— Что ж, — невозмутимо говорю я. — Тогда оставьте меня наедине с вашим компом часика этак на два… Не бойтесь, не сломаю. В прошлой жизни мне приходилось иметь дело и с более сложной техникой… Вундеркинд не осмеливается возражать.
   Он с готовностью уступает мне свой сомнительный стул и щелкает клавишами, выводя на экран длинный список, в котором каждая фамилия обозначена гиперссылкой на персональный файл.
   Перед уходом Лабецкий все-таки смягчается: — Я позабочусь, чтобы ужин для вас сегодня оставили в столовой. В виде исключения…

Часть III. ВЗРОСЛЫЙ ДОМ

   Душа моя, ну что я должен сделать, Чтоб ты скоропостижно умерла?
Слан Этенко

Глава 1. В КАРЛИКОВЫХ ГОСУДАРСТВАХ ЖИВУТ НЕ КАРЛИКИ

   Единственное место, где человек, постоянно обитающий среди множества людей, может почувствовать себя в полном одиночестве, — это туалет с прочной задвижкой. Правда, не все это ценят. Обычно все стремятся как можно быстрее сделать свое дело и покинуть кафельную кабинку размером метр на полтора, где так уютно журчит вода в неисправном сливном | бачке и где никто не мешает предаваться философским размышлениям о смысле жизни (а вернее, о его отсутствии), о тщетности обывательских устремлений к благополучной сытости и о мимолетности всех наслаждений, в том числе и самыми изысканными деликатесами…
   Для меня же подобное уединение представляет особую ценность. Тут я могу свободно подводить промежуточные итоги выполнения задания. К сожалению, я не могу себе позволить роскошь пользоваться записными книжками или комп-нотом, так что приходится их заменять рулоном туалетной бумаги марки «Идеал». Этот писчий материал слишком мягкий, поэтому я вынужден складывать его в несколько раз и применять очень жирный карандаш, чтобы грифель не протыкал бумажные листки. Будь я в прошлом настоящим спецагентом, я бы, конечно, выполнял все логические операции в уме, но за время работы в Инвестигации у меня сложилась скверная привычка стимулировать свою мыслительную деятельность каракулями на бумаге—в принципе, абсолютно ненужными.
   Сейчас, восседая на жестком стульчаке, я пытаюсь очертить круг лиц, которых можно и должно подозревать в качестве кандидатов на роль Дюпона. Перебираю в памяти тех обитателей интерната, которые успели привлечь мое внимание.
   Две недели — небольшой срок, чтобы тесно познакомиться более чем с сотней экс-покойников и тем более чтобы испытать на прочность их выдумки о себе.
   Тем не менее большинство из объектов проверки я отбросил чуть ли не с первых же минут разговора с ними. Слишком очевидным было отсутствие у них всякой настороженности и интереса по отношению ко мне. Дюпон вряд ли вел бы себя так. Во всяком случае, именно на это я рассчитывал.
   Кое-кого пришлось проверять дополнительно. Как самому, так и с помощью Астратова, связь с которым я поддерживал, пользуясь коммуникатором Лабецкого.
   Все эти люди в конечном счете тоже оказались вне подозрений.
   И теперь на серой, рыхлой бумаге я выписываю .столбиком фамилии тех, кто числился у меня на особом счету.
   Эти люди — моя последняя надежда. А может, и надежда всего человечества. Если Дюпона среди них нет, то, значит, всевышний, если он существует, затаил большой зуб на нас, смертных, решив не содействовать нашим поискам.
   Конечно, остается еще чахоточная надежда на то, что злодей, решивший казнить всю планету, обнаружится среди тех восьмисот детишек, до которых еще не добрались реинкарнаторы, но с каждым днем в это верится все меньше.
   Какой-то просчет имеется в этой фантастической затее с оживлением душ, раз гигантская работа многих тысяч человек обещает пойти насмарку.
   И опять, как и до приезда во Взрослый Дом, мне кажется, что я близок к разгадке нашей неудачи, но озарение, подобное тому, которое известно по историческим анекдотам из жизни Архимеда и Ньютона, ко мне не приходит.
   Эх, был бы сейчас здесь Слегин!.. Вдвоем мы быстрее бы разобрались, кто есть кто. Но Булат — далеко.
   У него свой участок работы. Астратов поручил ему вновь пройтись по списку тех, кого реинкарнаторы уже обработали и кто не проявил себя «невозвращенцем». Уж не знаю, как именно Булат собирается это делать. Это его забота.
   А меня засунули в самую гущу муравейника. Ладно, хватит терять время на нытье, пора и делом заняться.
   Итак, что мы имеем на сегодня? А вернее — кого, как ни цинично это звучит…
   Номер первый — человек по фамилии Бельтюков. Михаил Андреевич, 52 года. Бывший предприниматель — во всяком случае, так он утверждает. Правда, что именно он предпринимал — история до сих пор Умалчивает, а сам Бельтюков отделывается лишь туманными намеками. Если дать волю фантазии, то можно предположить, что все его предпринимательство сводилось к скупке на просторах необъятной нашей
   Родины лома цветных и редких металлов с последующей продажей его за рубеж, где такое сырье пользуется большим спросом. У кого фантазии еще больше, может допустить и версию, что металлы в деятельности Бельтюкова действительно имели место, но в виде не лома и не отходов производства, а вполне пригодных к эксплуатации систем вооружения, завалявшихся на армейских складах после Разоружения… Впрочем, даже всей мощи астратовской службы пока не хватило, чтобы подтвердить либо опровергнуть эту версию. Подозрительны и обстоятельства гибели торговца «редкими металлами»: будто бы завистливые конкуренты, которым он встал поперек горла, в один прекрасный день подложили ему на пути следования мощный противотанковый фугас и благополучно его рванули в тот момент, когда коммерсант мчался на своем «внедорожнике» на свидание к любовнице, да так, что ни следов, ни свидетелей этого теракта не осталось. По крайней мере, в сводках ОБЕЗа…
   Но все это — дела прошлые, хотя, согласитесь, странно, что жертве взрыва известно, каким взрывным устройством ее отправили на тот свет, и что преуспевающий бизнесмен в тот день мог отказаться от услуг личных охранников, кои у него наверняка имелись.
   Я же взял Бельтюкова на заметку еще по двум причинам.
   Во-первых, именно он с необъяснимым любопытством допытывался у меня, не плавал ли я вместе с ним в круизе по одному далекому и экзотическому морю, поскольку кого-то я, мол, ему очень напоминаю.
   Во-вторых, в момент нашего знакомства я представился Бельтюкову на правах более молодого, по «легенде», человека, чем он сам, как «Витя». Но именно он через пару часов, представляя меня своим партнерам по преферансу — а почти весь день напролет эта теплая компания только тем и занималась, что расписывала «пулечку», устроившись за дощатым столом в тени большого дуба рядом со столовой, — почему-то назвал меня именно Виталием, а не Виктором… Случайность? Или сработала ассоциация: раз Цвылев — то обязательно Виталий? Или бывший бизнесмен успел навести обо мне справки — а раз так, то, значит, моя персона вызвала у него интерес?.. Идем дальше.
   …В первый же день на меня налетела белобрысая девчонка, да так стремительно и агрессивно, словно собиралась отхлестать меня по физиономии за неведомую провинность.
   «Твоя фамилия — Цвылев? — спросила она, задыхаясь, без всяких вступлений. — Цвылев, да?»
   «Ну, допустим, — хмуро процедил сквозь зубы я в соответствии со своей ролью, хотя сердце мое, признаться, провалилось до самых пяток: неужели все так быстро решилось? — И что дальше?»
   «А зовут тебя как? — не отставала она, приплясывая на месте от нетерпения. — Виталием?»
   Тут я уже пришел в себя и позволил себе подпустить в голос немного холода:
   «Для кого — Виталий, дорогуша, а для кого — Виталий Игоревич!»
   Белобрысая тут же сникла, словно ее действительно ' окатили ледяной водой.
   «Извините, — тихо сказала она, отвернувшись, — но я подумала…»
   Она дернулась, явно собираясь оставить меня наедине с моими подозрениями, но я успел схватить ее за костлявое плечико.
   «А в чем дело, красавица? — все тем же тягучим до отвращения голосом осведомился я. — Неужели мы с вами встречались в прошлой жизни? Миль пардон, но даже если так, то согласитесь: тогда вы наверняка выглядели иначе…»
   «Дурак! — выпалила она. — И еще — пошляк!..» После чего, сердито фыркнув на прощание, удалилась восвояси.
   Лишь на следующий день мне удалось разузнать историю этой «девчонки». Вернее, девушки, которая теперь владела ее обликом. Звали ее Анна. Пять лет назад, в возрасте двадцати лет, она вышла замуж за некоего Виталия Цвылева — но не за «моего», а совсем за другого. Свадьбу отмечали по-русски: шумно и весело. В разгар веселья один из так называемых «свадебных спонсоров» — не то дядя, не то двоюродный брат жениха — предложил молодоженам прокатиться с ветерком по окрестностям на его «Панде» последней модели. Дело было в пригороде, где вечером движение на дорогах было равно нулю, и Анна с Виталием согласились.
   Автопрогулка длилась ровно две минуты. До первого крутого поворота, где подвыпивший владелец машины не справился с управлением, и роскошная иномарка сиганула вниз с крутого обрыва. По иронии судьбы, водитель и машина отделались повреждениями разной степени тяжести. А счастливая парочка погибла: Виталий — мгновенно, а Анна — чуть позже, по дороге в больницу… Когда Анну вернули к жизни, она вначале не хотела жить. Но потом, когда ее доставили во Взрослый Дом, где она узнала, что все воскрешенные погибли в один день с нею, у нее появилась робкая надежда: а может, однажды сюда привезут и ее Виталия? И, едва в Доме появлялся новичок под таким именем, мчалась «на опознание» с бешено стучащим сердцем: а вдруг это ее несостоявшийся муж?..
   История была трогательной, как сказка. И вроде бы опровергала возможные подозрения со стороны ОБЕЗа. Однако я все же внес Анну Цвылеву в свой черный список.
   Потому что хотя Анна ко мне больше ни разу так и не подошла, но я частенько замечал ее поблизости от себя. Неизвестно почему ее постоянно тянуло ко мне. и взгляды, которые она бросала на меня то и дело, были какими-то уж слишком пристальными. Лет этак через десять я еще мог бы предположить, что она влюбилась в Сашу Королева с первого взгляда, но для пятилетнего возраста такой интерес к моей личности был непонятным…
   Следующий — некто Горовой (Мостовой? уж слишком окончания похожи!) Андрей, отчество отсутствует ввиду стойкого неупотребления… Журналист, в свое время прославившийся скандальными разоблачениями отечественных казнокрадов. Носитель его — типичный латиноамериканский мальчик с черными кудряшками и черными смышлеными глазенками, который родился в семье чилийского скотовода, разводившего лам. Я держал Горового в качестве запасного варианта, потому что особых подозрений насчет него у меня не было, если не считать странных для журналиста познаний в отношении международной банковской системы. Однако, едва начав рассуждать, к примеру, о международной процентной ставке Л И БОР, Андрей спохватывался и так резко умолкал, словно кто-то затыкал ему рот невидимым кляпом…
   Потом мой карандаш выводит фамилию Дейяна Оганесовича Карапетяна, погибшего при невыясненных обстоятельствах и в невыясненном месте. Ведет он себя нехарактерно для истинного южанина: неразговорчив, хмур, все время о чем-то думает, а любопыт|ных посылает по известному адресу. Но одних поведенческих странностей маловато, чтобы подозревать в Карапетяне бывшего руководителя террористической сети. Однажды мне удалось спровоцировать армянина на разговор по душам, и он поведал мне, что единственным его желанием в сложившихся обстоятельствах является побег из «этого карликового государства» (говорил он, кстати, без малейшего кавказского акцента — хотя это могло ничего не значить). «Слушай, — говорил он мне, и щеки его были покрыты ярким румянцем, — если можешь, помоги мне, а?.. Век тебя не забуду! Понимаешь, мне нужно отсюда убежать, очень нужно, всего на один день!» «Как же я тебе помогу, — вяло отбрыкивался я, — когда тут вон какие охранные системы?!. Бесполезно дергаться… Говорят, будто вокруг Дома, кроме решеток, есть невидимые заграждения, к которым никто не может подойти ближе чем на пять метров… И потом, какой смысл куда-то бежать, если там, на воле, все изменилось и мы стали никому не нужны?» «Неважно, — упрямо заявлял Карапетян. — Поверь: мне очень нужно сделать одно большое и очень важное дело…» Однако на вопрос, о каком деле идет речь, «армянин» внезапно прикусывал язык и уходил в себя. Не бог весть что, конечно, но если полагать, что Дюпон тоже старался бы под любым предлогом вырваться на свободу, то Карапетяна пока рановато вычеркивать…
   И числятся в моем перечне еще двое. Что любопытно — по прямо противоположным основаниям. Первый из них (Василий Яковлевич Чухлрмин, бывший бригадир-строителей-каменщиков, который в тот злополучный день, когда где-то далеко в океане прогремел взрыв, сверзился с высоты десятого этажа) проявляет нездоровый интерес к подробностям жизни, а особенно — смерти Виталия Цвылева. Второй же, наоборот, иногда обнаруживает такое неестественное знание биографии настоящего Цвылева, что холодок пробегает по коже. А вместо ответа на мои вопросы по этому поводу отпускает лишь неуклюжие шутки. Одно из двух: либо этот человек когда-то был знаком с Виталием, либо он обладает тщательно скрываемым даром телепатии. А поскольку к телепатии я всегда испытывал смутное недоверие, то остается предположить первое. Зовут этого типа весьма необычно: Аакер Первиль, без отчества. О себе он вообще не любит распространяться, и лишь из материалов его личного дела я узнал, что в прошлой жизни Первиль— был художником, которого знала вся европейская богема. Его картины частенько производили фурор на международных выставках и вернисажах. Человек-загадка, поскольку ушлые журналисты однажды раскопали, что он скрывает свою истинную личность под псевдонимом и тщательно хранит эту тайну от прессы и публики…
   По-моему, все. Или я кого-то забыл? Что ж, это всегда можно исправить. Вообще-то, лучше исходить из того, что настоящий Дюпон пока держится в тени и не проявляет себя, присматриваясь ко мне издалека. И нет никакой гарантии, что однажды он как-то себя проявит, и тогда нынешнему списку будет грош цена… Повинуясь отчетливой ассоциации, я рву исписанную бумажку на мелкие кусочки и смываю их в унитаз. И вообще, размышления наедине с собой хороши, но истина — в непосредственном общении с людьми.
   Так что давай — иди и общайся. Нацепи опять свою надоевшую маску типа, которому абсолютно все по барабану, потому что в своей прошлой жизни он успел познать и любовь, и смерть, и крушение всех представлений о мироздании, и новые идеалы, единственно ради которых стоит жить. Человека, который успел побывать на том свете дважды — и дважды воскреснуть. Человека, который недрогнувшей рукой лишил жизни на этом свете любимую жену и двух маленьких детей, потому что понял, что настоящая жизнь начинается лишь после смерти… И я натягиваю свои синие шорты, застегиваю поясной ремешок, глубоко засовываю обе руки в карманы, пинком открываю дверь туалета и, не удосуживаясь закрыть ее за собой, плетусь в направлении столовой.
   Как-то шел я по Нью-Йорку,
   Заглянул в одну конторку —
   В это время был как раз обед…
* * *
   Столовая располагается на первом этаже административного корпуса. Судя по ее размерам (почти две сотни посадочных мест!), когда-то это был спортивный зал. Даже если бы все обитатели интерната вздумали прийти на обед одновременно, пустые места все равно бы остались. Видимо, организаторы интерната предусматривали возможность увеличения «спецконтингента». На обед, как и на прочие трапезы, администрация отводит достаточно времени, чтобы можно было не спешить к началу. Тут вообще все организовано, как в доме отдыха. С той лишь разницей, что отдыхом пребывание во Взрослом Доме не назовешь. Скорее — бессрочным содержанием под стражей…
   По дороге в столовую я продолжаю обдумывать свои тайные проблемы и прихожу к выводу, что теперь, когда мой список сузился до количества пальцев на руке, следует отказаться от метода случайной выборки, который я практиковал до этого, и действовать более целенаправленно. То есть вцепляться, фигурально выражаясь, в каждого кандидата на роль Дюпона и колоть его до тех пор, пока он либо не расколется, либо окончательно окажется вне подозрений. Затем переходим к следующему — и так далее. Планомерно и методично. Как немец, педантично выкорчевывающий пни на своем садовом участке…
   Что ж, обед — удобная возможность начать работать по одному из пунктов списка.
   Однако в обширном зале никого из моих «объектов» не видно. То ли они уже отобедали, то ли задерживаются.
   Ладно. Может, это и к лучшему. Как утверждают врачи, вредно совмещать прием пищи с какими-то иными делами.
   Стоя в небольшой очереди к окошечку, через которое женщины в белых передниках выдают готовые блюда, я вновь обозреваю маленькие детские фигурки в зале, и на меня вдруг накатывает такое острое отчаяние, что впору бежать к пруду и утопиться.
   Уже две недели я живу в этом «карликовом государстве», как его метко назвал Карапетян, но до сих пор не могу привыкнуть к неестественным ситуациям, которые возникают тут на каждом шагу.
   Гульченко как-то мне сказал в приступе откровенности: «Да что ты мучаешься, Лен? Ну что страшного в том, что наши клиенты стали „взрослыми детьми“? Разве такого и раньше не было, еще до реинкарнации? Возьми лилипутов: уж им-то — еще хуже. Ведь тела носителей растут, а значит, со временем „невозвращенцы“ станут нормальными людьми… А лилипутам уже никогда не стать такими же, как все!»
   Он забыл одну маленькую деталь. Лилипутам некого проклинать и обвинять в том, что они стали уродами.
   А во Взрослом Доме за внешне обычными детскими личиками скрываются десятки искалеченных жизней и судеб. И есть конкретные люди, по вине которых «невозврашенцы» вынуждены жить по второму заходу. За себя и за тех детей, тела которых им достались. Но | таким, как Гульченко, не понять, что начинать жизнь с нуля — не такое уж и благо.
   Хотя не все так считают. Даже среди «воспитанников» интерната».
   Есть и такие, которые испытывают слепую благодарность реинкарнаторам, потому что верят: жизнь важнее всею, и надо не комплексовать по поводу того, как и зачем ты живешь, а просто жить — чувствовать, мыслить, творить, наслаждаться солнцем и воздухом, хорошей, вкусной пищей и теми маленькими радостями, которые дарованы бытием каждому человеку..
   Что ж, может быть, они по-своему правы. В конце концов, не жизнь — главное, а наше отношение к ней. Но я-то знаю, что большинству из взрослых детей каждый новый день приносит не радость, а мучения.
   И дело даже не в том, что их лишили свободы. Сомневаюсь, что, будь они на воле, среди людей, то мучились бы меньше…
   Воскрешение — это своего рода насилие над личностью. Примерно то же самое, что выгуливать собаку на длинном поводке, создавая у нее иллюзию полной свободы, а потом натянуть поводок и заставить пса вернуться к ноге хозяина…
   — Слушаю вас, Виталий Игоревич. Что будем сегодня кушать?
   Это — мне?.. Ах да, ведь я уже стою у раздаточного окошка, из которого и звучит этот приторно-любезный женский голосок.
   — На ваше усмотрение, Лидочка. Как всегда… Смотри-ка, даже не улыбается. Видно, уже ко всему привыкла. И ее не смущает, что пацан от вершка два горшка обращается к ней, как старый приятель.
   Жалеет ли она нас? По ней незаметно. И по другим сотрудникам интерната — тоже… Для них мы — как существа, которых в принципе не бывает, но раз уж они есть, то надо делать вид, что ничего особенного не происходит.
   А действительно: что ты разнюнился, как старая дева от одиночества?
   Хочешь жить — живи. Не хочешь — все равно живи и делай свое дело. Как эта Лидочка. Как все желающие использовать отпущенное им время жизни с максимальной отдачей, на всю катушку. Какое ты имеешь право осуждать их за это бессмысленное, как мычание глухонемого, счастье наслаждаться бытием?
   Правильно, никакого такого права у тебя нет и быть не может.
   А посему засунь в одно место свои комплексы, забирай свой поднос и отправляйся удовлетворять потребность растущего организма в энергетической подпитке. Тем более что организм-то этот — не твой кровный и единоличный, дружок, а чужой, взятый в бессрочную аренду, забыл?..
   Куда бы приземлиться? Питающихся немного, но полностью свободных столиков нет. В большинстве своем сидят поодиночке. Кстати, вот еще одна любопытная вещь: почему-то многие тут стараются держаться на дистанции от остальных. Может, им надоело слушать бесконечные рассказы о прошлой жизни? По принципу: когда у человека своя беда, то о чужой он слушать не желает?..
   О, наконец-то попался на глаза один из тех, общение с которыми ты прописал себе на ближайшие дни! Андрей-без-отчества Горовой. Сидит в самом углу, под большим плакатом с призывом: «Граждане! Соразмеряйте взрослый аппетит с возможностями детского желудка!» Правда, он не один, а в компании с известным писателем Никитой Бариновым… даже не писателем, а литератором, как он предпочитает представляться (помнишь, как ты спросил при первом же знакомстве с ним: «А какая разница?» — «Мой юный друг! Писатель — это ремесло. А литератор — это состояние души»).
   Тем не менее свободное местечко за их столиком имеется, и мы им нагло воспользуемся. В том смысле, что не будем спрашивать у этих типов разрешения сесть. Молча брякнем свой поднос на стол, молча плюхнемся на низенький стул и примемся насыщаться. Тоже молча и даже как бы с отвращением. В полном соответствии с образом бывшего головореза «Спирали», которого тошнит от еще одной жизни в мерзкой плотской оболочке.
   Хотя надо признать, что кормежка в Доме — на уровне хорошего ресторана.
   А соседи-то мои не обратили на мое появление никакого внимания, только Горовой небрежно бросил: «Привет». Ну и пусть. Что с них возьмешь? Интеллектуалы. Аристократы духа. Богема. Интересно, а как они выглядели в их прошлой жизни? Какими были? Высокими толстяками или малорослыми доходягами? Лысыми или, наоборот, с нечесаными космами до плеч? Симпатичные лица у них были — или отвратные рожи?
   Конечно, ничего бы мне это не дало. Слава богу, полвека первой жизни хватило, чтобы усвоить, что внешность человека не дает основания навешивать на него ярлыки. Сколько раз бывало, что неприметный и неопрятный замухрышка оборачивался при ближайшем рассмотрении душой-человеком, а, напротив, тщательно ухаживающий за собой красавчик-щеголь — подлецом и трусом…
   Но когда слушаешь этих двоих, а особенно Баринова, трудно отделаться от подозрений, что их настоящая внешность была отталкивающей. Может быть, потому, что они глядят на мир сквозь мутную призму собственного творчества, и мир этот представляется им гадким и гнилым, как трухлявый пень.
   Горовой тоже — неприятный тип. Этакий ревизор от журналистики, заранее знающий, что стоит копнуть каждого человека поглубже — и отыщется там такая пакость, какой свет не видывал. Что все втайне воруют, прелюбодействуют, нарушают законы и библейские заповеди.
   Логично, что они обедают вместе. Рыбака тянет к рыбаку, а циника — к цинику.
   Прислушаемся-ка к их беседе. Ну так и есть!.. О чем могут говорить люди творческой профессии, встретившись друг с другом в любом месте и в любом состоянии? Только о своем творчестве!
   — …нет-нет, зря ты взялся за это дело, Ник, — с жаром доказывает Горовой писателю. — Ну, подумай сам: кому будут нужны твои гениальные романы? И, кстати, скажи: как ты их будешь выпускать в свет? Под псевдонимом, что ли?
   — А почему бы и нет? — угрюмо ответствует Баринов, не отрываясь от овощного супа. — Ты одного не понимаешь, Энди… Думаешь, я раньше писал только ради славы, денег и толп поклонников с безумными глазами?
   — Нет, ты писал, чтобы сеять разумное, доброе, вечное, — язвительно откликается Горовой. — Брось, Ник, |мы-то с тобой знаем, как это бывает на самом деле…
   — М-да? — прищуривается литератор. — Ну и как же это бывает, по-твоему, на самом деле?
   Горовой выщипывает из хлеба кусочек мякиша и принимается рассеянно лепить из него какие-то фигурки.
   — Как будто ты сам не знаешь, — с неожиданной горечью произносит он. — Вначале мы все горим желанием перевернуть мир вверх тормашками. И, как ни странно, верим, что нам это удастся. А почему бы и нет? Вот сбацаю такое, чего еще никто никогда не читал и вряд ли когда-нибудь прочтет! Покажу всем, что такое наш мир и как мы топчем его своей грязной обувью — и тогда всем вокруг ничего не останется, кроме как согласиться со мной и стать хоть чуточку лучше!.. И мы садимся за комп или за письменный стол и строчим днями и ночами, забыв обо всем на свете, и каждый раз на следующий день, перечитывая написанное накануне, мы восхищаемся собой до дрожи в коленках и до слюнявых пузырей… Потом мы находим щедренького издателя, который обещает выпустить в свет наш опус, и вот уже творение наше красуется на прилавках и лотках среди сотен, тысяч других новорожденных в суперобложках, и мы принимаемся ждать восторженных рецензий прекрасных, понимающих людей или, наоборот, желчных излияний критиков-маразматиков. Мы каждый день проверяем свой почтовый ящик в Сети в ожидании писем от читателей… Но проходит полгода, год, а никто и не думает черкнуть нам ни строчки. Даже состоящей из грубых ругательств, из хулиганских побуждений. Ладно, думаем мы. Это бывает. Не заметили. Книжек выходит много, прочесть все невозможно. Дай-ка я еще что-нибудь сотворю в том же духе. И мы творим. Вторую, третью, пятую книгу… И опять — гробовая тишина. Все те идеи и мысли, которые мы выкладывали на бумагу, уходят в никуда, как вода в песок. И когда мы это понимаем, наступает такое гнусное состояние, когда надо либо бросать писать вообще, либо переквалифицироваться в кого-то другого… в критика, например… Однако те, кто уже не может отказаться от этого мазохизма, продолжают писать. Но теперь их рукой водят не искренние чувства и не побуждения изменить мир, а самые обычные, корыстные намерения. Как заработать побольше при наименьшей отдаче. Как подстроиться под то, чего от тебя хотят потребители твоей продукции. Как удержаться на гребне скоротечной и ненадежной славы. Выход один — писать, писать и писать. По три, по четыре, по пять книг в год. И пусть в них уже не будет ни мыслей, ни чувств, ни сердца — главное, чтобы их покупали!