И еще Аймик снова и снова пересказывал то, о чем строго-настрого запретил говорить Дад. Враг, — теперь это ясно, – враг, победа над которым едва ли возможна.
   И Аймик хотел, чтобы сын его запомнил – как можно больше, как можно лучше запомнил то, что особенно ненавистно Врагу: повествования об Изначальном. О Первопредках-Устроителях, принесших людям огонь, научивших колоть кремень и резать кость, мастерить копья и ножи, выделывать шкуры, и шить одежду, и строить жилища. О героях, сразивших чудовищ, порожденных Тьмой…
   Дангор не уставал слушать. Не перебивал, почти не задавал вопросов – только слушал. И лишь однажды у него вырвалось тихое:
   – А дед говорит не так…
   Очень хотелось спросить: а как же говорит дед? – но Аймик сдержался. Накрыл ладошку сына своей широкой шершавой ладонью и сказал:
   – Ты помнишь, о чем мы договаривались? Если хочешь слушать мои рассказы, деду о них ни слова.
   В ответ последовали решительные кивки.
   Но главное начиналось, когда Дад забирал внука с собой и они оставались вдвоем с Мадой. То, о чем Дангор ничего не должен знать, чтобы не проболтаться ненароком. Изготовление своего дротика.
   Аймик прекрасно знал: любое оружие хорошо слушается только одного хозяина. Или того, кому хозяин его передаст с надлежащим заклинанием. Тем более колдун-ское оружие. Нечего и думать о том, чтобы обратить копье, принадлежащее тестю, против него самого; Мада уже пыталась. Недаром Дад, против всех обычаев, так упорно запрещал зятю делать свое оружие. Значит, нужно нарушить и этот запрет.
   Как убить черного колдуна? Просто придушить или ударить дубиной? Нечего и думать: он, слышащий мысли, неизбежно почует своего убийцу. Единственная надежда: дальний удар. Лук? Это было бы самое лучшее оружие, но, подумав, Аймик с горечью отказался от такой мысли: хороший лук изготовить нелегко; одни только поиски подходящего куска дерева для его основы займут много времени. А тетива? Пока он будет со всем этим возиться, Дад может все разнюхать. Нужно оружие попроще. Значит – короткое копье. Дротик.
   Но даже смастерить дротик оказалось намного сложнее, чем думал Аймик. Конечно, опытному охотнику изготовить такое оружие довольно просто… если все необходимые материалы и инструменты под рукой и ни от кого не нужно скрываться. Но сейчас каждый шаг давался с большим трудом.
   Проще всего было подобрать древко. В первый же день он сломал четыре подходящие палки-заготовки и припрятал в куче хвороста. Очаг обычно кормит Мада; она их не тронет. А дальше начались трудности.
   Прежде всего следовало подумать о наконечнике. Сделать кремневый, вроде тех, какие в ходу у детей Тигрольва или детей Волка? Исключено; для этого требовался хороший кремневый скол, и желательно не один. Но все запасы кремня – у Дада; Аймик здесь ни разу отбойником по желваку не ударил: тесть не велел, видите ли заботился. Возьмешь – сразу заметит. Да и колоть опасно: при изготовлении таких наконечников остается много отходов – их тоже заметить нетрудно, коль скоро они здесь одни. Значит – костяной, такой, как у степняков. Правда, Аймик, хоть и знал все основные приемы – и насмотрелся, и сам пробовал мастерить костяные наконечники, пока жил у людей Ворона, – но, конечно же, изготовленные им изделия были далеки от совершенства. Что ж, сделает, как сумеет.
   Но и здесь начались трудности. Питались в основном косулями да козами, их рога для хорошего наконечника не годятся: у косули слишком малы, а у козы они вообще полые, пригодны лишь на то, чтобы воды зачерпнуть. И другие кости не подходили; Аймик все свежие отбросы без толку переворошил. Все мало-мальски пригодное для поделок забирал Дад и хранил у себя. Аймик с завистью поглядывал в тот угол, где черный колдун хранил свои запасы. Там были и великолепные оленьи рога, и даже куски бивня (интересно, где он их взял?). Только теперь стало понятно, почему Дад запретил зятю заниматься обычным ремеслом охотника. Не запрети – волей-неволей пришлось бы сырьем делиться, выходы кремня показывать, и было бы сейчас у него, Аймика, свое, не колдунское оружие.
   В отчаянии Аймик был готов и на кражу, если бы не понимал, что это бесполезно. Любую пропажу черный колдун обнаружит немедленно и сразу же узнает, для чего понадобился его зятю роговой отросток; тут и помощь его Хозяев не потребуется, догадается сам.
   Выручила Мада. В то утро они отправились на грибной сбор. Вдвоем, – Дад забрал Дангора с собой и предупредил, что вернутся на закате. «Или на рассвете, — пробурчал он, уже уходя. – Как получится». – «Но как жеДангор? » – заикнулась было Мада. «Не твое дело, женщина! Останется цел!» — вот и весь сказ…
   День был ясен и свеж, но на душе – словно еж угнездился. Шуршала под ногами палая листва. Аймик привычно разгребал ее палкой, ковырял мох, но не столько грибы искал, сколько предавался отчаянию. – Аймик!
   Мада окликнула его негромко, и голос ее прозвучал как-то странно. Он обернулся на зов и еще больше удивился: зачем жена бросила грибы и бежит к нему… и почему у нее такое сияющее лицо. – Пойдем. Мне одной не справиться. …Там, у корней раскидистого дерева, почти сбросившего свою листву, лежал… – Аймик не мог поверить своим глазам – лежал рог сохатого. Могучего зверя, невесть как очутившегося в этих краях. Не старый, не прошлогодний даже (впрочем, давно быуже нашли, будь онстарым) — свежий; вон и следы на коре говорят о том, что сохатый оставил в подарок Аймику половину своего роскошного венца сегодня поутру. И хорош подарок, до чего хорош. Отростки длинные, прямые, плотные; лучших для наконечника и не придумать.
   И то ли почудилось Аймику, то ли и в самом деле над его головой прошуршали крылья большой птицы и где-то в лесу прозвучал ее гортанный крик.

2

   Огромный рог, чуть ли не в рост Аймика, они дотащили вдвоем и спрятали в укромном месте – так, чтобы и от жилища неподалеку, и в стороне от тропы, по которой Дад обычно уходит в горы. Мешочек с кремневыми орудиями, уцелевший во время падения Аймика с вершины, теперь пришелся как нельзя кстати. Работать приходилось урывками, когда Дад уводил с собой Дангора, а у Мады находились дела не в жилище, а у входа в пещеру и она могла подать знак в случае опасности.
   Пристроившись у старого пня, под корнями которого образовалась яма, послужившая схороном, Аймик скоблил и скоблил краем кремневой пластины самый прямой и массивный отросток, отъятый от целого рога. Руки, истосковавшиеся за эти годы по такой работе, наслаждались, ощущая, как мягко врезается кремень в тело будущего наконечника, как плавно скользит он вдоль, снимая тонкую стружку. Радовал даже тонкий, едва уловимый запах нагретой кости, который прежде Аймик вообще-то не любил. Работая, Аймик не уставал повторять все известные ему заклинания, хотя и понимал, что здесь они могут оказаться бессильными.
   Он оглядел изделие своих рук со всех сторон, прищурившись, проверил прямизну, покачал на вытянутом пальце. Кажется, все как надо. Лучше ему не сделать. Остается прорезать вдоль краев пазы для кремневых вкладышей, отшлифовать поверхность куском замши, и… И новая задача: клей! С самими вкладышами дело обстоит просто: Аймик уже набрал целый мешочек подходящих чешуек на том месте, где Дад выделывает кремневые орудия (отбросы – не орудие, они наверняка не заговорены). Но для того, чтобы закрепить их в пазах, нужен клей. Одну его составляющую, сосновую смолу, собрать не трудно, а вот вторую, пчелиный воск… Тут следует подумать, как лучше устроить так, чтобы самому пойти за медом, не вызвав у Дада и тени подозрения.
   Помог Дангор. Он заболел – не всерьез, так, покашливать начал, да горло покраснело слегка. Сильное лечение в таких случаях ни к чему, а вот простое – травное да медовое с наговорами – в самый раз. Вечером Мада, приготавливая из старых запасов медовицу, сокрушенно покачала головой:
   – Зима скоро, а у нас мед на исходе. Как будем?
   Дад был почему-то благодушнее, чем обычно. Проворчал:
   – Ладно. Завтра Дангор пусть отлежится, а я за медом схожу. Этот (кивок в сторону Аймика) дымокур подержит, авось руки не отвалятся.
   И тогда Аймик неожиданно подал голос:
   – Я и сам могу добыть мед.
   – Ты? – Дад посмотрел на зятя с насмешкой и неподдельным интересом. – Да когда же это ты к пчелам лазал?! Они же тебя на месте живьем сожрут.
   (Это правда. Прежде за медом они ходили вдвоем, и Аймик всегда только прикрывал отход дымокуром, а мед добывал сам тесть. И это было правильно: колдуну легче отвадить жгучую смерть. Но сейчас, для своего оружия, предназначенного для такой цели, Аймик должен добыть воск своей рукой. Только своей.)
    Прежде, на севере, я похищал мед. И жив остался.
   (Он лгал. Он лишь знал – или думал, что знает – травный состав, которым натираются медосборы. Армер сказал, а он запомнил… если, конечно, действительно запомнил; на деле-то проверять не приходилось ни разу.)
    Ну-ну! Похищал, значит? И жив остался?
   (Надо же. Даже разговора удостоил…)
    У нас свои секреты. Но если досточтимый Дад хранит в своих припасах (он наклонился к уху тестя и прошептал названия трав, запретные для женского слуха)… и если он готов поделиться ими с зятем – я готов доказать на деле, что жгучая смерть меня минует.
   Бесконечное мгновение Дад смотрел Аймику в лицо. Затем кивнул:
   – Хорошо. Поделюсь. Докажи.
   Раздевшись донага, Аймик натирался защитным составом. Сердце его бешено колотилось, хотя вроде бы все сделано правильно и слова заклинания сами срываются с губ. Сбивал тяжелый, насмешливый взгляд Дада, стоящего поодаль с дымокуром наготове. Смущало низкое неприветливое гудение… А что если он все же в чем-то ошибся и ошибка эта будет роковой? Он едва ли успеет добежать до озера. И дымокур не спасет… Но вот все приготовления закончены, теперь нужно спешить: даже если все им сделано верно, колдовство, отгоняющее пчел, продлится недолго. Глубоко вздохнув, как перед броском в воду, Аймик двинулся к медоносному дуплу, стараясь ступать скоро, но плавно, без рывков и резких движений.
   …Состав был приготовлен правильно, и заклинания помогли: разгневанные пчелы гудели неистово, но нападать не смели. Руки, мгновенно сделавшиеся липкими, отламывали один сладкий кусок за другим и укладывали их в берестяной короб… Так, довольно. Остальное – пчелам нужно оставить, иначе они не переживут зиму… Ого! И действие колдовства кончается, пчелы гудят все ниже, все свирепее… Скорее под защиту дымокура.
   Уже подбегая к Даду, держащему в руках глубокую деревянную миску, из которой валил густой смолистый дым, Аймик почувствовал, как его словно палкой по шее хватили. И еще раз. Спасительный дым заставил мстителей отступить, но похитителей еще долго преследовало ожесточенное гудение.
   Два дня спустя Аймик в своем убежище вклеивал густым дымящимся варевом кремневые чешуйки в пазы наконечника. А еще через день закреплял его с помощью тонких кожаных ремней и того же клея на конце тщательно обструганного и отшлифованного древка. Последний из известных ему наговоров – и дротик готов.
   Металку делать не стал: бросок рукой у него получался более метким.
   Теперь следовало подумать, как и когда лучше всего пустить оружие в дело.

3

   Мада сказала: «Только не при сыне». Конечно, она права: Дангор еще слишком мал, чтобы понять, кто такой его дед и почему отец должен его убить. Значит, нужно затаиться и выжидать. Дад не всегда уводит с собой Дангора, иногда он уходит один. Вот тогда-то…
   Странное дело: после похода за медом Дад вновь переменил отношение к зятю: по крайней мере стал его замечать и разговаривать с ним. Почти так же, как в былые времена. Если бы Мада промолчала, если бы Аймик не знал то, что он знает теперь, – он был бы вполне доволен; он бы считал: все наладилось, все будет хорошо! Что там «если бы»! Все зная, все понимая, Аймик порой ловил себя на том, что он… стыдится своих замыслов. Как же так? Старик снова такой добродушный, такой мирный… и знает так много, и с зятем готов поделиться своими знаниями. А он думает о дротике, ждущем под старым пнем своего часа. И знал ведь, прекрасно знал, что нежданное добродушие тестя – обман и притворство ради каких-то непонятных целей. Знал, а вот поди ты.
   Два-три раза они снова ходили вместе на охоту. Конечно, с оружием тестя, не дающим промаха… с хозяйского позволения. Нет, Аймик и не пытался использовать эти копья, кажущиеся такими надежными, против самого Дада, хотя тот, словно нарочно, то и дело поворачивался к зятю спиной. Словно нашептывал: «Ну ударь! Гляди, как хорошо войдет наконечник, – точно под левую лопатку!» Аймик, предупрежденный заранее, старательно отводил оружие в сторону. Он даже мысли старался запрятать как можно глубже, чтобы Дадово копье ненароком бы не почувствовало, чего он хочет в действительности.
   Глухая осень. Промозглые, унылые дни, холодные беспросветные ночи. Листва уже не только облететь, но и в грязь успела превратиться; уже даже здесь снег принимался падать, а там, выше в горах, он уже давно выбелил склоны.
   Дангор вновь приболел, на этот раз сильнее, чем прежде. Правда, по Даду было видно: его болезнь внука не очень-то беспокоит. Это не раздражало, напротив, успокаивало и мать и отца: оба прекрасно знали, что увести внука на Тропу Мертвых до Посвящения Дад никакой Хонке не позволит. Во всяком случае, сильного кол-дунского лечения он применять не стал, хотя Мада не выдержала, попросила. Ответил: «Ни к чему это. Попусту духов тревожить – только беду накликать. Сами справимся». К обычным средствам прибавил еще какие-то травы да трижды по ночам наговор нашептывал – вот и все.
   На четвертый день Дангор был еще слаб и в испарине, но дело уже явно шло на поправку. К вечеру Дад осмотрел внука и удовлетворенно кивнул:
   – Ну все. Завтра еще полежит, подремлет, а через день будет на ногах. А я сегодня в горы ухожу. На всю ночь. И так припозднился с вами.
   Аймик понял: вот оно! Пришла пора; теперь – или никогда.
   Уютно в жилище, прикрытом еще и каменными стенами пещеры. Там, снаружи, воет непогода, дождь хлещет без устали уже которую ночь подряд. А здесь хорошо, тепло… И особенно хорошо то, что их – трое. Дангор спит спокойно, он уже почти поправился… Эх, залечь бы сейчас с женой под одну шкуру, пока здесь нет Дада.
   …Довольно. Нужно спешить: извлечь из схорона свой дротик да встать на след тестя. В кромешной тьме. И так это сделать, чтобы тот ничего не услышал, не заподозрил.
   Аймик, уже собранный, уже готовый к походу, едва коснулся губами лба Дангора… (А все-таки жар еще чувствуется.) …Крепко обнял жену и какое-то время стоял так, зарывшись лицом в ее густые волосы.
   – Мне пора. Все будет хорошо; я вернусь за вами. Обещаю.
   – Будь осторожен. Да хранит тебя Великий Тигролев, твой прародитель! И наши Первопредки.

4

   Аймик развернул дротик, надежно укрытый от сырости тройным слоем кожи. Ветер и дождь неистовствовали; ночь была еще хуже, чем казалось там, дома, и его одежда уже отсырела и сделалась тяжелой и неудобной. Но непогода заглушит его шаги… если, конечно, тесть пошел своей обычной тропой. Если же почему-то сменил тропу – все пропало. В такую ночь нечего и думать взять его новый след. Ему, Аймику, такое не под силу.
   Он уже давно выслеживал тестя, когда тот уводил с собой Дангора. Не до конца – только до входа в узкую расселину, надвое рассекшую гигантскую, вздымающуюся в самое небо отвесную скалу. Похоже, один из Устроителей Мира в незапамятные Изначальные Времена разделил ее надвое могучим ударом. Идти по этой расселине дальше означало почти наверняка себя выдать, и Аймик ограничивался тем, что раз за разом наблюдал с противоположного склона, как дед и внук скрываются в ее черноте. Зачем они уходят туда? Может быть, он и узнает об этом хоть что-нибудь, когда сам войдет в этот узкий лаз. Но это случится один-единственный раз. Аймик понимал: только единожды он сможет попытаться войти туда, чтобы покончить с черным колдуном. Назад выйдет кто-то один: он сам… или Дад.
   Прижавшись вплотную к камню – тому самому, из-за которого он и прежде наблюдал за Дадом, – Аймик безуспешно вглядывался во тьму, порывами швыряющую ему в лицо резкие водяные брызги. Сама скала скорее угадывалась, чем действительно виднелась в этой слепой тьме; расщелина же… Аймик вздрогнул. Вопреки очевидности, ему вдруг стало казаться… да нет, он был уверен в том, что саму расщелину не угадывает, а видит. Да-да, точно, вон она, и даже… Аймик завороженно следил, как там, в черной расселине, клубится, свивается, опускается к земле и вновь устремляется вверх – дым? тени? – НЕЧТО. Непостижимое, от чего замирает сердце цепенеют руки и ноги, а все тело становится не своим – мягким, дрожащим…
   Он перестал чувствовать дождь, не замечал даже того, что верхняя костяная застежка разошлась, а может, и вовсе потерялась, что кожаные ремешки, стягивающие края капюшона под подбородком, развязались и вода тонкими струйками стекает прямо за пазуху… Аймик пытался найти в себе силы для того чтобы встать, осторожно спуститься вниз, пересечь поток, струящийся по дну ущелья и… И войти ТУДА, для того чтобы совершить задуманное. Прижимался лбом к холодной, сырой поверхности скалы (кажется, по щеке не только дождь, но и кровь течет); шептал все известные заклинания…
   Сквозь вой ветра и надсадный шум дождя послышался (или почудился?) резкий гортанный крик. И, словно ему в ответ, в шум ненастья вплелись голоса. Злобные, угрожающие и в то же время какие-то хнычущие. Вороний крик еще раз разорвал ночную тьму.
   Аймик рванул ворот рубахи так, что отлетела и вторая застежка. Левой рукой стиснул единственный сохранившийся оберег. Тот самый – из кости и шерсти побежденного им единорога.
   Великие духи-покровители! Если только вы есть…
   С трудом, опираясь на дротик, он встал. Выпрямился. И, ощупывая тропу древком, готовый к тому, что в любой миг может поскользнуться или подвернуться нога, выскользнуть из-под стопы предательский камень, стал медленно спускаться вниз.

5

   Странно. Дождь и ветер стихли, как только Аймик очутился внизу. Даже тучи раздвинулись, и Небесная Охотница внезапно залила своим светом водный поток, шумящий по дну ущелья, и расколотую надвое скалу, мрачно поджидающую незваного гостя. Аймик остановился у края потока, соображая, где и как лучше его перейти? (Подумать только. Прежде здесь протекал всего лишь ручеек.) Но глаза его невольно обращались к скале. Свет падал прямо на нее, и в этом неверном сиянии неровности поверхности превращались в какие-то рожи, не человеческие и не звериные, не застывшие – живые: казалось, они хихикали, подмигивали, высовывали языки… Может быть, то была лишь игра теней от туч, несущихся по небу?
   В черную расщелину взгляд Небесной Охотницы не проник. Там была полная тьма, замкнутая на себя, отталкивающая все окружающее… Теперь Аймик не замечал в этой непроглядной тьме никакого движения… Может быть, ему только мерещилось?
   Нужно идти. Как бы то ни было, нужно идти прямо к этим глумящимся харям. И дальше.
   С трудом оторвавшись от скалы, Аймик стал внимательно рассматривать поверхность воды, клокочущей в лунном свете. Кто знает, какова теперь ее глубина? В любом случае, на ногах, пожалуй, не удержаться… Ага! Большие камни, омываемые потоком, а между ними еще и палки какие-то торчат, словно специально переправа наведена. Может, так оно и есть, Даду же нужно и в ненастье переправляться туда. Если он, конечно, по воздуху перелететь не может.
   Переправа далась нелегко. Если бы не свет Небесной Охотницы, Аймика наверняка бы снесло с камней и поволокло вниз по течению, и еще вопрос, смог ли бы он выбраться на берег. Впрочем, это еще вопрос, смог бы он в темноте вообще найти переправу…
   Мокрый и усталый, Аймик стоял у подножья скалы, уходящей в самое небо. Здесь, вблизи, никаких кривляющихся рож не видно, но все равно: по освещенной поверхности камня будто волны какие-то пробегают… Дернувшись, словно в судороге, он отвел глаза. Сейчас не до этого.
   Черная расщелина. Оказывается, она не такая узкая, как казалась с той стороны ущелья. Но даже здесь, вблизи, она поражала своей непроглядностью: окутывающий ее мрак сгустился до осязаемого, не пропуская внутрь ни единого луча.
   Для Небесной Охотницы вход туда закрыт. Что ж, посмотрим, закрыт ли он и для земного охотника.
   Сжав дротик обеими руками, шепча про себя замирающие на губах заклятия, Аймик ступил в густую тьму.
   Вначале тропу приходилось ощупывать ногой, да еще заботиться о том, чтобы не нашуметь, и Аймик еле-еле продвигался вперед. Ему все время казалось, что тьма здесь действительно уплотнилась настолько, что она буквально облегает его лицо, руки, колени, почти неощутимо подается, пропуская вперед, чтобы вновь сомкнуться за его спиной. Но через некоторое время…
   (Время здесь тоже изменилось: стало таким же вязким, как и окружающая тьма.)
   …Он понял, что начинает… видеть тропу. Правда, как-то совсем по-другому… Не так, как снаружи.
   (Вспомнилось: их мрачная свадьба у черного камня…)
   А еще через какое-то время… (Какое?)
   …понял, что он здесь не один. И не тьма его окружает, а Те, кто гнездятся во Тьме. Неслышные. Невидимые. И тем не менее всем своим существом он ощущал их присутствие.
   (Они ли породили этот вязкий мрак или сами – его порождение?) Шаг. Еще шаг…
   (Сколько может продолжаться этот бесконечный путь; ведь ночь уже давным-давно должна кончиться. Или нет?) Впереди… Неужели свет?
   Да, это был свет… если только ЭТО пламя может излучать свет. Аймик уже видел такое однажды… там, у черного камня. Но сейчас…
   Не факелы – целый сноп черного огня вздымался ввысь из чашеобразного углубления, выдолбленного в каменной площадке, перед большой глыбой камня. Такого же, как тот, перед которым они с Мадой стояли на коленях, только больше, гораздо больше. Его поверхность, гладкая, даже заполированная, казалась прозрачной, а из глубины ее выступал кровавый многоугольный знак, пульсирующий в такт тяжелым, неумолимым словам…
   –ГХАШ! ГХАШ! ГХАШ! Кхухту гхаш! Кхухту хомдем рльех!..
   Дад, от плеч до ног закутанный в какую-то необъятную шкуру, стоял спиной к Аймику и, воздев руки к пульсирующему знаку, творил заклинания.
   Непонятные, они врезались в уши, как острый кремень. Тоска, неизбывная, безнадежная, мучительная, терзала его душу. Аймик чувствовал себя так, словно кто-то безжалостный скручивает, выжимает его сердце, по капле выдавливает жизнь и всякую надежду. Страх, гнездившийся в нем и прежде, еще на той стороне ущелья, но зажатый, подавленный, теперь понемногу расправлял крылья…
   …А из неведомых глубин его души все отчетливее и отчетливее вздымался голос. Знакомый. Ненавистный:
   «Ну что?Убил? Червяк! Хоть теперь-то ты понял, кто ты перед НИМ? Ничтожество! Слизняк! Пади ниц и моли о прощении!..»
   – ХОРРОГ! ХОРРОГ! ХОРРОГ! Кхуту хоррог! Аз-загодд!..
   Тоска усиливалась, страх подавлял сознание и волю, становился неуправляемым, перерастал в ужас. Слова заклинаний обрушивались подобно громовым ударам. Невидимых скопилось столько, что было трудно дышать. И они, и языки черного пламени, и пульсирующий знак возвещали о приближении Того, от которого не было ни спасения, ни защиты…
   «Говорю тебе: сломай свою дурацкую папку и ПАДИ НИЦ!»
   Подкашиваются ноги. Пальцы, сжимающие копье, дрожат, с ними не совладать. И тут…
   Прервав заклинания и готовясь к новому действу, Дад отступил в сторону, нашаривая что-то в глубинах своего странного одеяния. И Аймик увидел, что у самого основания каменной глыбы, на плоском светлом в черных подтеках камне лежит скрученная ремнями маленькая косуля. Детеныш. Девочка. И в ее совсем человеческих глазах – нестерпимый ужас и напрасная мольба…
   (Косуля?!Да это же… Мада? НЕТ, АТА!)
   …а Дад уже держит в руке каменный клинок, длинный и почти прозрачный…
   –НЕТ! СДОХНИ, ЖАБЬЕ ДЕРЬМО! Он метнул дротик.
   Аймик знал, что бросок его точен и силен, что оснащенный кремневыми вкладышами наконечник должен насквозь пробить тело колдуна, каким бы прочным ни было его странное одеяние, должен пройти сквозь его сердце и, окровавленным, выйти из груди на добрую треть своей длины. Он, охотник, знал, что все должно быть именно так. Но…
   Пролетев половину пути, дротик вдруг застыл в воздухе, а Дад… даже не обернувшись, продолжал делать свое дело.
   От жертвенника послышался предсмертный, совсем человеческий крик…
   Аймик бросился вперед, чтобы перехватить застывшее в воздухе оружие и не броском – руками вонзить его в сердце врага…
   Он почувствовал, что не может сделать и шагу. Ноги… в них словно впились бесчисленные ледяные пальцы, цепкие, неодолимые… А его дротик…
   Аймик увидел, как лопаются ремешки, закрепляющие наконечник в древке, размягчается и капает наземь клей, а само древко вдруг треснуло вдоль – и наконечник вываливается и разбивается о скальный пол, и следом за ним падает бесполезная, расщепленная надвое палка.
   Только теперь Дад повернулся, медленно, словно нехотя.
   Склонив голову набок, чуть прищурившись, он разглядывал своего зятя так, словно видел его в первый раз. Губы его растягивала ехидная усмешка, тонкая бородка чуть вздрагивала. Было видно: он не просто рад – счастлив.