В эту-то дверь адвокат и вышел на сей раз, отворив и затворив её с величайшей осторожностью.
Оказавшись на улице, он несколько мгновений постоял, как бы решая, куда направиться. Затем медленно двинулся в сторону вокзала Сен-Лазар и тут увидел свободный фиакр. Ноэль сделал извозчику знак, и тот, придержав лошадь, подогнал экипаж к тротуару.
— На улицу Фобур-Монмартр, угол Провансальской, — приказал адвокат, влезая, — да поживей!
Добравшись до места, он вылез и расплатился с извозчиком. Когда тот отъехал достаточно далеко, Ноэль пошёл по Провансальской улице и, пройдя шагов сто, позвонил в один из самых красивых домов.
Дверь тотчас же отворилась.
Когда Ноэль проходил мимо каморки привратника, тот поздоровался с гостем почтительно, покровительственно и дружелюбно в одно и то же время; так парижские привратники здороваются лишь с теми жильцами, которые им по душе, людьми великодушными и щедрыми.
Поднявшись на третий этаж, адвокат остановился, достал из кармана ключ и вошёл, словно к себе домой, в среднюю квартиру.
Хотя ключ в замке повернулся почти беззвучно, этого оказалось достаточно, чтобы навстречу Ноэлю выбежала горничная: довольно молодая, довольно хорошенькая, с дерзким взглядом.
— Ах, это вы, сударь! — воскликнула она.
Восклицание было как раз той громкости, какая необходима, чтобы его услышали в глубине квартиры и восприняли как предупреждение. С таким же успехом горничная могла просто крикнуть: «Берегись!» Ноэль, казалось, не обратил на это внимания.
— Хозяйка дома? — спросил он.
— Да, сударь, и очень на вас сердита. Сегодня утром она хотела послать за вами, а недавно собиралась сама к вам поехать. Насилу я отговорила её не нарушать ваши указания.
— Это хорошо, — сказал адвокат.
— Хозяйка в курительной, — продолжала горничная. — Я готовлю ей чай. Может, вы тоже выпьете?
— Да, — ответил Ноэль. — Посветите мне, Шарлотта.
Он прошёл через великолепную столовую, сверкающую позолотой гостиную в стиле Людовика XIV и оказался в курительной.
В этой просторной комнате был очень высокий потолок. Казалось, она находится за тысячи миль от Парижа, во владениях какого-нибудь богатого подданного Поднебесной империи. Мебель, ковры, картины, обои — все здесь было явно привезено прямо из Гонконга или Шанхая.
Стены и двери были задрапированы расписным шёлком. На сценках, изображённых киноварью, перед зрителями проходила вся Срединная империя: пузатые мандарины среди фонариков, одурманенные опиумом учёные, спящие под зонтами, девушки, стыдливо опустившие взгляд на свои туго перебинтованные ноги.
Цветы и плоды на ковре — секрет изготовления таких ковров в Европе неизвестен — были вытканы с искусством, которое обмануло бы и пчелу. На шёлковой драпировке потолка какой-то великий китайский художник нарисовал на лазурном фоне фантастических птиц с распростёртыми золотыми и пурпурными крыльями. Драпировка удерживалась лаковыми рейками, изысканно инкрустированными перламутром; такие же рейки украшали углы комнаты.
Подле одной стены стояли два причудливых сундука. Все помещение было заставлено мебелью самых прихотливых очертаний, столиками с фарфором, шкафчиками из драгоценных пород дерева.
Были там и этажерки, купленные у Лин-Ци в городе художников Сучжоу, множество редких и дорогих безделушек — от палочек из слоновой кости, что заменяют китайцам наши вилки, до фарфоровых чашек тоньше мыльных пузырей, чудес династии Цин[3].
Посередине комнаты стоял широкий и низкий диван с грудой подушек, обтянутых тою же тканью, что и стены. Окно было огромно, словно витрина магазина, с двойными открывающимися рамами. Пространство между рамами с метр шириной было уставлено редкостными цветами. Вместо камина комната была снабжена отдушниками, расположенными таким образом, чтобы поддерживать температуру, необходимую для выведения шелковичных червей, вполне гармонировавшую с обстановкой.
Когда Ноэль вошёл, молодая женщина, свернувшись клубком на диване, курила сигарку. Несмотря на тропическую жару, она была закутана в кашемировую шаль.
Она была невысока ростом, но ведь только миниатюрные женщины могут обладать всеми совершенствами. Женщины, рост которых выше среднего, — просто ошибка природы. Как бы красивы они ни были, у них всегда найдётся какой-нибудь изъян, словно в творении скульптора, пусть даже талантливого, но впервые взявшегося за слишком большое изваяние.
Да, ростом она была невелика, однако её шея, плечи и руки поражали плавностью линий. Пальцы её с розовыми ногтями напоминали драгоценные вещицы, за которыми тщательно ухаживают. Ноги в шёлковых, похожих на паутинку, чулках были само совершенство. При взгляде на них вспоминались не ножки сказочной Золушки в хрустальных башмачках, но вполне живые, вполне осязаемые ножки банкирши, любившей, чтобы её почитатели заказывали с них копии из мрамора, гипса или бронзы.
Женщину нельзя было назвать красивой, ни даже хорошенькой, однако лицо её принадлежало к тем, что поражают, словно удар грома, и никогда не забываются. Лоб у неё был чуть выше, чем нужно, рот чуть великоват, хотя губы пленяли своею свежестью. Брови, казалось, были нарисованы китайской тушью, но художник, пожалуй, слишком нажимал на кисточку: когда она забывала за собой следить, они придавали ей суровый вид. Зато лицо у неё было великолепного светло-золотистого цвета, чёрные бархатные глаза обладали необычайной магнетической силой, зубы сияли перламутровой белизной, а в удивительно густых чёрных волосах, тонких и волнистых, мерцали голубоватые отблески.
Увидев Ноэля, откинувшего шёлковую портьеру, женщина опёрлась на локоть и приподнялась.
— Наконец-то, — произнесла она недовольным тоном. — Вы очень кстати.
Адвокату стало душно в африканской атмосфере курительной комнаты.
— Какая жара! — сказал он. — Здесь можно задохнуться.
— Вы находите? — отозвалась женщина. — А я вот стучу зубами. Мне так плохо. Ожидание невыносимо для меня, я места себе не нахожу, а вы заставляете себя ждать со вчерашнего дня.
— Но я никак не мог прийти, просто никак! — объяснил Ноэль.
— Вам же прекрасно известно, — продолжала дама, — что сегодня подошли сроки платежей и что платить мне нужно много. Набежали поставщики, а у меня за душой ни гроша. Принесли счёт от каретника — денег нет. Этот мошенник Клержо, которому я задолжала три тысячи франков, устроил мне ужасный скандал. Как это все неприятно!
Ноэль понурил голову, словно школьник, которому учитель выговаривает за невыученный урок.
— Но ведь задержка-то всего на один день, — пробормотал он.
— По-вашему, это пустяки? — отозвалась молодая женщина. — Уважающий себя человек, друг мой, может позволить опротестовать свои вексель, но никогда — вексель своей любовницы. Да за кого вы меня считаете? Неужели вам не известно, что моё положение в обществе зависит прежде всего от денег? Стоит мне не заплатить по векселям — и все, конец.
— Жюльетта, дорогая, — ласково начал адвокат.
Она резко его прервала:
— Ну, разумеется: «Жюльетта, дорогая, обожаемая». Пока вы здесь, все очаровательно, но только выйдете за порог, вас не дозовешься. Наверное, и не вспомните даже, что есть такая Жюльетта…
— Это несправедливо! — возразил Ноэль. — Вы же знаете, я постоянно думаю о вас, я тысячу раз вам это доказывал. А сейчас докажу снова.
Он достал из кармана пакетик, взятый им из стола, развернул его и показал прелестную бархатную коробочку.
— Это браслет, что так понравился вам неделю назад на витрине у Бограна.
Мадам Жюльетта, не поднимаясь, протянула руку за коробочкой, открыла её небрежно и безразлично, взглянула на браслет и неопределённо хмыкнула.
— Тот самый? — спросил Ноэль.
— Да, но у торговца он нравился мне гораздо больше.
Она закрыла коробочку и бросила её на столик.
— Не везёт мне сегодня, — проговорил адвокат с досадой.
— А что?
— Я вижу, браслет вам не по душе.
— Ну почему же? Он прелестен. И кроме того, он довершает вторую дюжину.
Теперь в свою очередь хмыкнул Ноэль. Жюльетта промолчала, и он добавил:
— Что-то не верится, чтобы вы были ему рады.
— Вот оно что! — воскликнула дама. — Вам кажется, что я недостаточно жарко выражаю свою признательность. Вы принесли мне подарок и считаете, что я тут же должна отплатить сполна: наполнить дом радостными криками, прыгнуть к вам на колени, называя вас щедрым и великодушным повелителем.
Ноэль не смог сдержать нетерпеливого жеста, который не ускользнул от Жюльетты и привёл её в полный восторг.
— Этого будет достаточно? — продолжала она. — Или вы хотите, чтобы я позвала Шарлотту и похвасталась ей этим замечательным браслетом, памятником вашему благородству? А может, нужно пригласить привратника и кухарку, чтобы сказать им, как я счастлива, имея столь щедрого любовника?
Адвокат пожал плечами с видом философа, который не обращает внимания на проказы ребёнка.
— К чему эти язвительные шутки? — произнёс он. — Если вы и в самом деле обижены на меня за что-то, скажите прямо.
— Ладно же, будем говорить прямо, — ответила Жюльетта. — Вот что я хочу вам сказать: лучше бы вы забыли об этом браслете и принесли мне вчера вечером или сегодня утром восемь тысяч франков, которые мне так необходимы.
— Я не мог прийти.
— Значит, надо было прислать: посыльные на улицах ещё не перевелись.
Оказавшись на улице, он несколько мгновений постоял, как бы решая, куда направиться. Затем медленно двинулся в сторону вокзала Сен-Лазар и тут увидел свободный фиакр. Ноэль сделал извозчику знак, и тот, придержав лошадь, подогнал экипаж к тротуару.
— На улицу Фобур-Монмартр, угол Провансальской, — приказал адвокат, влезая, — да поживей!
Добравшись до места, он вылез и расплатился с извозчиком. Когда тот отъехал достаточно далеко, Ноэль пошёл по Провансальской улице и, пройдя шагов сто, позвонил в один из самых красивых домов.
Дверь тотчас же отворилась.
Когда Ноэль проходил мимо каморки привратника, тот поздоровался с гостем почтительно, покровительственно и дружелюбно в одно и то же время; так парижские привратники здороваются лишь с теми жильцами, которые им по душе, людьми великодушными и щедрыми.
Поднявшись на третий этаж, адвокат остановился, достал из кармана ключ и вошёл, словно к себе домой, в среднюю квартиру.
Хотя ключ в замке повернулся почти беззвучно, этого оказалось достаточно, чтобы навстречу Ноэлю выбежала горничная: довольно молодая, довольно хорошенькая, с дерзким взглядом.
— Ах, это вы, сударь! — воскликнула она.
Восклицание было как раз той громкости, какая необходима, чтобы его услышали в глубине квартиры и восприняли как предупреждение. С таким же успехом горничная могла просто крикнуть: «Берегись!» Ноэль, казалось, не обратил на это внимания.
— Хозяйка дома? — спросил он.
— Да, сударь, и очень на вас сердита. Сегодня утром она хотела послать за вами, а недавно собиралась сама к вам поехать. Насилу я отговорила её не нарушать ваши указания.
— Это хорошо, — сказал адвокат.
— Хозяйка в курительной, — продолжала горничная. — Я готовлю ей чай. Может, вы тоже выпьете?
— Да, — ответил Ноэль. — Посветите мне, Шарлотта.
Он прошёл через великолепную столовую, сверкающую позолотой гостиную в стиле Людовика XIV и оказался в курительной.
В этой просторной комнате был очень высокий потолок. Казалось, она находится за тысячи миль от Парижа, во владениях какого-нибудь богатого подданного Поднебесной империи. Мебель, ковры, картины, обои — все здесь было явно привезено прямо из Гонконга или Шанхая.
Стены и двери были задрапированы расписным шёлком. На сценках, изображённых киноварью, перед зрителями проходила вся Срединная империя: пузатые мандарины среди фонариков, одурманенные опиумом учёные, спящие под зонтами, девушки, стыдливо опустившие взгляд на свои туго перебинтованные ноги.
Цветы и плоды на ковре — секрет изготовления таких ковров в Европе неизвестен — были вытканы с искусством, которое обмануло бы и пчелу. На шёлковой драпировке потолка какой-то великий китайский художник нарисовал на лазурном фоне фантастических птиц с распростёртыми золотыми и пурпурными крыльями. Драпировка удерживалась лаковыми рейками, изысканно инкрустированными перламутром; такие же рейки украшали углы комнаты.
Подле одной стены стояли два причудливых сундука. Все помещение было заставлено мебелью самых прихотливых очертаний, столиками с фарфором, шкафчиками из драгоценных пород дерева.
Были там и этажерки, купленные у Лин-Ци в городе художников Сучжоу, множество редких и дорогих безделушек — от палочек из слоновой кости, что заменяют китайцам наши вилки, до фарфоровых чашек тоньше мыльных пузырей, чудес династии Цин[3].
Посередине комнаты стоял широкий и низкий диван с грудой подушек, обтянутых тою же тканью, что и стены. Окно было огромно, словно витрина магазина, с двойными открывающимися рамами. Пространство между рамами с метр шириной было уставлено редкостными цветами. Вместо камина комната была снабжена отдушниками, расположенными таким образом, чтобы поддерживать температуру, необходимую для выведения шелковичных червей, вполне гармонировавшую с обстановкой.
Когда Ноэль вошёл, молодая женщина, свернувшись клубком на диване, курила сигарку. Несмотря на тропическую жару, она была закутана в кашемировую шаль.
Она была невысока ростом, но ведь только миниатюрные женщины могут обладать всеми совершенствами. Женщины, рост которых выше среднего, — просто ошибка природы. Как бы красивы они ни были, у них всегда найдётся какой-нибудь изъян, словно в творении скульптора, пусть даже талантливого, но впервые взявшегося за слишком большое изваяние.
Да, ростом она была невелика, однако её шея, плечи и руки поражали плавностью линий. Пальцы её с розовыми ногтями напоминали драгоценные вещицы, за которыми тщательно ухаживают. Ноги в шёлковых, похожих на паутинку, чулках были само совершенство. При взгляде на них вспоминались не ножки сказочной Золушки в хрустальных башмачках, но вполне живые, вполне осязаемые ножки банкирши, любившей, чтобы её почитатели заказывали с них копии из мрамора, гипса или бронзы.
Женщину нельзя было назвать красивой, ни даже хорошенькой, однако лицо её принадлежало к тем, что поражают, словно удар грома, и никогда не забываются. Лоб у неё был чуть выше, чем нужно, рот чуть великоват, хотя губы пленяли своею свежестью. Брови, казалось, были нарисованы китайской тушью, но художник, пожалуй, слишком нажимал на кисточку: когда она забывала за собой следить, они придавали ей суровый вид. Зато лицо у неё было великолепного светло-золотистого цвета, чёрные бархатные глаза обладали необычайной магнетической силой, зубы сияли перламутровой белизной, а в удивительно густых чёрных волосах, тонких и волнистых, мерцали голубоватые отблески.
Увидев Ноэля, откинувшего шёлковую портьеру, женщина опёрлась на локоть и приподнялась.
— Наконец-то, — произнесла она недовольным тоном. — Вы очень кстати.
Адвокату стало душно в африканской атмосфере курительной комнаты.
— Какая жара! — сказал он. — Здесь можно задохнуться.
— Вы находите? — отозвалась женщина. — А я вот стучу зубами. Мне так плохо. Ожидание невыносимо для меня, я места себе не нахожу, а вы заставляете себя ждать со вчерашнего дня.
— Но я никак не мог прийти, просто никак! — объяснил Ноэль.
— Вам же прекрасно известно, — продолжала дама, — что сегодня подошли сроки платежей и что платить мне нужно много. Набежали поставщики, а у меня за душой ни гроша. Принесли счёт от каретника — денег нет. Этот мошенник Клержо, которому я задолжала три тысячи франков, устроил мне ужасный скандал. Как это все неприятно!
Ноэль понурил голову, словно школьник, которому учитель выговаривает за невыученный урок.
— Но ведь задержка-то всего на один день, — пробормотал он.
— По-вашему, это пустяки? — отозвалась молодая женщина. — Уважающий себя человек, друг мой, может позволить опротестовать свои вексель, но никогда — вексель своей любовницы. Да за кого вы меня считаете? Неужели вам не известно, что моё положение в обществе зависит прежде всего от денег? Стоит мне не заплатить по векселям — и все, конец.
— Жюльетта, дорогая, — ласково начал адвокат.
Она резко его прервала:
— Ну, разумеется: «Жюльетта, дорогая, обожаемая». Пока вы здесь, все очаровательно, но только выйдете за порог, вас не дозовешься. Наверное, и не вспомните даже, что есть такая Жюльетта…
— Это несправедливо! — возразил Ноэль. — Вы же знаете, я постоянно думаю о вас, я тысячу раз вам это доказывал. А сейчас докажу снова.
Он достал из кармана пакетик, взятый им из стола, развернул его и показал прелестную бархатную коробочку.
— Это браслет, что так понравился вам неделю назад на витрине у Бограна.
Мадам Жюльетта, не поднимаясь, протянула руку за коробочкой, открыла её небрежно и безразлично, взглянула на браслет и неопределённо хмыкнула.
— Тот самый? — спросил Ноэль.
— Да, но у торговца он нравился мне гораздо больше.
Она закрыла коробочку и бросила её на столик.
— Не везёт мне сегодня, — проговорил адвокат с досадой.
— А что?
— Я вижу, браслет вам не по душе.
— Ну почему же? Он прелестен. И кроме того, он довершает вторую дюжину.
Теперь в свою очередь хмыкнул Ноэль. Жюльетта промолчала, и он добавил:
— Что-то не верится, чтобы вы были ему рады.
— Вот оно что! — воскликнула дама. — Вам кажется, что я недостаточно жарко выражаю свою признательность. Вы принесли мне подарок и считаете, что я тут же должна отплатить сполна: наполнить дом радостными криками, прыгнуть к вам на колени, называя вас щедрым и великодушным повелителем.
Ноэль не смог сдержать нетерпеливого жеста, который не ускользнул от Жюльетты и привёл её в полный восторг.
— Этого будет достаточно? — продолжала она. — Или вы хотите, чтобы я позвала Шарлотту и похвасталась ей этим замечательным браслетом, памятником вашему благородству? А может, нужно пригласить привратника и кухарку, чтобы сказать им, как я счастлива, имея столь щедрого любовника?
Адвокат пожал плечами с видом философа, который не обращает внимания на проказы ребёнка.
— К чему эти язвительные шутки? — произнёс он. — Если вы и в самом деле обижены на меня за что-то, скажите прямо.
— Ладно же, будем говорить прямо, — ответила Жюльетта. — Вот что я хочу вам сказать: лучше бы вы забыли об этом браслете и принесли мне вчера вечером или сегодня утром восемь тысяч франков, которые мне так необходимы.
— Я не мог прийти.
— Значит, надо было прислать: посыльные на улицах ещё не перевелись.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента