней, то хотя бы приклеиться, но от первого же движения опять отваливается. Они были как две сухие доски, которые сколько ни прикладывай друг к другу, все равно останутся каждая сама по себе.
В этом положении он даже обрадовался известию, что на побережье высаживаются дружины какого-то уладского рига. Как видно, и до уладов дошли слухи обо всех здешних событиях, и те полетели, как коршуны на добычу, терзать беззащитный Туаль. К присутствию здесь Торварда, конунга фьяллей, риг Танруад с острова Кольд Телах не был готов. За три дня Торвард в двух сражениях разбил уладов, убил перед строем самого Танруада, а уцелевших отправил обратно, взяв с них слово к осени приготовить ему дань.
Осиротевшего Танруадова барда он оставил себе: к счастью, Хавган знал язык сэвейгов и по вечерам охотно рассказывал фьяллям предания Зеленых островов, хотя и не так складно, как это звучит по-уладски.
В этой песне о любви Ки Хиллаина к женщине из Иного Мира Торвард невольно видел сходство со своей судьбой. Похоже, напрасно он надеялся, что волей и силой можно преодолеть эту грань. Он разбил туманную стену, ворвался в Иной Мир и взял то, что ему было нужно, – но в руках его тень, ускользающий призрак… Еще Ки Хиллаин доказал, что любовь с женщиной Иного Мира не может быть прочной, если ты не уйдешь к ней и не подчинишься ей полностью, забыв все свое и самого себя. Этого он не мог и не хотел. А значит, им не судьба быть вместе.
Лучше уйти, чем оставаться,
Когда не встречаешь к себе любви![14]
Славная победа над Танруадом порадовала фьяллей и ободрила туалов, которые давно уже жили в страхе перед набегами. Единственной, кого она не затронула, была фрия Эрхина.
– Твоя удача вернулась к тебе, фрия! – радостно убеждала ее Даголин, получив первые известия о победе. – Твоя сила снова охраняет остров Туаль!
– Моя сила где-то под замком у Торварда конунга! – небрежно, со скрытой злостью ответила Эрхина. – Теперь вас охраняет его удача. И если она изменит, то я не буду виновата!
Прошел месяц, и теперь уже не осталось сомнений, что фрия «в ожидании». Священная Ночь Цветов, ночь брака Богини, не осталась без последствий. Торвард не в первый раз оказался в положении будущего отца, но теперь чувствовал неуверенность, а может ли поставить это себе в заслугу. Нет, никакой измены он не подозревал, но Эрхина так твердо верила, что отец будущего ребенка – Повелитель Тьмы, что Торвард не смел предъявлять права на него. Да уж, тут правда на ее стороне: как муж к ней тогда явился Рогатый Бог, а он, Торвард только одолжил тому свое тело. Не он был Рогатым Богом, а Рогатый Бог однажды был им. Грани земного и неземного миров соприкоснулись в одну из восьми священных ночей года и разошлись опять, и удерживать ускользающее иномирье – все равно что ловить руками волну. Все равно что пытаться жить в том мире, что отражается в воде под ногами.
Но не это ли он пытается делать с того самого дня, когда пожелал взять в жены валькирию с огненной горы? Ту, что стала его женой не в этом мире, а в высшем? Он, земной человек с головы до ног, пытался поймать руками даже не луну – а отражение луны. Не глупо ли?
И к чему это может привести?
– Если родится девочка, ты сможешь увезти Эрхину с Туаля, – сказала ему Дер Грейне. – Тогда девочка будет новой фрией, а Эрхина станет свободной. Свободной женщиной, как все. Если захочет, конечно.
– Но девочка будет к чему-то способна лет через пятнадцать!
– Нет, прямо сразу. Все нужное будут делать жрицы, Бресайнех, Торхильд, моя мать, Рифедда. Фрия просто должна быть. Должна быть на острове, понимаешь, фрия истинного происхождения.
– А если мальчик?
– То придется ждать девочку. У Эрхины Старшей вовсе не было дочерей, и наследницей она обзавелась только тогда, когда ее старший сын женился и у него появилась дочь.
– У меня до сих пор только мальчики рождались! – Торвард вздохнул, впервые не радуясь своей проверенной способности производить на свет будущих воинов. – Девчонки ни одной. То есть не знаю, может, их топили сразу, думали, что мне девчонок не надо, но мне до сих только мальчишек приносили.
– Или если дочь родится у меня. Она тоже сможет быть наследницей, ведь мы с Эрхиной равны. Гораздо лучше, когда у фрии рождается дочь от Повелителя Тьмы, чтобы стать ее наследницей, но не всегда Богиня распоряжается так.
Дер Грейне честно хотела ему помочь, насколько это было в ее власти. Она-то, в отличие от сестры, без ропота приняла выпавший жребий. Ее обручили с Аринлейвом, и теперь она каждый день приглашала его к себе. Изумленный и подавленный такой честью, Аринлейв не знал, о чем ему говорить с такой прекрасной и сведущей девой, но она брала беседу на себя и подолгу рассказывала ему всякие предания – стараясь, чтобы встречи с нею были для жениха «занятными и поучительными».
До появления ребенка оставалось больше полугода, и Торвард уже начинал маяться, не зная, как он эти полгода проживет. На Туале ему уже было скучно, в голову лезли мысли о доме, беспокойство об оставленном Фьялленланде. Его уже не забавляли причудливые сказания о приключениях юного Ки Хиллаина, и не раз он ловил себя на мысли, что гораздо охотнее, чем сладкоголосого Хавгана, он послушал бы пьяницу и сквернослова Улле, бранящего погоду, жену, плохой улов и бессовестного соседа Альрика Кривого, который вчера взял у него сеть, а вернул с вот такенной дырищей, хоть тысяча троллей пролезет!
И вся дружина разделяла его настроение.
– Ну, допустим, родится девочка! – не раз затевал с ним беседу Халльмунд. – Ну, допустим. Ты ее заберешь? Госпожу? В Аскефьорд? Да? А до тех пор что же, домой не поедем?
– Отстань ты, борода! – огрызался Торвард. – И без тебя тошно!
Увезти ее в Аскефьорд! Это было невозможно, и не только потому, что Эрхина не могла оставить остров. Торвард все сильнее подозревал, что и сам этого не хочет. Здесь, на Туале, она могла вытворять что угодно, но дома, во Фьялленланде, он не мог ей позволить вести себя как пленнице. Его жена должна любить и уважать его, быть ближе, вернее и преданнее кого бы то ни было. Воевать с собственной женой на глазах у домочадцев и дружины он считал бы позором. В Аскефьорде его все любили, и он стыдился привезти туда женщину, которая не желает на него смотреть.
Стараясь уйти от этих безрадостных мыслей, Торвард вспоминал, что он теперь здешний военный вождь, да и привычки брали свое. Не считая ежедневных упражнений дружины, он объезжал берега, проверял порядок оповещения, корабли и оружие местных жителей – делал то же, что и у себя дома. По много дней не бывая в Аблах-Бреге, он почти забывал об Эрхине, зато чуть ли не впервые в жизни стал скучать по матери. Кюна Хёрдис никогда не была нежнейшей матерью, но теперь Торвард убедился, что она истинно его любит. Он думал о ней с новым чувством какой-то дружелюбной нежности и теплого уважения, хотел быть рядом с ней.
И еще одно приходило ему на ум: невольно сравнивая судьбы Хёрдис и Эрхины, Торвард видел много общего. Брак его родителей тоже заключался без любви, ради взаимной необходимости, но оба союзника честно выполняли обязательства, уважали нужды друг друга и почти тридцать лет прожили в согласии. Торбранд конунг был слишком горд, чтобы попрекать свою жену, часть самого себя, происхождением или прошлым, а бывшая ведьма Медного Леса всю жизнь была преданна человеку, который вывел ее из пещеры великана, окружил почетом и довольством. И сыном, плодом своего союза, оба они гордились в равной мере.
Однажды, проезжая с дружиной по пустынному берегу, Торвард остановился на ночь в какой-то хижине, а утром обнаружил у себя под боком хозяйскую дочку. Н-да, что было, то было. «Ничего себе!» – только и подумал он. Нечто подобное с ним случалось множество раз, в самых разных местах. Но дело-то в том, что вчера вечером он напрочь забыл про свою прекрасную супругу, ждущую в Аблах-Бреге! Это означало, во-первых, что его безумная, во всех отношениях, любовь окончательно прошла. И самое время задать вопрос: ради чего, собственно, ему и дальше оставаться на Туале?
Выбравшись наружу, Торвард присел на скалу и стал глядеть на море. Дружина, ночевавшая на берегу, уже просыпалась, фьялли разводил костры, рыбак-хозяин тащил от лодки корзину с утренним уловом.
– Ну, вижу, ты пришел в себя, Торвард конунг! – раздался рядом с ним насмешливый, звонкий, звучный женский голос, и Торвард вздрогнул от неожиданности.
Этот голос он не мог не узнать, но его-то он никак не ожидал сейчас услышать.
Он обернулся. На выступе скалы, дальше от тропы, над самым морем стояла женщина – высокая, стройная, в черной кольчуге поверх белейших, как облака, одеяний, с густыми волнами кудрявых черных волос, и ярко-синие глаза сияли с прекрасного лица, как звезды.
– Регинлейв! – Торвард вскочил и бессознательно провел рукой по волосам. Это было единственное существо, перед которым конунг фьяллей вставал, как простой хирдман перед конунгом.
– Вижу, не ждал! – Валькирия рассмеялась. – Ты думал, что если уж ты нашел жену, то я больше не приду к тебе? Напрасно! Вижу, ты забыл про нее, – Регинлейв кивнула на рыбачий домик, – так отчего же мне не порадовать тебя приятной новостью?
– Какой еще новостью? – Почему-то радостных новостей Торвард от нее не ждал.
Регинлейв не ответила, внимательно осматривая его, точно искала перемены после долгой разлуки. С самого своего появления на свет наследник Торбранда и будущий конунг фьяллей рос у нее на глазах. Она, дух-покровитель рода, с сияющих высот Валхаллы наблюдала за ним со вниманием и надеждой, радовалась всем его успехам, оберегала его в битвах, когда-то даже любила его. И если бы эту любовь он ценил как должно, ему уже никогда не пришлось бы искать какую-либо земную жену. Но увы, для небесной любви он не годился, и Регинлейв убедилась в этом гораздо раньше Эрхины.
– Ах, Торвард конунг! – вдруг вздохнула Регинлейв, и на ее бодром, сияющем, как утренние облака, лице отразилось искреннее сожаление. – Если бы ты был чуть менее самоуверен и побольше слушал меня! Я ведь знаю все, что с тобой было и будет. Ты знатен родом, ты красив, отважен, доблестен, ты прославлен подвигами и прославишься еще больше. Каждая земная женщина мечтает о таком, как ты, но тебе не суждено легкой любви. Ты ищешь битву, потому что такова твоя природа. Сила бурлит в тебе и ищет выхода, и потому даже в любви ты невольно ищешь битву. Порядок и благополучие тебе скучны и пресны – ведь ты сын твоей матери! Как и у нее, цена твоей любви – позор и преступление. Ты – Сигурд, и ты найдешь равную себе, но твоя Брюнхильд будет проклинать тебя, желать тебе смерти, собирать на тебя войско. Ты сам вложишь нож в ее руку, сам приставишь острие к своей груди! Ты захочешь смерти из-за твоей любви! И я не знаю, не знаю, перейдешь ли ты эту бездну, найдешь ли ты в себе сил заплатить такую цену!
Торвард молчал. Эта маленькая скальная площадка над обрывом тоже была «огненной горой», где он услышал свою судьбу из уст валькирии. И то, что она говорила, звучало грозно, подавляюще. Проклятие, позор, преступление… Но… рядом с этими страшными словами стояло слово «любовь» – звонкое слово, далекое и светлое, как луч за облаками. Тебе не суждено легкой любви… Но это же гораздо лучше, чем если бы ему не было суждено никакой любви вовсе! Ты найдешь равную себе… Ты захочешь смерти из-за твоей любви… Значит, его нынешнее уныние над могилой страсти – еще не конец и пламя на вершине горы вновь загорится… Где-то на свете есть рука, в которую он сам вложит нож и приставит его к своей груди! Он будет любить эту руку, он уже ее любил, и это было счастьем!
Ему не нужна была красота невесты, не нужны были ее мудрость и власть – все то, чем Эрхина, как он раньше думал, привлекала его. Ему нужна была любовь, которая мерещилась в сияющих чертах богини-невесты. Но, утратив амулет, Эрхина утратила себя, а разве можно любить, не будучи собой? Сейчас она – его рабыня, а в любви рабынь он никогда не находил особого вкуса, какими бы знатными они ни были.
Регинлейв смотрела ему в лицо, ожидая, как он все это примет.
– Я отдам ей камень! – вслух сказал он. – Мне не нужна любовь рабыни. Даже если она погубит меня – лучше пусть меня, как Сигурда, погубит свободная и гордая женщина, чем…
Глаза Регинлейв вдруг погасли. Он решил совсем не то, что она хотела.
– До этих пор тебе еще надо дожить! – Она усмехнулась, и эта усмешка с неприятной внезапностью вдруг напомнила Торварду Эрхину. – А это будет не так-то просто. Бергвид Черная Шкура и его новый друг Эйрёд, конунг тиммеров, на полных парусах плывут к Аскефьорду, и я не думаю, что на уме у них поднесение тебе подарков и обеты вечной дружбы. И не знаю, успеешь ли ты туда раньше них. А если успеешь, то найдется ли у тебя хотя бы один корабль на каждые их два корабля.
Торвард переменился в лице. Он не сразу сумел повернуть свои мысли от любви к такому приземленному предмету, как оборона фьялленландских берегов. И в то же время ничего неожиданного она ему не сказала. Это его наказание за то, что занесся мечтами за облака и забыл про свои обязанности! Его не раз предупреждали насчет Бергвида! И вот он все же появился! Выскочил, как злобный дух из-под земли!
Никакая опасность для самого себя не наполнила бы Торварда таким ужасом, как мысль о беззащитном Аскефьорде, к которому приближается это мстительное чудовище. Ему страстно хотелось протянуть руки через море, подхватить весь Фьялленланд и спрятать за пазуху.
И при этом он ощущал и странное облегчение – ведь теперь он точно знал, что ему делать и где он нужен. Он мог больше не колебаться, не сомневаться, а мчаться домой – туда, где он действительно на месте!
– Хей! – Торвард обернулся к дружине и призывно махнул рукой. – Бросай всю эту дрянь, собираться! Возвращаемся домой! Иначе Бергвид Черная Шкура будет в Аскефьорде раньше нас!
Хирдманы бросали утренние дела и бежали к нему. Прыгая с уступа на уступ, Торвард спускался к площадке ночлега и уже не помнил ни о Регинлейв, ни об Эрхине. И тем более о том смутном сомнении, которое было у него мелькнуло: а вдруг это будет вовсе не Эрхина – та возлюбленная, в руку которой он сам вложит нож?
Теперь, когда все расчеты и знамения давали полную уверенность в успехе, Бергвид Черная Шкура рвался в бой и жаждал обрушиться на Фьялленланд грозою и громом. Но возле него были умные люди, которые сделали из рассказов Коля свои выводы. Умный Эйрёд конунг без труда нашел взаимопонимание с Вильбрандом из Хетберга и с Сигвидом Вороной.
– Нам нужно не разорять берега и не грабить прибрежные хижины! – втолковывали они втроем упрямому мстителю. – Все равно там много не возьмешь, только соленую селедку да старые шкуры. Наша главная цель – Аскефьорд. И даже точнее – золотое обручье кюны Хёрдис и тот волшебный камень, который у нее хранится. Ну, и все те сокровища, которые старый конунг и молодой награбили за морями и которые мы теперь, конечно, разделим по справедливости. А если фьялли будут знать о нас заранее, кюна убежит в Черные горы со всеми сокровищами. И мы ничего не получим!
– У нее же там целая крепость высотой в сто локтей!
– И целое войско бергбуров, которые повинуются одному ее слову!
– Нужно любой ценой не дать им убежать в горы со всем имуществом и скотом!
– А значит, они не должны знать о нашем приближении!
Их было трое против одного, и даже его собственная сестра их поддерживала, так что в конце концов Бергвиду пришлось смириться. Не очень-то ему хотелось осуществлять свою справедливую, полжизни вынашиваемую месть тайком, как ночной вор, но его убедили, что это для его же пользы. На север мимо Рауденланда корабли шли порознь, и предводители их называли себя другими именами, изобретая для любопытных раудов всякие ложные цели похода: торговать с уладами или вандрами, искать славы на Эриу, мстить кровным врагам с Козьих островов. Молодой Халльдор Змей, родич Эйрёда конунга, и вовсе выдумал: еду, мол, свататься к йомфру Гроа, родственнице Роллауга конунга!
Все эти цели вполне оправдывали наличие больших боевых кораблей с дружиной. Но у границ Фьялленланда осторожность пришлось усилить: вдоль берегов, рассказывая на стоянках те же «лживые саги», плыли только самые маленькие из кораблей. Большие, в том числе все корабли Бергвида и сам Эйрёд конунг, трое суток провели в открытом море, не приставая и вообще не показываясь в виду берегов. Бергвид принес жертвы Ньёрду, и владыка морей не тревожил их бурями в эти дни.
Перед Аскефьордом все корабли собрались вместе и к берегу приблизились после заката. Многие, особенно тиммеры, возмущались тем, что их вынуждают нападать ночью и тем навлекать на себя позор, но Эйрёд конунг успокаивал их: ведь их врагом сейчас выступают не простые люди, а колдуны и бергбуры. За прошедшие годы молва превратила кюну Хёрдис в настоящую великаншу, и тиммеры, да и квитты тоже, ожидали увидеть на ее месте чудовище в два человеческих роста, с головой как бочка и пастью как котел.
Миновала полночь, тьма постепенно стала рассеиваться. Переждав самое глухое время, когда в темноте нельзя отличить сушу от воды, корабли один за другим, как вереница голодных драконов, обогнули Дозорный мыс и стали входить во фьорд. Словно черные тени, они бесшумно, на веслах, шли по тихой воде, где изредка поблескивали лунные блики.
У причалов Бергелюнга и Висячей Скалы оставалось по несколько кораблей: Эйрёд конунг настоял, что начинать битву все должны одновременно, по данному знаку. Бергвид на своем «Черном Быке», в сопровождении пяти или шести квиттингских кораблей, шел к Конунгову причалу.
До рассвета оставалось совсем недолго, когда наконец впереди появилась широкая песчаная площадка, обрамленная поодаль высокими старыми соснами. И квиттам, и самому Бергвиду казалось, что под покровом ночи они миновали грань Иного Мира и заплыли в сагу. Сколько лет Аскефьорд означал для них гнездо драконов, источник зла, черную пропасть, откуда приходят грозы и где пожирается все то лучшее, чего Квиттинг лишался все эти тридцать лет.
В их воображении это был не то Асгард, не то Нифльхель, но на деле это легендарное место оказалось не похоже ни на то, ни на другое. Обычные постройки, то усадьбы за земляными стенами, то рыбацкие хижины с соломенной или дерновой крышей, полоски огородов с рядками для прополки, маленькие полевые наделы, сараи и лодки у воды, рыбные сушилки с сотнями желтоватых тушек на ветру, каменистые выпасы – все как везде!
«Черный Бык» коснулся днищем песка, и Бергвид наконец-то взмахнул рукой. До главной цели всей его жизни оставался только один шаг. У него кружилась голова от предвкушения близкого торжества и притом от ощущения конца жизни: вот-вот он отомстит, и тогда жить дальше будет незачем и невозможно!
Он спрыгнул с борта, но сам не верил, что ноги его стоят на песке Аскефьорда, что сапоги его омывает та самая вода, в которую фьялли все эти тридцать лет сталкивали боевые корабли, чтобы идти разорять его родину. В руках его были щит и копье, но он не ощущал их тяжести. Со всех кораблей вокруг, впереди и позади, на всей протяженности фьорда звучали вразнобой боевые рога, и рев сотни драконов гулко отдавался в каменных стенах над водой. Даже один корабль, с пением рога проходя по фьорду, давал знать о себе сразу всем; что же вышло теперь, когда заревела в ночной тишине сразу сотня рогов! Сама богиня Бат издала свой ужасающий вопль над Аскефьордом, песнь смерти многих и многих.
Вооруженные квитты и тиммеры прыгали в воду со всех кораблей, выбирались на берег и бежали к домам, а навстречу им выскакивали полуодетые или даже вовсе не одетые фьялли, наспех подхватив то оружие, что попалось под руку. Все ждали увидеть перед собой туалов, и внезапное появление совсем другого врага, нежданного, непредсказанного, но такого многочисленного и яростного, поначалу многих заставило растеряться. Сопротивление хижин и мелких хуторов было подавлено почти мгновенно: тех из хозяев, кто не погиб сразу, разоружали и запирали в сараях и хлевах вместе с женщинами и детьми.
С большими усадьбами у захватчиков получалось не так гладко. И Бергелюнг, и Висячая Скала, и сам Аскегорд, хоть и оторванные от самого сладкого предутреннего сна, показали себя пристанищами истинных воинов. Несмотря на то что многие ушли с Торвардом конунгом на Туаль, в каждой из больших усадеб оставалось еще по сотне мужчин, способных держать оружие.
Братья Хродмаринги вывели почти две сотни, спешно собрав, в придачу к собственной дружине, всех жителей окрестных домов и усадеб за Аскегордом, куда нападавшие еще не добрались. Когда три или четыре тиммерских корабля приблизились к причалу Бьёрндалена, с прибрежных скал на них внезапно обрушился целый дождь факелов и тонких глиняных горшков, набитых просмоленной берестой и соломой. Часть из них угодила в воду или отскочила от щитов, но многие разбились на кораблях и мгновенно загорелись. Еще не подойдя к берегу, тиммеры были вынуждены тушить пожар на кораблях, чтобы не угодить в глубокую воду в полном вооружении.
Но и высадиться на берег было нелегко: пока они с криками и лихорадочной суетой пытались сбить или залить огонь, черпая за бортом ведрами и даже шлемами, в них, освещенных этим самым пламенем, с береговых скал летели сотни стрел и копий. Едва тиммеры успевали погасить один огонь, как рядом в дыму с грохотом разбивался новый пылающий горшок и все начиналось сначала. Кашляя, задыхаясь, ничего не видя в дыму, тиммеры суетились, сталкивались, мешали друг другу, роняли и теряли оружие; корабли качались на волнах перед самым причалом, и тиммеры, занятые огнем, не могли даже как следует отвечать на выстрелы.
Сам Эйрёд конунг взял на себя вершину фьорда, показав этим, как велика его жажда мести. Бергвид в своей заносчивости решил, что «старик» хочет оттянуть свое вступление в битву, но на деле для этого решения требовались храбрость и готовность взять на себя самое трудное, достойные истинного героя. Ведь в вершине фьорда жил не кто-нибудь, а Эрнольв ярл, Эрнольв Одноглазый, ближайший родич Торварда конунга, наиболее опытный и прославленный боец Аскефьорда.