- Не рано ли ей? - усомнился Кочетков, знавший дочь Константина Ефимовича.
   - Ей семнадцать лет, - сказал Довгер и добавил со вздохом: - Что поделаешь, надо.
   Валя выглядела моложе своих семнадцати. Тоненькая, хрупкая, с большими, похожими на отцовские, карими внимательными глазами, она напоминала подростка. Работала она счетоводом на мельнице в селе Виры. Роль связной между отцом и партизанами пришлась ей по душе. Она ревностно принялась за дело.
   Как-то, встретившись в условленном месте с Кочетковым и сообщив ему то, что велел передать отец, Валя добавила кое-что и от себя.
   - Была я в Сарнах, - сказала она, - немцев там полным-полно. Какой-то запасный полк разместился.
   - Пехотный? - поинтересовался Кочетков. Он уже имел эти данные от своих ребят и решил проверить способности Вали как разведчицы.
   - Не знаю, - честно призналась девушка. - Но я вам обещаю: к следующему разу я изучу все отличительные знаки. Обязательно.
   И действительно, при следующей же встрече Валя назвала Кочеткову все рода войск, проследовавшие в эти дни мимо станции Клесово.
   - А зачем вы ходили на станцию? - спросил Кочетков.
   - То есть как "зачем"? Смотрела на немецкие эшелоны. Я знаю, вам это нужно.
   Так она сама - хотел или не хотел того Кочетков - стала разведчицей.
   И он дал ей первое самостоятельное задание.
   Валя стала бывать в окрестных селах, ездила в Сарны, где у нее были подруги, узнавала все, что ей поручалось узнать, и, гордая, сияющая, рассказывала Кочеткову.
   Константин Ефимович, узнав, что дочь работает самостоятельно, отнесся к тому, что она делает, неодобрительно. Однажды в разговоре со мной он даже пожаловался: "Семнадцать лет девчонке, куда ей! Я бы уж сам как-нибудь. Знаете, одно дело - мы с вами..."
   Я понимал его тревогу. Он хотел оградить дочь от жестокой действительности войны. Можно ли было осуждать его за это?
   Слухи о появлении в Сарненских лесах целой армии партизан были, по существу, не так уж неосновательны. Хотя отряд насчитывал немногим более ста человек, но в действительности нас было не сто, не двести и даже не дивизия, а гораздо больше. Тем или иным путем, нападая или только сопротивляясь, саботируя немецкие мероприятия, помогая партизанам всюду, где только была к тому возможность, нанося оккупантам урон, все население от мала до велика боролось за свободу и независимость своей Родины - было с нами.
   Если бы мы действовали только силами своего отряда, мы ничего не смогли бы сделать, очень скоро мы были бы парализованы или даже уничтожены. Население являлось нашим верным помощником и защитником. На всех этапах борьбы оно было нашей прочной и надежной опорой в тылу врага.
   Крестьяне охотно делились с нами скудными своими запасами. Целые деревни собирали для нас продукты - хлеб, овощи. В крупных селах находились наши "маяки" - по восемь - десять партизан. Эти "маяки" жители называли комендатурами и туда доставляли "харчи для партизан". Место лагеря мы держали в секрете.
   Население помогало нам и в разведке. Якобы для продажи кур, овощей или просто под предлогом, будто идут проведать родственников, местные жители посещали районные центры, ближайшие железнодорожные станции; высматривали, выспрашивали и рассказывали обо всем нам. Особенно отличались девушки, старухи и подростки, которых врагу трудно было в чем-либо заподозрить. Местные жители знали дороги, знали людей и приносили отряду неоценимую пользу.
   Отряд быстро разрастался. Колхозники сами, по собственной инициативе, стали отправлять к нам своих сыновей. Снаряжали молодежь торжественно вытаскивали запрятанную от фашистов лучшую одежду и обувь, благословляли в путь. От многих сел у нас в отряде было по десять - пятнадцать человек. А такие села, как Виры, Большие и Малые Селища, стали целиком партизанскими: от каждой семьи кто-нибудь был в отряде.
   Вливавшиеся в отряд партизаны проходили у нас военное обучение по программе, рассчитанной на двадцать дней. Дело было поставлено, как в самой заправской военной школе: обучались маршировке, тактике лесного боя, обращению с разного рода оружием. Потом комиссия принимала зачеты. Большинство закончило учение на "хорошо" и "отлично".
   Ежедневные сводки с фронтов Отечественной войны, которые мы получали по радио и распространяли в деревнях, поддерживали веру населения в победу Красной Армии.
   В хуторах и селах, где мы часто бывали, крестьяне переставали сдавать оккупантам продукты. До нашего появления в этом краю врагу с помощью националистов довольно легко удавалось производить "заготовки". Теперь, когда фашисты заходили туда, их из засад встречали огнем.
   Так росло и ширилось организованное сопротивление народа немецко-фашистским захватчикам. Так постепенно возникал в оккупированной Ровенской области новый партизанский край.
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   Сарненские леса раскинулись на десятки километров. Но это не был сплошной лесной массив. Через каждые шесть - восемь километров попадался хутор или деревенька, за ней поле и затем опять лес.
   Мы остановились в лесу неподалеку от деревни Рудня-Бобровская, километрах в ста двадцати от Ровно. Был август, дни стояли жаркие, поэтому землянок рыть не стали и натянули свои плащ-палатки. У кого их не было, делали шалаши. Лучшим материалом для них оказались еловые ветви. Уложенные густо, они не пропускали дождя. Еловые лапы явились и хорошей подстилкой.
   Планировка лагеря была такая. В центре, вокруг костра, симметрично растянуты плащ-палатки работников штаба отряда. В нескольких метрах от штаба с трех сторон располагались санслужба, радиовзвод и штабная кухня. Немного дальше - подразделение разведки. Затем, по краям занятого массива, устраивались строевые подразделения.
   Весь наш "поселок" был выстроен за одни сутки. Уже на другой день пошли во всех направлениях разведчики - знакомиться с населением, искать верных людей, узнавать о немцах, добывать продукты.
   В первую очередь пошли знающие украинский язык. Таких было немало.
   Но не всех партизан можно было посылать в разведку. У многих за время перехода вконец истрепалась обувь. Складов обмундирования у нас не было, а на склады врага на первых порах рассчитывать не приходилось.
   "Босоногих", как их в первый же день окрестили в отряде, скопилось довольно большое число. Им ничего не оставалось, как заняться "домашним хозяйством".
   Никто не хотел мириться с такой участью.
   Боец Королев, коренастый, круглолицый, в прошлом работник пожарной охраны, человек работящий, особенно тяготился своим положением "босоногого", и он нашел выход.
   - Товарищ командир, разрешите отлучиться на тридцать минут в лес! обратился он к своему командиру отделения Грише Сарапулову.
   - Зачем? - спросил Сарапулов, смуглолицый парнишка, чуть ли не самый молодой в своем отделении и поэтому невольно напускавший на себя строгость.
   - Липу обдирать, - отвечал Королев, помахивая топором, который он только что взял в хозяйственном взводе. - Я себе лапти сплету.
   - Что еще за новости? - неодобрительно проворчал Сарапулов, но, подумав, все же разрешил. - Идите, только чтобы не больше тридцати минут.
   Через полчаса Королев вернулся. Он устроился на пеньке возле костра и начал работать. Из липовой коры надрал лыка, свил два оборника, вырезал из дерева колодку.
   Уроженец Рязанской области, он хорошо владел этим хитрым искусством. "Босоногие", столпившиеся вокруг, дивились, как ловко он накладывает лыко на лыко, продергивает конец одного, стягивает вниз конец другого... Сначала пробовали шутить над Королевым, но он не отвечал, поглощенный делом.
   Через час он уже примерил готовый лапоть.
   - Ну-ка, давай посмотрю, - сказал подошедший Сарапулов.
   Взял, повертел лапоть в руках и, не говоря ни слова, унес с собой. Королев не понимал, что бы это значило.
   Сарапулов скоро вернулся и сказал:
   - Товарищ Королев, твоя работа одобрена. Майор Стехов просил сплести ему пару лаптей. Одновременно дал приказание всем командирам взводов выделить по два человека и направить к тебе на обучение.
   - Ну и ну! - удивился "мастер". Он уже примерял второй лапоть. Делал он это сосредоточенно, чувствуя на себе десятки глаз; польщенный таким вниманием, он, однако, не подавал виду, что доволен им.
   Через несколько минут начали подходить "ученики".
   - Вы будете товарищ Королев?
   - Я.
   - Нас послали учиться плести лапти.
   Собралось восемь учеников.
   - Вы, ребята, не смущайтесь, - сказал им Королев, видя, что не все пришли по доброй воле. - Дело стоящее. Лапоть - старинная русская обувка. Мы сейчас с вами трудности переживаем, босиком приходится бегать. Со своего брата крестьянина сапоги не снимешь, а до фашистов пока не добрались. Что делать?.. Между прочим, сказать вам, лапоть для партизан даже лучше сапога. В сапогах ты стучишь ногой так, что за версту слышно, а возьмите лапти, - он прошелся по лугу, - ну что, слышно? Вот вам и мораль. Лапти - партизанская обувь, я считаю... А теперь перейдем к делу. Берется кора, и от целой коры вдоль вырезывается лыко...
   На первом же уроке бойцы сплели по одному, хотя и некрасивому, лаптю, а через пару дней многие ходили в новеньких лаптях. Так на первое время разрешена была проблема обуви.
   Много нужд было у нас, когда мы оказались в лесу, оторванные от большого мира. Но из всякого положения находился выход. У людей обнаруживались таланты и как раз в тех областях, в которых более всего были нужны. Так произошло с испанцем Ривасом, тем самым, что когда-то растерялся, оказавшись один в лесу.
   Ривас никак не мог найти себе применения в отряде. Он был назначен во взвод, но, будучи человеком физически слабым, не мог нести боевую службу наравне с другими. При переходах он так уставал, что его приходилось сажать на повозку вместе с ранеными. По-русски он не знал почти ни слова. Дел по его специальности авиационного механика пока никаких не было. Впервые в жизни пришлось ему нести караульную службу. Он тяжело переживал свое положение. А тут еще, стоя на посту, он имел привычку строгать перочинным ножом какие-то палочки, нарушая этим устав караульной службы, за что получал замечания. Однажды Риваса забыли сменить. Он так расстроился, что совсем пал духом. Мы ему предложили с первым же самолетом, который к нам придет, отправиться обратно в Москву. Ривас согласился. Но случай все изменил.
   Как-то Ривас увидел, что один партизан возится с испорченным автоматом. Испанец подошел, посмотрел и промолвил, качая головой:
   - Чу-чу! Ремонтир?
   - Вот тебе и "чу-чу", ни черта не выходит! - отозвался с досадой партизан.
   - Э! Попроба ремонтир! - предложил Ривас, взял автомат и занялся им.
   Оказалось, что в диске автомата лопнула пружина. Ривас нашел сломанный патефон - трофей боя на разъезде Будки-Сновидовичи, вытащил из него пружину и пристроил к автомату. Оружие стало действовать.
   Этот случай принес Ривасу славу оружейного мастера. Из всех рот потянулись к нему с просьбой починить оружие. Разведчики достали для него тиски, молотки, напильники, и вот Ривас целыми днями пилит, сверлит, режет. Однажды из ржавого болта, работая одним напильником, он сделал превосходный боек для пулемета, так что трудно было отличить от заводского.
   Ривас повеселел, часто улыбался и даже начал полнеть. Работал он с большим удовольствием.
   Когда было много "заказчиков", он трудился и ночью, при свете костра. Потом смастерил себе подобие лампы, которую по-испански называл "марипоса". Заправлялась "марипоса" не керосином, а конским или коровьим жиром.
   Множество оружия, которое было бы брошено, Ривас вернул в строй. У него оказались поистине золотые руки.
   - Ривас, часы что-то стали!
   - Э! Плёхо. Попроба ремонтир.
   - Ривас, зажигалка испортилась!
   - Ремонтир!
   Когда наконец пришел самолет и я спросил Риваса, полетит ли он в Москву, он даже испугался, услыхав этот вопрос, замахал обеими руками:
   - Ни, ни, я полезный ремонтир!
   Так нашелся у нас оружейных дел мастер.
   Походных кухонь, как в регулярных частях армии, у нас не было. Не было, конечно, и настоящих поваров. Да что повара - у нас и продовольствия в первое время не было никакого. Было только то, что добровольно давали крестьяне, и то, что силой забирали у предателей.
   Порядок распределения продуктов был строгий. Все, что приносили разведчики, до последней крупинки сдавалось в хозяйственную часть и там уже шло по подразделениям. Никто не имел права воспользоваться чем-либо лично для себя.
   В каждом подразделении была своя кухня; отдельная кухня обслуживала санчасти, штаб, радистов и разведчиков.
   Поваром на штабную кухню назначили казаха Дарбека Абдраимова. Новый "повар" ввел свое "меню". Мы стали есть "болтушку". Делалось это так: мясо варилось в воде, затем оно вынималось, а в бульон засыпалась мука. Получалась густая клейкая масса. Мы назвали ее "болтушкой по-казахски". Ели "болтушку" вприкуску с... мясом. Хлеба не было.
   Когда муки не было - а это случалось часто, - вместо "болтушки" ели "толчонку": варили в бульоне картошку и толкли ее.
   Если не было ни муки, ни картошки, находили зерно - пшеницу или рожь - и варили это зерно. Всю ночь, бывало, стоит на костре котел, кипит, но зерно все же не разваривается.
   Когда появилась мука, стали печь вместо хлеба лепешки. Дарбек это делал мастерски. Он клал тесто на одну сковородку, прикрывал другой и закапывал в угли. Получались пышные "лепешки по-казахски".
   Большим подспорьем служил "подножный корм" - грибы, земляника, черника, малина. Ежедневно группы партизан отправлялись в лес собирать грибы и ягоды, каждая группа для своего подразделения. От черники у многих были черные зубы, губы и руки. Иногда чернику "томили" в котлах, на углях костров. Томленая, она походила на джем. А если в нее добавлялся трофейный сахарин, получалось уже лакомое блюдо - варенье к чаю. Кстати сказать, чая у нас тоже не было. Кипяток заваривали листьями и цветом малины.
   Много хлопот выпадало на долю Цессарского. Он устраивал санитарные палатки, лечил раненых и больных, следил за гигиеной в лагере и поспевал даже в окрестные села, где с нетерпением ждали партизанского доктора.
   В самый короткий срок Альберт Вениаминович завоевал себе как врач непоколебимый авторитет. Мы со Стеховым радовались этому обстоятельству: раз бойцы верят в своего врача, значит, каждый из них убежден, что в случае ранения получит нужную помощь; отсюда рождалось чувство уверенности, спокойствие, столь необходимое в нашей боевой работе.
   В Цессарского как врача все абсолютно верили. Даже раненому испанцу Флорежаксу он внушил веру в выздоровление, несмотря на то, что тот ничего не понимал по-русски. Цессарский неподражаемой мимикой и жестами умел ему разъяснить то, что хотел, и, во всяком случае, убедить в том, что он, Флорежакс, будет жить и еще убьет не одного фашиста.
   Руку Кости Пастаногова наш доктор пристроил на выстроганной по его указанию дощечке, и кость начала срастаться.
   Каждое утро, независимо от погоды, Цессарский производил осмотры. Выстроит взвод, прикажет раздеться до пояса. Кого найдет не в порядке пристыдит, отругает, заставит пойти мыться. Если обнаружит хоть у одного вошь, все подразделение немедленно направляется на санитарную обработку. В теплые дни мылись в речке или у колодца; когда стало холодно, мылись прямо у костра нагретой водой. Мытье было не из приятных, но никто даже не пытался перечить. Раз сказал доктор, значит, баста, так нужно.
   Но зато в отряде не было дизентерии и сыпняка, а кругом в деревнях эти болезни свирепствовали.
   В отрядной газете "Мы победим", которая стала выходить еще на марше, Цессарский был постоянным корреспондентом. Газета писалась от руки, на обычной ученической тетради. В каждом номере три-четыре страницы отводилось, как правило, доктору. "Объявим войну эпидемиям", "Чистота наше оружие", "Нечистоплотность в наших рядах - предательство" - вот заголовки статей Цессарского.
   В одном номере он поместил такой рисунок: из болота пьют воду свинья и нерадивый партизан. Под рисунком стихи:
   Боец, похожий на свинью,
   Нас подвергает всех заразе.
   В сырой воде всегда полно
   Бацилл, бактерий, вони, грязи!
   Когда Цессарский приезжал в село, там немедленно выстраивались очереди на прием. Это был единственный вид медицинской помощи, которую получало население. Больных было много. Голод и эпидемия косили людей. В этих условиях на врача смотрели как на избавителя.
   После таких приемов Альберт Вениаминович возвращался в лагерь разбитым, молча уходил к себе и долго сидел один в шалаше.
   Самое тягостное впечатление производили на него дети - десятки больных детей, которых родители к нему приносили завернутыми в грязное тряпье.
   Стоило Цессарскому не побывать в какой-либо деревне шесть-семь дней, как разведчики приносили просьбу жителей прислать поскорее доктора. И Цессарский немедленно отправлялся.
   В беседах с товарищами наш доктор утверждал, что его истинное призвание - искусство.
   - Вот кончится война, пойду в театр актером, - говорил он.
   Лишь только выдавался вечером свободный часок, Цессарский шел к костру, где его уже ждали, и начинал "концерт". Он мастерски, с подъемом, читал стихи Пушкина, Маяковского. Далеко был слышен ровный, певучий голос:
   С каким наслажденьем
   жандармской кастой
   я был бы
   исхлестан и распят
   за то,
   что в руках у меня
   молоткастый,
   серпастый
   советский паспорт.
   Со временем появились у нас свои певцы, плясуны, баянисты. Но на первых порах Цессарский лечил и от болезни и от грусти. Он делал это с одинаковым успехом. Это был врач "на все руки".
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   По шоссе Ровно - Костополь едут три фурманки. И хотя в запряжке хорошие, сытые лошади, фурманки движутся не спеша.
   На первой немецкий офицер. Он сидит вытянувшись, равнодушно и презрительно поглядывая вокруг. С ним рядом человек в военной форме, с белой повязкой на рукаве и трезубом на пилотке.
   На двух других фурманках полно полицаев. Одеты они пестро. На одном военные брюки и простой деревенский пиджак, на другом простые штаны и военная гимнастерка. Но на рукавах у всех белые повязки с надписью: "Щуцполицай". Повязки эти крестьяне называли "опасками".
   Если на первой фурманке офицер и полицай, видимо, старший, сидят чинно, то на двух других полицаи, развалившись, горланят песни, дымят самосадом.
   Картина обычная, бандиты с офицером-фашистом во главе едут в какое-нибудь село громить жителей за непокорность.
   Шоссе прямое и открытое. По сторонам поля и луга, поодаль леса. Движение на дорогах довольно оживленное. Время от времени грузовая или легковая немецкая машина на большой скорости проносится мимо фурманок. Когда машина обгоняет фурманки или едет им навстречу, офицер еще больше подтягивается, злобно покрикивает на горланящую братию и, выбрасывая правую руку вперед, приветствует встречных немцев. Ясно, что офицеру противно тащиться на фурманке со сбродом людей "низшей расы", когда его коллеги разъезжают в комфортабельных автомобилях.
   Вот уже три часа, как фурманки движутся по шоссе, пугая своим появлением жителей придорожных хуторов. При их появлении люди скрываются в хаты и робко выглядывают из окон.
   Впереди на шоссе показалась большая красивая легковая машина. Дорога тянется среди поля. Офицер на фурманке привстал, внимательно осмотрелся вокруг. Кроме этой машины, ни позади, ни впереди никого не видно. Тогда, повернувшись к задним фурманкам, он поднимает руку. Песни и гам мгновенно смолкают.
   Машина приближается. Полицай, сидящий рядом с офицером, соскакивает с фурманки и быстро идет вперед. Как только машина поравнялась с ним, он спокойно, как на учении, бросает в нее гранату. Разрыв пришелся позади машины, но блестящий "опель-адмирал" в придорожном кювете...
   "Хлопцы", горланившие на задних фурманках, посыпались на землю и с оружием наизготовку бросились к опрокинутому автомобилю. Офицер, командовавший "полицаями", уже стоял тут.
   - Молодец, Приходько! - сказал он по-русски "полицаю", бросившему гранату. - Хорошо рассчитал. Машину перевернул, а пассажиры целы.
   Когда из машины вытащили двух испуганных и немного помятых фашистов, тот же офицер заговорил с ними по-немецки:
   - Господа, прошу не беспокоиться. Я лейтенант немецкой армии Пауль Зиберт. С кем имею честь разговаривать?
   Пожилой офицер с рыжими волосами и прыщеватым лицом ответил:
   - Я майор граф Гаан, начальник отдела рейхскомиссариата. А со мною, он указал на другого, - имперский советник связи Райс, из Берлина.
   - Очень приятно, - сказал лейтенант. - Ваша машина пострадала, прошу пересесть на повозку.
   - Объясните, в чем дело! - потребовал граф. - Я ничего не понимаю.
   Он собирался что-то еще выяснить, но лейтенант кивнул своим людям. Те схватили фашистов, связали им руки и уложили в фурманки.
   На первом же повороте фурманки свернули в сторону от шоссе и скоро очутились на нашем партизанском "маяке". Здесь немецкий офицер переоделся в комбинезон и стал тем, кем был на самом деле, - Николаем Ивановичем Кузнецовым.
   Изо дня в день Кузнецов изучал обстановку, подолгу беседовал с товарищами, возвращавшимися из разведки, с задержанными на постах местными жителями. Но больше всего интересовали Кузнецова пленные гитлеровцы. Решив объявить себя пруссаком, он перечитал все, что мог достать, о Восточной Пруссии, о ее экономике, природе, населении; в конце концов настолько живо представлял себе эту область и ее центр - город Кенигсберг, словно там родился и прожил всю жизнь.
   Беседы с пленными гитлеровцами могли помочь ему в этих занятиях.
   Но пленные, которых мы брали, никак не удовлетворяли Николая Ивановича.
   - Не люди, олухи какие-то! - сказал он мне как-то после очередной беседы. - Заводные манекены. Кроме "хайль Гитлер" и "Гитлер капут", ни черта не знают. Спросишь о чем-нибудь важном - обязательно станут во фронт, руки по швам: "Я солдат и в политике не разбираюсь". Разговаривать противно.
   - Откуда же я вам профессора достану? - смеясь, возразил я.
   - Я мог бы достать себе настоящего "языка", длинного, который многое знает и многое сможет рассказать.
   - Каким образом?
   - Надумал одну операцию. Дело только за вашим разрешением.
   Так возник план "подвижной засады".
   Как указывается в военных учебниках, обыкновенная засада проводится так: притаившись в определенных местах, бойцы ждут появления противника и нападают на него. Ну а если вам дано открытое шоссе и кругом одни лишь поля, где там устроить засаду? Вот почему Николай Иванович решил провести, как он сам выразился, "подвижную засаду" на фурманках.
   Он недаром облюбовал красивый "опель-адмирал". Пассажиры этой машины действительно оказались интересной добычей, "языки" на самом деле длинные.
   В лагере Кузнецов явился к пленным все в той же форме немецкого лейтенанта. Соблюдая положенный в германской армии этикет, он расшаркался перед ними.
   - Садитесь, - хмуро предложил галантному лейтенанту майор Гаан, указывая на бревно. Иного сиденья в палатке не было.
   - Как вы себя чувствуете? - любезно осведомился Кузнецов.
   Но пленные были настроены не столь благодушно.
   - Скажите, где мы находимся и что все это означает?
   - Вы в лагере русских партизан.
   - Почему же вы, офицер немецкой армии, оказались в стане наших врагов?
   - Я русский.
   - Зачем вы говорите неправду! - возмутился граф. - Вы немец, вы предали своего фюрера!
   Кузнецов решил уступить.
   - Я пришел к выводу, что война проиграна. Гитлер ведет Германию к гибели. Я добровольно перешел к русским, а вам советую быть откровенными.
   Пленные упирались недолго. Скоро у Кузнецова началась с ними откровенная беседа. С этими "собеседниками" Николай Иванович мог, кстати, проверить себя и свое знание немецкого языка. К тому же граф Гаан оказался "земляком" Кузнецова, он проживал в Кенигсберге.
   Среди многочисленных секретных бумаг у пленных оказалась топографическая карта, на которой были детально нанесены все пути сообщения и средства связи гитлеровцев как на территории Украины и Польши, так и в самой Германии. Изучая эту ценную карту, Кузнецов обратил внимание на линию, смысл которой был ему неясен. Линия начиналась между селами Якушинцы и Стрижевка, в десяти километрах западнее города Винницы, и кончалась у Берлина.
   Какая же связь между маленькими украинскими селами и столицей гитлеровской Германии?
   Ни граф Гаан, ни имперский советник связи Райс долго не хотели отвечать на этот вопрос.
   - Это государственная тайна, - заявил Гаан.
   Но именно поэтому-то мы и интересовались линией Берлин - Якушинцы. Кузнецову пришлось допросить пленных как следует.
   - Это многожильный подземный бронированный кабель, - сказал наконец Райс под упорным взглядом Кузнецова.
   - Для чего он проложен?
   - Он связывает Берлин с деревней Якушинцы.
   - Это я вижу на карте. А почему именно с Якушинцами?
   Пленные продолжали молчать.
   - Там находится ставка фюрера, - процедил имперский советник.
   - Когда проложен подземный кабель?
   - Месяц назад.
   - Кто его прокладывал?
   - Русские. Военнопленные.
   - Русским военнопленным доверили тайну местонахождения ставки Гитлера?
   - Их обезопасили.
   - Что вы имеете в виду?
   Пленные молчали.
   - Что вы имеете в виду? - повторил Кузнецов, меняясь в лице. - Их уничтожили?
   Пленные продолжали молчать.
   - Сколько их было?
   - Военнопленных? - пробормотал Гаан. - Двенадцать тысяч.
   - И все двенадцать тысяч...
   - Но это же гестапо.