— Надеюсь, это вас согреет. — Она поставила на кофейный столик поднос, на котором стояли бокалы с вином.
   Она уселась на красное бархатное сиденье кресла в стиле барокко, жеманно сложив ноги набок, как учат сидеть приличных дам их пожилые родственницы.
   — Спасибо, — сказала я и снова принесла свои извинения.
   Аккумулятор моего служебного автомобиля приказал долго жить, и даже зарядное устройство не вернуло бы его к жизни. Полицейские позвонили в аварийную службу и пообещали подбросить меня в Ричмонд, как только закончат работу на месте преступления. У меня не было выбора. Я не собиралась стоять на улице под снегом или сидеть целый час в полицейской машине. Поэтому я постучалась в заднюю дверь особняка.
   Мисс Харпер медленно пила вино и рассеянно смотрела на огонь. Как и дорогие предметы, окружавшие ее, она была созданием искусного мастера, одной из самых элегантных женщин, которых я когда-либо видела. Серебристо-белые волосы мягко обрамляли ее аристократическое лицо с высокими скулами и изысканными чертами. Гибкая и стройная фигура была обтянута бежевым свитером с капюшоном и вельветовой юбкой. Когда я смотрела на Стерлинг Харпер, слова «старая дева» определенно не приходили мне в голову.
   Она молчала. Снег холодно целовал оконное стекло, и ветер завывал вдоль карнизов. Я не могла себе представить жизнь в одиночестве в этом доме.
   — У вас есть еще родственники? — спросила я.
   — Живых — нет, — ответила она.
   — Я сожалею, мисс Харпер...
   — Надеюсь. Вы должны прекратить говорить об этом, доктор Скарпетта.
   Большой перстень с граненым изумрудом сверкнул в отблеске камина, когда она снова подняла свой бокал. Ее глаза остановились на моем лице. Я вспомнила застывший в них ужас в тот момент, когда она открыла дверь, а я как раз занималась телом ее брата. Сейчас она была поразительно спокойна.
   — Кери знал, что это произойдет — сказала она неожиданно. — Меня больше всего поразило то, какэто случилось. Я не предполагала, что у кого-то достанет дерзости подстеречь его рядом с домом.
   — И вы ничего не слышали? — спросила я.
   — Я слышала только, как он подъехал, и больше ничего. После того как он не зашел в дом, я открыла дверь и проверила. И сразу же позвонила 911.
   — Он часто бывал где-нибудь еще, кроме «Калпепера»?
   — Нет. Нигде. Он ездил в «Калпепер» каждый вечер. — Она отвела взгляд. — Я предостерегала его от посещения подобного места, говорила ему о том, как опасно в его возрасте ездить в такое время. У него всегда с собой были наличные, понимаете? И Кери был мастер оскорблять людей. Он никогда не оставался подолгу. Час, максимум два. Обычно он говорил мне, что ему нужно это для вдохновения — смешаться с простыми людьми. Кери нечего было сказать после «Зазубренного угла».
   Я читала этот роман в Корнелльском университете и помнила лишь впечатление: насилие, кровосмешение и расизм варварского Юга, увиденные глазами молодого писателя, выросшего на ферме в Вирджинии. Помню, на меня это произвело угнетающее впечатление.
   — Мой брат был одним из тех несчастных талантов, рассчитанных только на одну книгу, — добавила мисс Харпер.
   — Со многими другими очень хорошими писателями происходило подобное, — сказала я.
   — Все, что ему было уготовано, он прожил в молодости, — продолжила она тем же раздражающим монотонным голосом, — а после этого стал никчемным человеком, и его жизнь была полна отчаяния. Его писания представляли собой ряд неудачных начал, которые он, в конце концов, комкал и выкидывал в огонь, мрачно наблюдая, как горят эти страницы, а потом он ходил по дому, как разъяренный бык, до тех пор, пока не был в состоянии предпринять новую попытку. Так продолжалось я даже не помню сколько лет.
   — По-моему, вы чересчур строги к своему брату, — заметила я спокойно.
   — Я чересчур строга к себе, доктор Скарпетта, — сказала она, когда наши глаза встретились. — Мы с Кери слеплены из одного теста. Разница между нами в том, что мне не кажется, будто я должна анализировать то, чего нельзя изменить. Он постоянно копался в себе, в своем прошлом, в условиях, которые его сформировали. Благодаря этому он получил Пулитцеровскую премию. Что касается меня, то я предпочитаю не бороться с тем, что всегда было очевидным.
   — Что вы имеете в виду?
   — Линия семьи Харперов подошла к концу, она почти выродилась и бесплодна. После нас никого не останется.
   Вино было дорогим бургундским местного производства, сухое, со слабым металлическим привкусом. Сколько же еще ждать, пока полиция закончит? Мне показалось, что некоторое время назад я слышала громыхание грузовика — прибыла аварийная служба, чтобы отбуксировать мою машину.
   — Заботу о Кери я принимала как нечто неизбежное. Так сложилась судьба, — сказала мисс Харпер. — Я буду скучать по нему только потому, что это мой брат, и не собираюсь сидеть здесь и врать, каким он был замечательным. — Она снова пригубила вино. — Должно быть, я кажусь вам бесчувственной.
   Это нельзя было назвать бесчувствием.
   — Я ценю вашу честность, — сказала я.
   — Кери отличался воображением и переменчивостью. У меня мало и того, и другого, и если бы не обстоятельства, я бы не выдержала. Конечно, я бы не жила здесь.
   — Жизнь в этом доме означала изолированность. — Я предполагала, что именно это имела в виду мисс Харпер.
   — Я не возражаю против такой изоляции, — сказала она.
   — А против чего тогда вы возражаете, мисс Харпер? — спросила я, протягивая руку за сигаретами.
   — Хотите еще вина? — ответила она вопросом на вопрос. Половина ее лица скрылась в тени.
   — Нет, спасибо.
   — Я бы хотела, чтобы мы никогда не переезжали сюда. В этом доме не произошло ничего хорошего, — сказала она.
   — Что вы будете делать, мисс Харпер? — Меня замораживала пустота ее взора. — Вы останетесь здесь?
   — Мне некуда больше идти, доктор Скарпетта.
   — Мне кажется, что будет совсем нетрудно продать «Катлер Гроув», — сказала я. Мое внимание снова переключилось на портрет над каминной полкой. Девочка в белом жутко усмехалась в отсветах пламени камина над секретами, которые она никогда не расскажет.
   — Трудно уйти от своих черных легких, доктор Скарпетта.
   — Простите, я не поняла.
   — Я слишком стара для перемен, — объяснила она, — я слишком стара, чтобы гнаться за хорошим здоровьем и новыми взаимоотношениями. Прошлое дышит мне в спину. Это моя жизнь. Вы молоды, доктор Скарпетта. Когда-нибудь вы узнаете, что значит оглядываться назад. Вы обнаружите, что от своего прошлого никуда не скрыться, что оно тянет вас назад, в знакомые комнаты, где по иронии судьбы произошли события, ставшие причиной вашей окончательной отчужденности от жизни. Вы обнаружите, что громоздкая мебель, вызывавшая горькое разочарование, со временем сделалась уютной, а люди, которые не оправдали ваших надежд, стали ближе. Вы обнаружите, что бежите назад, в объятия боли, от которой когда-то убегали. Так проще. Вот и все, что я могу сказать. Так проще.
   — У вас есть какие-нибудь идеи насчет того, кто мог сделать это с вашим братом? — спросила я напрямик, потеряв надежду сменить тему разговора.
   Она ничего не ответила, широко раскрытыми глазами пристально вглядываясь в огонь.
   — А как насчет Берил? — настаивала я.
   — Я знаю, что ее изводили много месяцев, прежде чем все это случилось.
   — Много месяцев перед ее смертью? — уточнила я.
   — Мы с Берил были очень близки.
   — Вы знали, что ее преследовали?
   — Да. Я знала, что ей угрожали, — сказала она.
   — Она сама рассказала вам об этом, мисс Харпер?
   — Разумеется.
   Марино просматривал телефонные счета Берил и не нашел ни одного междугородного звонка в Вильямсбург. Не обнаружилось также ни одного письма от мисс Харпер или ее брата.
   — Значит, вы много лет поддерживали с ней близкие отношения? — спросила я.
   — Очень близкие. По крайней мере, настолько, насколько это было возможно из-за той книги, которую она писала, и очевидного нарушения договора с моим братом. Все это вылилось в такую грязь... Кери был в ярости.
   — Как он узнал об этом? Она рассказывала ему о том, что писала?
   — Ее адвокат рассказал.
   — Спарацино?
   — Я не в курсе подробностей того, что он рассказывал Кери, — на лице мисс Харпер появилось суровое выражение, — но мой брат был проинформирован о книге Берил. Он знал достаточно, чтобы выйти из себя. Адвокат за кулисами подогревал страсти. Он ходил от Берил к Кери, туда и обратно, представлялся союзником то одного, то другого, в зависимости от того, с кем разговаривал.
   — Вы знаете, в каком состоянии ее книга находится сейчас? — осторожно поинтересовалась я. — Она у Спарацино? Готовится к публикации?
   — Несколько дней назад он звонил Кери. Я случайно слышала обрывки их разговора, из которых поняла, что рукопись исчезла. Упоминается ваш отдел. Я слышала, как Кери говорил что-то о медицинском эксперте. Полагаю, имелись в виду вы. И в этот момент он разозлился. Я заключила, что мистер Спарацино пытался определить, насколько возможно, что рукопись — у моего брата.
   — А это возможно? — Я тоже хотела это знать.
   — Берил никогда бы не отдала ее Кери, — ответила она голосом, лишенным эмоций. — Какой был смысл жертвовать ему свою работу? Он был непреклонен в оценке того, чем она занималась последнее время.
   Мы немного помолчали. Затем я спросила:
   — Мисс Харпер, чего так боялся ваш брат?
   — Жизни.
   Я ждала, пристально наблюдая за выражением ее лица. Она снова всматривалась в огонь.
   — Чем больше он ее боялся, тем больше отступал перед нею, — произнесла она странным тоном. — Затворничество странным образом влияет на разум человека, выворачивая его наизнанку, запутывает в клубок мысли и идеи до тех пор, пока они не начинают разлетаться в стороны под сумасшедшими углами. Я думаю, что Берил была единственным человеком, которого мой брат когда-либо любил. Он прикипел к ней, чувствовал непреодолимую потребность обладать ею, накрепко привязать -ее к себе. Когда он решил, что она его предает, что он больше не имеет над ней власти, его сумасшествие стало чрезмерным. Я уверена, что он стал воображать всякую чепуху, которую она могла о нем разгласить. О нашей жизни здесь.
   Когда она снова потянулась за своим бокалом, ее рука дрожала. Она говорила о своем брате так, как будто тот был мертв уже много лет, и в ее голосе слышались резкие интонации. Похоже, колодец ее любви к брату был выложен твердыми кирпичами ярости и боли.
   — У нас с Кери никого не осталось, когда Берил покинула нас. Мои родители умерли. У нас не было никого, кроме нас самих. Кери был тяжелым человеком. Дьявол, который писал как ангел. О нем нужно было заботиться. Я старалась помогать ему в его стремлении оставить свой след в мире.
   — Такие жертвы часто сопровождаются обидой.
   Молчание. Отсветы огня плясали на ее изысканном лице.
   — Как вы разыскали Берил? — спросила я.
   — Она сама нашла нас. В то время она жила во Фресно со своим отцом и мачехой. Она писала и была поглощена этим занятием. — Рассказывая, мисс Харпер не отрывала глаз от огня. — Однажды Кери через своего издателя получил от нее письмо, к которому был приложен короткий рассказ, написанный от руки. Я до сих пор хорошо помню его. Она подавала надежды — зарождающееся воображение, которое просто нуждалось в шлифовке, в наставнике. Таким образом, началась переписка. А несколько месяцев спустя Кери пригласил ее навестить нас, послал ей билет. Вскоре он купил этот дом и начал его восстанавливать. Он сделал это для нее. Красивая девочка принесла в его мир волшебство.
   — А вы? — спросила я.
   Она ответила не сразу.
   Полено в камине шевельнулось, и вверх взметнулся сноп искр.
   — После ее переезда к нам не все было гладко в нашей жизни, доктор Скарпетта, — сказала она наконец, — я видела, что происходило между ними.
   — Между вашим братом и Берил?
   — Я бы не стала держать ее взаперти, как он это делал. В своих неустанных попытках удержать Берил, всецело завладеть ею, он потерял ее.
   — Вы очень сильно любили Берил.
   — Это невозможно объяснить. — Ее голос дрогнул. — С этим трудно было справиться.
   Я продолжала зондировать:
   — Ваш брат не хотел, чтобы вы поддерживали с нею связь?
   — Особенно в течение последних нескольких месяцев, из-за ее книги. Кери осудил и отрекся от нее. Ее имя в этом доме не упоминалось. Он не позволял мне поддерживать с нею какие бы то ни было контакты.
   — Но вы все-таки поддерживали, — сказала я.
   — Весьма ограниченные, — с трудом произнесла она.
   — Должно быть, это очень болезненно — быть отрезанной от кого-то, кто так дорог.
   Она снова смотрела на огонь.
   — Мисс Харпер, когда вы узнали о смерти Берил?
   Она не ответила.
   — Кто-нибудь позвонил вам?
   — Я услышала об этом по радио на следующее утро, — пробормотала она.
   «Боже мой, — подумала я, — как ужасно».
   Она больше ничего не сказала. Ее раны были за пределами моего восприятия, и как бы я ни хотела ее утешить, сказать мне было нечего. Так, в молчании, мы просидели довольно долго. Когда я, в конце концов, посмотрела украдкой на часы, то обнаружила, что уже почти полночь.
   До меня вдруг дошло, что в доме очень тихо — слишком тихо.
   После тепла библиотеки в прихожей было холодно, как в соборе. Я открыла заднюю дверь и разинула рот от изумления. Под молочным кружением снега подъездная аллея представляла собой сплошное белое одеяло с едва заметными следами шин, оставленными проклятыми полицейскими, уехавшими без меня. Мою служебную машину давно отбуксировали, и они забыли, что я все еще в доме. Черт побери! Черт побери! Черт побери!
   Когда я вернулась в библиотеку, мисс Харпер подкладывала в огонь очередное полено.
   — Похоже, мой транспорт уехал без меня. — В моем голосе звучало огорчение. — Мне необходимо позвонить.
   — Боюсь, что это невозможно, — ответила она без всякого выражения. — Телефоны выключились вскоре после того, как ушел полицейский. Когда портится погода, это случается довольно часто.
   Я наблюдала, как она дробит горящие дрова. Искры роем устремлялись в трубу, увлекая за собой серые ленточки дыма.
   Я совсем забыла.
   До сих пор это не приходило мне в голову.
   — Ваша подруга... — сказала я.
   Она снова ударила по полену.
   — Полицейский сказал, что вы ожидаете свою подругу и что она останется с вами на ночь...
   Мисс Харпер медленно выпрямилась и обернулась, ее лицо раскраснелось от жара.
   — Да, доктор Скарпетта, — сказала она. — Это было так любезно с вашей стороны — что вы зашли.

Глава 8

   Напольные часы рядом с лестницей пробили двенадцать раз. Мисс Харпер принесла еще вина.
   — Часы. — Она как будто чувствовала себя обязанной объяснить. — Они отстают на десять минут. Уже первый час.
   Телефоны в особняке действительно не работали. Я проверила. Чтобы добраться до города, нужно пройти несколько миль по дороге, которая теперь была покрыта по крайней мере четырьмя дюймами снега. Я не собиралась идти куда бы то ни было.
   Ее брат мертв. Берил мертва. Мисс Харпер — единственная, кто остался. Я надеюсь, что это совпадение. Я зажгла сигарету и сделала глоток вина.
   У мисс Харпер не хватило бы физической силы, чтобы убить своего брата и Берил. Что, если убийца был настроен и против мисс Харпер? Что, если он вернулся?
   Мой револьвер был дома.
   Полиция будет следить за участком.
   На чем? На снегоходах?
   Я сообразила, что мисс Харпер что-то мне говорит.
   — Простите?.. — Я выдавила улыбку.
   — Похоже, вы замерзли, — повторила она.
   Со спокойным лицом она сидела в кресле в стиле барокко и вглядывалась в огонь. Высокое пламя гудело, подобно развеваемому ветром флагу, и редкие порывы ветра вздымали пепел в очаге. Казалось, мое присутствие действовало на нее успокаивающе. На ее месте мне бы тоже не хотелось оставаться одной.
   — Мне хорошо, — соврала я. На самом деле мне было холодно.
   — Мне было бы приятно предложить вам свитер.
   — Пожалуйста, не беспокойтесь. Со мной действительно все в порядке.
   — Этот дом совершенно невозможно прогреть, — продолжала она. — Высокие потолки. И он не утеплен. К этому привыкаешь.
   Я думала о своем современном доме с газовым отоплением в Ричмонде, о своей кровати королевских размеров с твердым матрасом и электрическим одеялом, о коробке с сигаретами в шкафчике рядом с холодильником и о хорошем скотче в моем баре. Я думала о намечавшейся ночевке на пыльном, темном втором этаже особняка «Катлер Гроув».
   — Мне будет хорошо здесь, на диване, — сказала я.
   — Ерунда. Огонь скоро погаснет. — Она крутила пальцами пуговицу на своем свитере, ее глаза не отрывались от огня.
   — Мисс Харпер, — попыталась я в последний раз, — у вас есть какие-нибудь подозрения насчет того, кто мог это сделать с Берил, с вашим братом? Или почему?
   — Вы думаете, это один и тот же человек. — Она преподнесла это как констатацию факта, а не как вопрос.
   — Я вынуждена сделать такое предположение.
   — Я хотела рассказать вам что-то, что помогло бы вам, — ответила она, — но думаю, это не имеет никакого значения. Кто бы это ни был — что сделано, то сделано.
   — Вы не хотите, чтобы он был наказан?
   — Уже достаточно наказаний. Нельзя вернуть то, что уже совершилось.
   — А Берил не хотела бы, чтобы его поймали?
   Она обратила ко мне широко раскрытые глаза.
   — Если бы вы ее знали!
   — Мне кажется, я знаю. Я знаю ее — в некотором смысле, — мягко сказала я.
   — Я не могу объяснить...
   — Вам не нужно этого делать, мисс Харпер.
   — Как это было бы замечательно...
   На мгновение я увидела ее горе. Ее лицо исказилось, но затем она снова взяла себя в руки. Ей не было нужды заканчивать свою мысль. Как это было бы замечательно, если бы сейчас ничто не держало Берил и мисс Харпер порознь. Компаньоны. Друзья. Жизнь так пуста, когда ты одинок, когда некого любить.
   — Мне очень жаль, — сказала я с чувством, — мне ужасно жаль, мисс Харпер.
   — Сейчас середина ноября. — Она отвела от меня взгляд. — Снег выпал необычно рано. Он быстро растает, доктор Скарпетта, вы сможете уехать отсюда поздним утром. Те, кто о вас забыл, к тому времени вспомнят. С вашей стороны в самом деле-было замечательно, что вы зашли.
   Казалось, она знала, что я застряну здесь. Меня беспокоило жуткое впечатление, что она как-то спланировала это. Конечно же, это было невозможно.
   — Я прошу вас кое-что сделать, — вновь заговорила она.
   — Что именно, мисс Харпер?
   — Приезжайте весной, в апреле, — сказала она, обращаясь к пламени в камине.
   — С удовольствием, — ответила я.
   — Расцветут незабудки. Лужайка будет бледно-голубой от них. Это так красиво, мое любимое время года. Мы с Берил обычно собирали их. Вы когда-нибудь рассматривали их вблизи? Или вы, как большинство людей, которые считают их само собой разумеющимися, никогда не задумываетесь над ними, потому что они слишком малы? Они так красивы, если вы смотрите на них вблизи. Так красивы, как будто сделаны из фарфора и расписаны совершенной рукой Господа. Мы будем украшать ими волосы и ставить их в вазы с водой в доме, как Берил и я. Вы должны пообещать, что приедете в апреле. Вы пообещаете мне это, не правда ли? — Она повернулась ко мне, и страсть в ее глазах обожгла меня.
   — Да, да. Конечно, я обязательно приеду, — искренне пообещала я.
   — Предпочитаете ли вы на завтрак что-то особенное? — спросила она, вставая.
   — Меня вполне устроит то, что вы приготовите для себя.
   — В холодильнике много всего, — чудно ответила она. — Захватите свой бокал, я покажу вам вашу комнату.
   Она провожала свою гостью на второй этаж по лестнице великолепной резной работы, скользя рукой по перилам. Верхнего света не было, только бра, которые освещали нам путь, и затхлый воздух был холоден, как в подвале.
   Мисс Харпер провела меня в маленькую спальню:
   — Если вам что-нибудь понадобится, я по другую сторону коридора, тремя дверями Дальше, — сказала она.
   Комната была обставлена мебелью из красного дерева с инкрустациями из атласного дерева. На стенах, оклеенных бледно-голубыми обоями, висело несколько писанных маслом картин с цветочными композициями и видом на реку. Под балдахином стояла застеленная кровать, и на ней были высоко навалены стеганые одеяла, открытая дверь вела в ванную, выложенную кафельной плиткой. В спертом воздухе витал запах пыли, как будто окна никогда не открывались, и здесь никогда не шевелилось ничего, кроме воспоминаний. Я была уверена, что в этой комнате много-много лет никто не спал.
   — В верхнем ящике туалетного столика — фланелевая ночная рубашка. Чистые полотенца и прочие аксессуары — в ванной, сообщила мисс Харпер. — Ну, вам больше ничего не нужно?
   — Нет. Спасибо, — я улыбнулась ей. — Спокойной ночи.
   Я закрыла дверь и задвинула слабую щеколду. Ночная рубашка оказалась единственной вещью в туалетном столике, и под нее было засунуто саше, потерявшее свой запах много лет назад. Все остальные ящики были пусты. В ванной комнате, как и обещала мисс Харпер, обнаружились все еще упакованная в целлофан зубная щетка, крошечный тюбик зубной пасты, ни разу не пользованный кусочек лавандового мыла и множество полотенец. Раковина была сухая, как мел, а когда я повернула золотистые ручки, потекла жидкая ржавчина. Прошла вечность, прежде, чем вода стала чистой и достаточно теплой для того, чтобы я решилась умыться.
   Ночная рубашка, старая, но чистая, была выцветшего голубого цвета — цвета незабудок, подумала я. Забравшись в постель, я натянула до подбородка стеганые одеяла, испускавшие затхлый запах, и выключила свет. Взбивая пухлую подушку, чтобы придать ей удобную форму, я чувствовала упругое сопротивление жестких перьев.
   Нос замерз, сна не было ни в одном глазу. Я села на кровати в темноте комнаты, которая, не сомневаюсь, когда-то была комнатой Берил, и допила вино. В доме стояла такая пронзительная тишина, что мне казалось, я слышу всепоглощающее безмолвие снега, падавшего за окном.
   Я не заметила, как задремала, но проснулась вдруг. Мое сердце бешено колотилось, я боялась пошевелиться и не могла вспомнить свой кошмарный сон. Я не сразу осознала, где нахожусь, и был ли шум, который я слышала, реальностью. Кран в ванной комнате подтекал, редкие капли воды звонко падали в раковину. Половицы за дверью моей запертой комнаты снова тихонько скрипнули.
   Мой мозг лихорадочно перебирал варианты. Дерево скрипит от холода. Мышь. Кто-то медленно пробирается по коридору. Задержав дыхание, я напрягла слух и уловила за дверью шелест домашних тапочек. Мисс Харпер, заключила я. Похоже, она отправилась вниз. Наверное, еще целый час я ворочалась с боку на бок. В конце концов, зажгла свет и вылезла из постели. Часы показывали половину четвертого, и не оставалось ни малейшей надежды на то, что мне удастся уснуть. Дрожа от холода, я накинула поверх ночной рубашки пальто, открыла дверь и пошла по коридору в кромешной тьме, пока не угадала смутные очертания перил лестницы, ведущей на первый этаж.
   Холодная прихожая тускло освещалась лунным светом, просачивавшимся через маленькие окошки по обе стороны входной двери. Снег прекратился, появились звезды, от инея деревья и кустарник приобрели размытые очертания.
   Соблазненная теплом, которое сулило уютное потрескивание в камине, я пробралась в библиотеку.
   Мисс Харпер сидела на диване, закутанная в вязанный шерстяной платок, и вглядывалась в огонь. Ее щеки были мокры от слез, на которые она не обращала внимания. Кашлянув, я осторожно позвала ее по имени, чтобы не испугать.
   Она не двигалась.
   — Мисс Харпер? — снова повторила я, уже в полный голос. — Я слышала, как вы спустились вниз.
   Она прислонилась к изогнутой как змея спинке дивана, ее глаза, тупо уставившиеся на огонь, не мигали. Когда я быстро опустилась рядом с ней и прижала пальцы к сонной артерии, ее голова безвольно откинулась набок. Кожа была очень теплой, но пульс не прощупывался. Стащив ее вниз, на ковер, я металась от ее рта к грудине, отчаянно пытаясь заставить биться сердце и вдохнуть жизнь в легкие. Не знаю, как долго это продолжалось, но когда я наконец сдалась, мои губы онемели, а мускулы спины и рук дрожали. Я вся дрожала.
   Телефоны все еще не работали. Я никому не могла позвонить и ничего не могла сделать. Я стояла у окна библиотеки и, раздвинув занавески, сквозь слезы смотрела на невероятную белизну, освещенную лунным светом. Непроглядная темень за рекой поглощала перспективу.
   С трудом я затащила ее тело обратно на диван и заботливо прикрыла его шерстяным платком. Дрова в камине прогорели, и девочка на портрете растворилась в сгустившихся сумерках. Смерть Стерлинг Харпер застала меня врасплох и ошеломила. Я сидела на ковре перед диваном, наблюдая агонию огня. Его жизнь я тоже не могла поддержать. Впрочем, я даже не пыталась это сделать.
   Когда умер мой отец, я не плакала. Он болел столько лет, что я научилась виртуозно сдерживать свои чувства. Большую часть моего детства он провел в постели. Когда он однажды вечером, в конце концов, умер, ужасное горе моей матери повергло меня в еще большую отстраненность, и в этом безопасном состоянии я оттачивала до совершенства искусство наблюдения за крушением моей семьи.
   Между матерью и моей младшей сестрой Дороти, самовлюбленной и безответственной со дня своего рождения, разразилась война. Я молча устранилась от визгливых споров и состязаний, совершенно уйдя в свою собственную жизнь. Дезертировав с войны, разразившейся в моем доме, я все больше и больше времени проводила в библиотеке. Я преуспела в науках и интересовалась биологией человека. Когда мне было пятнадцать, сосредоточенно изучала «Анатомию» Грея, и это стало неотъемлемой частью моего самообразования, источником моего прозрения. Я собиралась уехать из Майами, чтобы учиться в колледже. В эпоху, когда женщины были учителями, секретаршами и домохозяйками, я собиралась стать врачом.