«Трое, мне нужны трое! Куда подевался этот проклятый грек?»
   Вслух же старик проскрежетал:
   — Давайте, вы двое, давайте! Тяните снова. Мы должны поднять ее до конца к полуночи.
   Они снова навалились на рычаг и теперь дело пошло гораздо легче. Постепенно над полом поднялась вся плита — ужасный испещренный высеченными на нем заклятиями камень. Чтобы довести дело до конца их нужно было прочитать все до единой, а было их там десять, причем количество имело важнейший смысл.
   Поскольку когда Господь подарил миру свои десять заповедей, Дьявол ответил на них своими…
   Димитриосу Каструни пришлось возвращаться за часами. Он не хотел их терять — ведь это был отцовский подарок на девятнадцатилетие и только они еще как-то связывали его с прошлым. Обнаружив их отсутствие, молодой грек тут же вспомнил, как за что-то зацепился запястьем, подбираясь к краю скалы.
   Наверное там он их и потерял. И конечно же, они оказались на камнях на том самом месте. И тогда же, взглянув на циферблат, Каструни понял, что времени у него в обрез. Теперь, если он даже поспешит, то окажется на месте всего за несколько минут до полуночи. Впрочем, что могут значить какие-то минута или две?
   Так решил Каструни, но еще до того как разразилась гроза. Гроза? Но столь странной грозы молодому греку видывать еще не приходилось — а ведь живя на восточном побережьи Кипра бывали просто ужасные грозы! Но они, как правило, бывали только в строго определенное время года, эта же явно никаких сезонов не признавала.
   Молнии, казалось, сверкали прямо над Хоразином. Создавалось впечатление, будто гроза разыгралась лишь над древним городом. Черные, похожие на медленно вращающееся над самой землей колесо тучи, буквально кипели, в ставшем совершенно непроницаемым всего за какие-нибудь пятнадцать минут небе.
   И, тем не менее, дождя не было — только ослепительно сверкающие молнии и сопровождающие их раскаты грома. Но не гром в основном беспокоил Каструни — его он уже наслышался на своем веку — самым страшным оказались молнии.
   Стоя над резко уходящим вниз, к Галилейскому морю, обрывом, Каструни вдруг почувствовал себя совершенно беззащитным перед молниями, высвечивающим его силуэт на фоне окружающей тьмы. Каждая вспышка ярко выделяла его и среди окружающего пейзажа сразу становилось ясно — это чужой.
   Он явился сюда в одиночку якобы с тем, чтобы обеспечить безопасность Гуигоса и иракцев, но теперь в свете сверкающих молний вполне мог сыграть и совершенно противоположную роль. Сейчас его силуэт среди скал был очень заметен и кто-нибудь мог обратить обратить на него внимание.
   Поэтому он просто обязан был возвращаться кружным путем, перебегая от одного естественного укрытия к другому, ища для себя любые мало-мальски подходящие расщелины или камни, а впридачу стараясь, чтобы перебежки совпадали с периодами кромешной тьмы между вспышками молний. Все это крайне замедляло его возвращение.
   И вот, когда до полуночи оставалось всего несколько минут, Каструни вдруг увидел сбившихся в кучу и дрожащих от страха ослов, освещаемых ослепительными зигзагами молний, и понял что попал куда надо. А дождя все не было.
   Это было странно… ОЧЕНЬ странно. Греку-киприоту казалось что воздух буквально насышен энергией сродни электрической: он чувствовал как потрескивает при прикосновении кожа, только наощупь она сейчас была не сухой и наэлектризованной, а какой-то скользкой, вроде кожи несвежей рыбы.
   Он заметил возвышающуюся над зияющим отверстием входа в подземелье плиту, поспешил туда и, остановившись лишь на мгновение, чтобы зажечь свечу, начал спускаться вниз. Фитиль разгорелся и постепенно стали видны уходящие в недра земли каменные ступени. В этот момент откуда-то снизу до его слуха вдруг донесся какой-то звук. Чуткий Каструни тут же целиком обратился в слух, а когда понял, что именно за звуки раздаются из-под земли, от ужаса кровь буквально застыла у него в жилах, а сам он будто примерз к ступеням. С выпученными глазами, вставшими дыбом волосами он наклонился вперед и стал прислушиваться.
   Звуки послышались снова: безумный все нарастающий хохот, переходящий… или не совсем?… в крики? Что же во имя… ? Смех, вопли и… жужжание? Жужжание…
   … бесчисленных мух!
   Они вырвались из темноты как облако и тут же окутали Каструни — закружились так близко от него, что на лице он чувствовал дуновение ветерка от взмахов бесчисленных крылышек. Мух было так много, что они слились в одну синевато-черную отливающую металлом подвижную завесу, а потом миновали его и устремились наружу — прямо в грозовую ночь. Да, это несомненно были мухи: мясные — или так называемые песьи — мухи крупные как пчелы! Обычно они заводились в испорченном мясе или на загнивающих ранах на теле живых существ!
   По спине Каструни пробежал холодок ужаса. Что бы ни происходило там, внизу, это явно было не по нему. Лучше не спускаться вниз. Он попятился назад, поднялся на несколько отделяющих его от выхода ступенек, выскочил наружу и отбежал к полуобвалившейся стене неподалеку. Там он укрылся среди камне и впился взглядом в темную дыру входа. И не успел Каструни замереть в своем укрытии, как до него снова донеслись крики — крики, подобных которым ему еще в жизни не приходилось слышать и, как он надеялся, никогда в жизни больше услышать не придется. Они были исполнены предсмертной муки, агонии, невыносимой боли, они будто возвещали о неотвратимом приближении самой Смерти.
   Но тогда ЧТО же это была за смерть?
   Никакие деньги теперь не удержали бы Каструни. Ни деньги, ни сокровища, ни любые, даже самые щедрые посулы. В принципе, он не был особенно суеверен, и к тому же далеко не глуп. Там под землей явно умирали люди, причем умирали в старшных, невероятно жестоких мучениях. И он понимал, что это наверняка дело рук Гуигоса, поскольку именно его смех доносился снизу — точнее сказать его, но только какой-то поразительно молодой! В нем чувствовалась сила, порожденная явно не на земле, а в преисподней, и сейчас его раскаты смех почти заглушали отчаянные предсмертные вопли иракцев.
   А когда и смех и крики начали мало-помалу стихать и Каструни подобрав поводья одного из ослов, отвязал его, чтобы поскорее покинуть ужасное место, вдруг раздался шелест множества крыльев. Из отверстия у основания стоящей плит вдруг начали вырываться клубы дыма, хотя нет, это был не дым, а почти сплошной столб чего-то черного, подобно нефтяному фонтану струей забившему из дыры в земле. Но у нефти собственная воля отсутствовала, а эта струя начала расползаться в разные стороны, образуя в небе под огромными тучами затянувшими небо, еще одну тучу, которая разлетелась в разные стороны под шелест миллионов крыльев.
   Часть этой крылатой орды налетела прямо на Каструни и осла, а одно из составляющих его летучих существ ударило грека-киприота прямо в лицо.
   Сначала ему показалось, что это какой-то летучий таракан и он хлопнул себя ладонью по щеке, но под рукой оказалось что-то довольно крупное — со страху Каструни едва не принял его за воробья. Тут снова сверкнула молния, и он понял, что вырвавшаяся из-под земли туча состоит из саранчи!
   Сначала мухи, а теперь саранча? Каструни решил было, что им овладели кошмары. Что же за ящик Пандоры открыли там внизу эти трое? Сокровище? Нет, все это было больше похоже на источник какой-то нечистой силы! Он уже собрался было залезть на своего осла… но тут его ушей коснулся какой-то новый звук и он поспешно затащил животное за какую-то кучу щебня. Раздалось что-то вроде хныканья, стенаний или всхлипывания — а может и то и другое и третье в одном. Страшные звуки становились все громче, как будто какое-то нечленораздельно бормочущее существо стремилось вырваться из глубины подземелья и раствориться в ночи. Мхирени!
   Мхирени, сильнейший из двух иракцев, тот, чье лицо было обезображено шрамом. Но сейчас это был вовсе не тот Мхирени, каким Каструни видел его в последний раз. Нет, сейчас это был безумец, человек, совершенно потерявший голову от страха! Он карабкался по ступенькам на четвереньках, нижняя челюсть его безвольно отвисла, с губ капала пена. Выпученные глаза несчастного казались двумя бурыми безжизненными камешками на багровом от прилившей крови лице, прочерченном неровной полоской белой краски. Что ему довелось увидеть, что с ним случилось — неизвестно, но несомненно было одно: этот человек совершенно лишился разума от страха.
   Выбравшись на поверхность он, казалось, лишился последних остатков сил, до этого поддерживавших его мощное тело. Он рухнул на землю и застыл, распростершись у торчащей над входом в подземелье плиты. Впиваясь скрюченными пальцами в землю, он всхлипывал и булькал как младенец, но продолжалось это всего лишь какое-то мгновение.
   Потому что в следующий миг послышался голос — чудовищный голос, похожий на кваканье какой-то гигантской лягушки — и имя, которое он проквакал, было именем обезумевшего от ужаса иркаца:
   — МХИРЕНИ! ЯКОБ МХИРЕНИ!
   Голос — он донесся снизу — как будто одной лишь своей сверхъестественной силой смог мгновенно поставить Мхирени на ноги. И на этот раз также было совершенно очевидно, что это голос Джорджа Гуигоса, только громче и сильнее раз в десять.
   — НЕТ! — забубнил Мхирени. — Нет, только не я. Возьми его, возьми Хумнаса, только меня не трогай!
   — ИХЬИ ХУМНАСА БОЛЬШЕ НЕТ, ЯКОБ. ТЫ И САМ ЭТО ЗНАЕШЬ. НО ЕГО ОДНОГО НЕДОСТАТОЧНО. МНЕ НУЖНЫ ТРОЕ. МНЕ НУЖЕН ТЫ, ЯКОБ!
   — НЕТ! — отчаянно мотая головой снова возопил Мхирени.
   Он попробовал побежать, но лишь топтался на одном месте в какой-то жалкой замедленной пародии на бег. Очевидно бедняга совершенно лишился сил от ужаса, потери крови или чего-то еще. Он переступал с ноги на ногу, взмахивал руками, грудь его тяжко вздымалась, но при всем при том он едва шевелился. Глядя на него, Каструни вдруг почувствовал, что ему становится плохо — но мгновением позже, когда он увидел как из проклятой дыры появляется еще что-то, ему стало еще хуже.
   Что ИМЕННО это было, Каструни сказать бы не смог. Ни тогда, ни когда-либо впоследствии. Лишь одно было ясно — оно не принадлежало ни к нашему миру, ни к хоть как-то упорядоченной Вселенной вообще. Это было какое-то отливающее черным сущее воплощение кошмаров!
   С него во все стороны летели клочья пены, оно колыхалось, поднимаясь вверх из зияющей у подножия стоящей торчком плиты дыры, подобно какому-то чернильно-черному желе. И оно явно было живым, поскольку смеялось смехом Джорджа Гуигоса! Потом из него вдруг молниеносно рванулись вперед черные желеобразные щупальца и сбили Мхирени с подгибающихся ног. Тот с воплем упал и черное скользкое нечто стало натекать на него подобно какой-то обладающей собственным разумом черной слизи. Мхирени, весь облепленный липкой мерзостью сумел подняться — теперь из слизи торчали лишь его руки и голова. Темное нечто снова попыталось повалить его. Он вцепился в покрывающую его массу руками и начал отрывать ее от себя, но она оказалась упругой и снова и снова возвращалась на место. Похоже, бороться с ней было бесполезно.
   Снова раздался демонический смех. Даже пожирая Мхирени заживо, чудовище дьявольски хохотало.
   Каструни просто не мог, да и не осмеливался шевелиться. Нет, он должен оставаться на месте и просто наблюдать. Ему было плохо, перед глазами все кружилось, земля и кипящее тучами небо смешивались в каком-то бешеном круговороте. Он отчетливо видел происходящее, и в то же время знал — такого просто быть не может. Ясно он отдавал себе отчет только в одном: что бы ни случилось дальше, он не должен издавать ни звука и ни в коем случае не терять сознания. Только не здесь и не сейчас…
   Мхирени все еще пытался бороться, хотя видно было, что силы окончательно покинули его. А черная тестообразная масса по-прежнему опутывала его своими поблескивающими щупальцами. Было заметно, что штука эта очень едкая.
   В то время как он, напрягая жалкие остатки сил, продолжал бороться с ней, она, как кислота, разъедала его плоть. Кожи на нем почти не осталось — видны были только кровоточащее мясо и белая кость — освежеванная человеческая туша металась из стороны в сторону и, наконец, сдалась, со сдавленным бульканьем рухнув на землю. Наверное, это было и к лучшему, поскольку к этому моменту в Мхирени уже не оставалось ничего человеческого. Теперь была видна только пульсирующая, похожая на амебу масса, нижняя половина которой все еще скрывалась под землей.
   — ПОЛНОЧЬ! — снова прогремел голос и Каструни понял, что чудовище разговаривает само с собой, как это любил делать Гуигос. — НУЖЕН ТРЕТИЙ, — продолжало оно.
   Масса вдруг вытянулась вверх и приобрела форму, отдаленно напоминающую человеческую фигуру — только слишком большую, массивную, нескладную и отвратительную на вид. Привязанные на прежнем месте ослы, увидев ее начали пятиться, бить копытами и реветь от ужаса так громко, что, наверное, могли бы разбудить и мертвых. Человекоподобная черная амеба услышала их рев и неуклюже повернулась в их сторону.
   — ПОРА — ПОЛНОЧЬ! — снова прогрохотал тот же ужасный голос.
   С равным успехом это могло быть и заклинанием — призывом к темным богам, повелевающим грозами — на которое не замедлил последовать ответ. Вдали вдруг появилась молния шагающая на двух тонких изломанных сверкающих ногах. Молния, но обладающая разумом. Она БУКВАЛЬНО шла, двигаясь к Хоразину с востока, с каждым шагом ударяя в землю ослепительной вспышкой и быстро приближаясь к кошмарному существу, которое тянуло свои невероятно удлинившиеся псевдоподии к ослам.
   Каструни видел все: в свете то и дело ударяющих в землю молний-ног, даже с закрытыми глазами он чувствовал шагающую по направлению к нему разумную молнию, навсегда отпечатавшуюся у него в памяти.
   По-прежнему стоя у разверстого зева входа в подземелье человекоамеба протянула свои двадцатифутовые тонкие щупальцеобразные руки к отчаянно ревущим животным. Наконец два осла сумели сорваться с привязи и бросились прочь, спасаясь от этих черных дрожащих рук, но третий осел оказался привязан более надежно. Он мог лишь пятиться назад, вставать на дыбы и реветь. Но, так и не дотянувшись до этой, казалось бы совершенно беззащитной, жертвы, тестообразные псевдоподии вдруг замерли.
   — ЧТО… ОСЕЛ? — спросил вдруг ужасный голос. — ОТЕЦ, РАЗВЕ ОН ГОДИТСЯ? ВЕДЬ ЭТО ЖИВОТНОЕ НА КОТОРОМ ПРИЕХАЛ ПРИГОДНЫЙ!
   Молния на мгновение остановилась, но тут же, будто по чьему-то безмолвному приказу или почувствовав какую-то угрозу, ударила снова — мощнейший разряд ударил в вертикально стоящую плиту и уронил ее обратно на зияющую черную дыру, снова запечатав вход в подземное убежище. Черная амеба отшатнулась от удара и воскликнула:
   — Я… Я ПОНЯЛ, ОТЕЦ — И Я ПОВИНУЮСЬ!
   Вытянутые вибрирующие псевдоподии мгновенно обрушились на осла.
   Когда чудовище принялось поглощать его плоть и, содрогаясь, увеличиваться в размерах, животное в агонии отчаянно закричало. Теперь молнии сверкали под нижним слоем туч почти непрерывно, освещая мир внизу сполохами, создающими впечатление, будто разом захохотали все стихии! И в свете этих странных вспышек Каструни увидел такое, что, наконец, вывело его из оцепенения и заставило сначала бегом броситься в ночь, таща за собой осла, а затем вскочить ему на спину и погнать так, будто за ним по пятам неслись все демоны ада — что, возможно, и имело место. Зрелище и впрямь вполне могло свести человека с ума или навсегда искалечить его — что, в какой-то степени, и произошло, поскольку всего за одну эту ночь Каструни совершенно поседел. А увидел он вот что:
   Чернильно-черная амеба, по-прежнему содрогаясь стоявшая на прежнем месте, ВДРУГ НАЧАЛА МЕНЯТЬ ФОРМУ!
   Теперь, вместо чудовищного слизняка, лишь отдаленно напоминающего человека, стали отчетливо видны голова и плечи НАСТОЯЩЕГО человека. Его лицо, освещенное мигающими небесными вспышками, было запрокинуто к небу и содрогалось от ужасного хохота — хохота, в котором по-прежнему явственно слышался голос Джорджа Гуигоса. Зато само это лицо ничуть не походило на лицо старика! Оно сверкало белоснежными зубами Ихьи Хумнаса и было украшено его крючковатым носом, но в то же время на нем был виден и белый прочерк шрама Мхирени! И, что еще хуже, по мере того как происходила, захватывая все остальное тело перерождающегося чудовища, эта метаморфоза, тело осла постепенно поглощалось и превращалось в мешок с исходящими паром костями…
   … Именно ЭТО и заставило в конце концов Каструни опрометью броситься бежать куда глаза глядят. Вид этих покрытых шерстью конечностей, которые кончались не ступнями, а черными копытами животного. Обретшее человеческую форму чудовище приобрело вид человека только до пояса — а все остальное было ослиным!
 
   Только на рассвете Каструни и его осел — оба совершенно изнемогающие от усталости — наконец решились прервать свое паническое бегство. Именно тогда молодой грек-киприот и обнаружил, что ему досталось животное, принадлежавшее Гуигосу.
   Немного позже, достаточно отдохнув, он открыл и внимательно осмотрел содержимое притороченных к седлу сумок. И только тогда все происшедшее медленно, но верно стало приобретать хоть какой-то смысл. Если только слово «смысл» здесь вообще было уместно…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

   Кипр, июль 1957 года.
 
   Двадцать три года минуло с тех пор как Костас Каструни в последний раз видел своего единственного сына. За минувшие с тех пор годы обе его дочери вышли замуж и теперь у них были уже свои взрослые дети. Жена заболела и умерла когда ей исполнился всего-навсего тридцать один год. Виноторговля старика понемногу глохла, до тех пор пока у него не осталась лишь один-единственный магазинчик в Ларнаке, где из-за своих «неприятностей» он понемногу лишился даже своих постоянных покупателей — членов семей английских чиновников. Последнее было особенно обидно, поскольку Костасу всегда нравились англичане — нравились настолько же, насколько он теперь ненавидел ЭОКА.
 
   ЭОКА — ха! Да, пока покончат с этой толпой невежественных ублюдков и малолетних преступников, Кипр окажется в руинах — причем в руины превратятся не только Куклия и Коравастаси! Тоже мне «Остров Любви»!
   Каструни пораньше запер свой магазинчик, еще раз горестно крякнул "Ха! " и двинулся к дому, который находился почти у самой границы турецкого сектора в каких-нибудь пяти минутах ходьбы от побережья с его барами и тавернами.
 
   «Турецкий сектор»: это вполне заслуживало третьего "Ха! " Очень многие из старинных приятелей Каструни были турками. Турки занимались бизнесом, в том числе и виноторговлей. Турки занимались морскими перевозками и транспортом, турки же были и его клиентами — и это было самым главным.
   Для бизнеса просто необходимо иметь клиентов, кем бы они ни были. И все они были самыми обыкновенными турками, которые никому не угрожали и хотели только одного — прожить жизнь в тишине и покое. А теперь… Да ведь общины турков-киприотов находились едва ли не на осадном положении! Теперь ни один турок не рискнул бы пересечь границу между секторами ни за что на свете — что уж говорить о покупке какой-то там бутылочки рубиново-красной «коммандерии»!
 
   Проклятая ЭОКА! Тупые, невежественные, чванливые, толстозадые террористы!
   Каструни засунул руки поглубже в карманы, выругался в густые усы и потащился домой, низко надвинув на карие глаза мягкую шляпу, защищающую его от палящего солнца. Из болтающейся на его плече плетеной веревочной сумки торчало горлышко бутылки доброго бренди «кео». Черт бы побрал всех этих Макариосов и Гривасов, и то дерьмо, дрянь и гной из которого они слеплены! Гнилье они все, просто гнилье!
 
   По узкой, больше похожей на базар пыльной главной улице Ларнаки катили мальчишки на велосипедах. За спинами у них болтались итальянские ружья для подводной охоты, а на высоко поднятых рулях болтались сетки с добычей: серо-красной кефалью и одним-двумя все еще слабо шевелящимися осьминогами. Завидя Каструни, мальчишки вытащили их из сумок и продемонстрировали ему пучки щупалец с розовыми присосками, набиваясь на похвалу. Он одобрительно кивнул, и они снова нажали на педали, торжествующе смеясь.
 
   В свое время Дими тоже являлся домой с уловом — совсем как эти двое — весь покрытый солью и гордый как юный лев.
 
   Эх, Дими, Дими!
 
   Впрочем, к черту ЭОКА и им подобных — ведь он просто сам для себя делал вид, что все это так его волнует. На самом же деле он прекрасно знал, что в последние дни не дает ему покоя по-настоящему. Ну конечно же этот армянин, Хумени. ( Во всяком случае, Каструни считал, что этот тип был армянином.) А самое главное — то, что он недавно сказал. Его слова пробудили в сердце старика и надежду и отчаяние. Но… теперь лучше было постараться выкинуть все это из головы, потому что он уже подходил к дому.
 
   Дом. Старый дом, где вырос Дими, где долгие годы бок о бок жили он и его супруга Клеантис, здесь же умершая у него на руках, и где теперь жил он наедине со своими воспоминаниями, выцветшими фотографиями и излишним количеством бренди. Костас прошел через небольшой палисадник погруженный в тень виноградных лоз, подошел к входной двери, поднял руку и стал наощупь искать всегда лежащий за притолокой ключ — но ключа на месте не оказалось. Каструни нахмурился, недоуменно пожал плечами, а потом позволил себе кивнуть и слегка улыбнуться. Наверное одна из дочек приехала его навестить. Не иначе.
   Он открыл дверь и вошел в прохладный полумрак со словами:
   — Привет! Кто это там приехал навестить старика? А внуки тоже приехали? —
   Он заглянул в комнату, давая глазам после ослепительного солнечного света на улице привыкнуть к полумраку — и тут же непроизвольно ахнул.
 
   Это была гостиная — скупо обставленная, с низким потолком и по кипрским понятиям довольно просторная. Направо из нее был выход в кухню, налево — двери в ванную комнату и душ, а деревянная лестница вела на второй этаж, где располагались три небольшие спальни. Но на фоне полосок света, пробивающихся сквозь щели в закрывающих окно ставнях, был отчетливо виден мужской силуэт. В позе стоящего человека было что-то знакомое, да и голову он наклонил так, будто…
 
   — Нет, — послышался негромкий низкий голос. — Это не внуки, отец. А всего лишь сын.
 
   Сын? ДИМИ! Но это просто не могло быть правдой. Ведь Дими всего лишь мальчишка, а посреди комнаты стоит взрослый мужчина и…
   И только тут старик Каструни сообразил сколько теперь лет Димитриосу и на сколько лет постарел он сам и сразу даже ПОЧУВСТВОВАЛ себя стариком.
   Колени мгновенно ослабли и он пошатываясь двинулся вперед через знакомую комнату. Сын пошел ему навстречу, посреди этой темной комнаты светлых воспоминаний обнял его и крепко прижал к себе.
   За эти годы сын сильно вырос, а отец наоборот — под гнетом прожитых лет и пережитых тревог — изрядно усох, поэтому горячие слезы Димитриоса Каструни закапали на морщинистую шею старика, а старческие слезы Костаса оросили пиджак сына.
   — Значит… это было знамение, — наконец с трудом выдавил старший Каструни. Он чуть отстранился от сына и впился взглядом в его лицо. — Да, знамение, — повторил он, кивая. — Понимаешь, всего каких-то три дня назад я вдруг услышал твое имя. Некто Хумени сказал мне, что знавал тебя в Израиле много лет назад. Потом начал расспрашивать о тебе. Я ответил, что ничего не знаю — даже твоего адреса — и понятия не имею, жив ли ты вообще. Ведь последнее письмо от тебя пришло — когда же? — да, точно, два года назад. —
   В голосе старика послышался легкий упрек. И, не давая сыну возможности начать оправдываться, он поспешно продолжал: — Дими, ничего страшного. С меня вполне достаточно и того, что ты жив, здоров и вернулся домой. Ведь ты мой сын… мой сын…
   Старик был явно крайне взволнован и молодой Каструни это почувствовал. Он притянул отца к себе и снова стиснул в объятиях.
   — Отец, я ненадолго — ты должен понять. Ведь меня по-прежнему разыскивают, как и тогда. Ведь я убийца — помнишь?
   — Убийца? Но ведь то было двадцать лет назад! Вообще не нужно было скрываться. Тебя все равно очень скоро бы отпустили. Во Франции, например, такое преступление называется «убийством по страсти»! Просто тогда взыграла твоя горячая кровь. Каструни всегда были горячими людьми. И этого следовало ожидать.
   — Нет, отец. Все это не снимает с меня вины, — покачав головой и грустно улыбнувшись сказал Димитриос. — Ничуть. Ты просто пытаешься найти мне оправдание, но убийство оправдать невозможно. Ее семья никогда не забудет — и не простит. А его семья…
   — Его? Того парня, которого ты убил? Ха! Думаю, ты в общем-то поступил правильно. Два его младших брата стали такими убийцами, какие тебе и не снились. У тебя по крайней мере были причины — во всяком случае с точки зрения жителей нашего острова — и ты все сделал честно, на глазах у людей. А эти двое — члены ЭОКА — «Этнике Органосис Киприон Агонистон» — то есть настоящие мясники, считающие себя героями!
   Димитриос кивнул.
   — Я знаю об ЭОКА, отец. Все знают. Там, на материке, мы получаем все самые последние новости. Кстати, отчасти поэтому я и вернулся, поскольку очень беспокоюсь за тебя и девочек. Но с другой стороны… Знаешь, сейчас я живу в Афинах и вполне преуспеваю, но должен сказать тебе вот что: если бы не ЭОКА, я бы вообще не смог вернуться.
   — Что? — Отец был явно потрясен. — Ты вернулся потому что ты заодно с ними? — Его голос даже задрожал от ярости.