Белва Плейн
Осколки судеб

1

   Держа в руках пакеты с покупками – за утро она успела купить мыло в аптеке, рогалики в булочной и носки и рубашки в магазине детской одежды – она стояла, дожидаясь, когда загорится зеленый свет, и она сможет перейти Мейн-стрит, и вдруг увидела его машину. В городке было не так уж много жемчужно-серых «кадиллаков» с открывающимся верхом, так что машина бросилась в глаза раньше, чем она узнала своего мужа и заметила женщину, сидевшую рядом с ним на переднем сиденье. Она смотрела, как машина медленно проехала мимо в потоке дневного транспорта! Солнечные лучи упали на гордо красующиеся на номерном знаке буквы «ДМ», матово блеснула хромированная решетка радиатора.
   В голове у нее в ту же секунду возник такой знакомый, унизительный, сердитый и пугающий вопрос – кто эта женщина? А вслед за ним пришла мысль: мой муж любит шикарные вещи. Шикарные, но не кричащие. Даже в том, что касается женщин, вкус у него утонченный и строгий. Впрочем, нет, не всегда. Та девушка на похоронах маминого кузена с волосами трех разных оттенков, в юбке, расшитой искусственными бриллиантами. О Господи, ему просто необходимо заигрывать с женщинами, даже на похоронах, и даже с такими, как та.
   Она вздрогнула и выронила пакет с носками! Кто-то поднял его. Мужской голос, в котором угадывалась улыбка, произнес:
   – Слишком много покупок, да? О, это вы, миссис Штерн! Вы меня помните? Джед Бауэр, работаю в больнице.
   Один из интернов, подумала она, беря себя в руки.
   – Да, конечно. Спасибо.
   На светофоре все еще горел красный сигнал. Зеленый загорится не раньше, чем через минуту, которую этот вежливый молодой человек наверняка постарается заполнить светским разговором.
   – Надеюсь, ваши детишки здоровы?
   – О да. У них сейчас много дел. Возобновились занятия в школе.
   Поток транспорта остановился, и они перешли улицу. Он продолжал говорить что-то, считая, без сомнения, своим долгом проявить уважение к жене доктора Тео Штерна.
   – Мне до сих пор не представлялось случая поблагодарить вас, миссис Штерн, за то, что вы были так добры к моей жене и ко мне.
   – Была добра? Когда?
   – На приеме, который вы устроили прошлой зимой для молодых интернов. Мы только что приехали на восток из Айдахо, и моя жена – она родом из маленького городка – страшно нервничала в тот вечер, но вы приняли нас с такой теплотой, что она сразу почувствовала себя как дома. Мы никогда этого не забудем.
   Тут Айрис вспомнила эту пару, молодую жену, совсем еще девочку, в простеньком, собственноручно сшитом платьице, неуверенно замолкавшую на каждом втором слове, девушку с кротким лицом и испуганными глазами. Айрис распознала смущение девушки, почувствовала его.
   Она улыбнулась, посмотрев сейчас в такое же кроткое лицо мужа этой девушки, честное и какое-то невинное. Он вовсе не собирался ей льстить или говорить комплименты.
   – Айдахо… Но теперь вы тут обжились?
   – Привыкаем понемногу. Джейн работает, я много занимаюсь. Передайте поклон вашему мужу. Я его редко вижу, но я никогда не забуду тот случай, когда мне довелось наблюдать за его работой. Я впервые присутствовал на пластической операции. Пациентка была мне знакома. После аварии пришлось делать ей лицо буквально заново. Я тогда подумал, что ваш муж прямо-таки волшебник, настоящий мастер своего дела. Где ваша машина?
   – Вот этот пикап. Огромное спасибо за помощь, доктор. Приятно было встретиться с вами.
   Голос се звучал естественно и спокойно. Удивительно, как это у нее получалось.
   Согнувшись над рулем, она сидела, чувствуя, что у нее нет ни сил, ни желания завести мотор. «Мастер» «Волшебник». Куда это он ехал днем с женщиной? Впрочем, может он просто подвозил кого-то. И все же… все же…
   Его блуждающий взгляд, изысканные комплименты, седая прядь в темных волосах, едва заметный венский акцепт в безупречном английской, который он изучил в Оксфорде.
   Айрис вспомнила об их затянувшейся на несколько месяцев ссоре, происшедшей пять лет назад. Она заставила себя забыть о ней. Примирение компенсировало боль долгого периода отчуждения. Неужели сейчас им суждено снова пройти через все это? На этот раз у меня не хватит сил, подумала Айрис.
   Она достала зеркальце. Зачем? Чтобы подбодрить себя?
   Ведь знала, что увидит в зеркале – худощавое лицо тридцатишестилетней женщины, обрамленное прямыми волосами с зачесанными от висков назад короткими прядями; большие темные миндалевидные глаза, гладкая кожа, слишком большой нос и прекрасные зубы. По-своему миловидное лицо, но не такое, на которое хочется посмотреть еще раз. Вот если бы я была похожа на мать, мелькнула мысль, все было бы иначе.
   И все же Тео любил ее. Но, зная это, она не могла сейчас избавиться от неприятного ощущения внутреннего холода. По спине поползли мурашки.
   Никто не в состоянии до конца узнать другого человека, размышляла она. Мой муж – один из известнейших хирургов-косметологов Нью-Йорка. Отец – владелец процветающей строительной фирмы. У меня четверо детей, дом, расположенный на участке в два акра, который построил для нас отец. Я здорова, по крайней мере, мне так кажется. У меня все есть, разве не так?
   Список дел, намеченных на день, лежал на сиденье. И половины еще не сделано. Ремонт обуви. Покупка белья и носков для Стива и Джимми. Встреча с миссис Миллз по поводу скаутского собрания Лауры. Запись к парикмахеру. Звонок относительно даты бар-мицвы [1]Стива. Родительский день в детском садике Филиппа. Ланч в клубе с мамой и отцом.
   Посмотрев на часы, Айрис провела расческой по волосам и повернула ключ зажигания. Папа был фанатиком точности. Он редко ссорился, но опоздания всегда выводили его из себя, не стоит огорчать его. Как всегда при мысли об отце она почувствовала себя в безопасности и несколько успокоилась, прекрасно понимания при этом, что подобная реакция сродни чувствам, которые испытывает ребенок, когда его утешают, целуя ушибленное место или царапину. Ей следовало бы радоваться предстоящей встрече с родителями – в середине занятой рабочей недели такое случалось не часто, и в обычных обстоятельствах она была бы рада. Однако сейчас ей больше всего хотелось поехать домой, спрятаться от всех, побыть одной.
   Стоял конец сентября, но день был изнуряюще жарким, как в середине лета, и только пожухлая листва на деревьях напоминала об осени. Над городом висело дымное марево. На центральных улицах было оживленно. Поток людей, приехавших за покупками, двигался от магазина к магазину, помещавшихся в кирпичных зданиях в георгианском стиле. В причудливой формы окнах с выступами были выставлены ирландские твидовые костюмы, итальянская обувь, шотландские кашемировые свитера, французская посуда, пластинки, книги, различные деликатесы, одним словом, все те вещи, которым и надлежит продаваться в магазинах городка, являющегося, как-никак, пригородом Нью-Йорка.
   До войны городок больше был похож на деревню, каковой он когда-то и являлся. За пятнадцать послевоенных лет его размеры и благосостояние выросли втрое, что, судя по всему, радовало большинство жителей. Айрис была исключением, предпочитая, чтобы он оставался таким, каким был когда-то. Она во всем ценила простоту и скромность.
   Люди перестали довольствоваться тем, что имеют, подумала она. Вся страна охвачена беспокойством и жаждой наживы. Каждый стремится приобрести вещи лучше, чем у соседа. Тео говорил, что в этом нет ничего удивительного, ведь люди пережили сначала длительный период депрессии, потом войну. Опять Тео. Ее мысли всегда возвращались к нему.
   Въезжая в ворота загородного клуба, в который они недавно вступили, Айрис подумала, что никогда бы этого не сделала, если бы решение зависело только от нее. Клуб был слишком дорогим, членские взносы – высокими. Кроме того, он был слишком чопорным, слишком шикарным, снобистским, слишком прилизанным, в общем, в нем все было слишком. Но Тео, прекрасно игравший в теннис, обожал клубные состязания, ему нравились клубные лужайки, бассейн, функционировавший круглый год, великолепный вид, словом, ему нравилось абсолютно все.
   В холле никого не было. Те, кто еще не ушел на площадку для гольфа, сидели на террасе, с которой доносился гул голосов. К Айрис подошла хорошенькая женщина, метрдотель клубного ресторана.
   – Мистер и миссис Фридман уже приехали, миссис Штерн. Они на террасе.
   Тоже талант своего рода, размышляла Айрис, идя за девушкой. Подумать только, запомнить все эти имена. Конечно, это входит в се обязанности, но кроме того, ей, должно быть, нравится постоянно находиться среди людей. Будь я на ее месте, я бы так не сумела.
   Ее родители сидели за столиком под оранжевым зонтом. Поцеловав их, она принялась извиняться:
   – Простите, что опоздала. Мне не пришло в голову пройти сразу же на террасу.
   – Ничего, дорогая, – откликнулся отец. – Ты опоздала всего на две минуты. Мы тебя прощаем. Твоя мать коротала время, наблюдая за птицами.
   Стайка самых разных птичек – голуби, кардиналы, сойки, воробьи – суетилась вокруг неглубокой кормушки.
   – Посмотрите! – воскликнула Анна. – Видите, утки летят на юг. Не удивительно ли, что они точно знают, когда пора улетать.
   Ее поднятое к небу лицо было оживленным и казалось молодым. Каштановые с рыжеватым отливом волосы, почти не тронутые сединой, лежали мягкими густыми волнами. Несмотря на жаркий день, она выглядела абсолютно свежей. На ней было полотняное платье в светло-зеленую, черную и белую клетку и черные босоножки из тонких ремешков, из украшений – только золотое колье и бриллиантовое кольцо на пальце. Собственный наряд – розовое летнее платье и прошлогодние белые туфли – показался вдруг Айрис ужасно безвкусным.
   – Ты что будешь? – спросила Анна. – В прошлый раз, когда мы вот так же встречались, мы заказали салат из омара. Он был великолепен.
   – Звучит аппетитно, – согласился Джозеф. – Пожалуй, я присоединюсь к тебе.
   Жена прикоснулась к его руке.
   – Ты? Дома ты его и видеть не хочешь, а в ресторане нисколько не возражаешь, да?
   Ее прикосновение было нежным, а тон шутливым. Она словно окружена аурой, подумала Айрис. Она вся искрится. Нет, скорее исходит мягкое сияние, волны удовольствия, будто все вокруг вызывает у нее приятные эмоции.
   – Ну, что у тебя нового? – спросил отец.
   – Да, в общем-то, ничего; никаких перемен, – ответила Айрис.
   – Что ж, и это неплохо. Отсутствие новостей – тоже хорошие новости.
   Он потянулся к нагрудному карману, из которого торчали три черные сигары, вынул одну и, обрезав кончик, зажег ее и затянулся, выпустив в воздух колечко ароматного дыма. На его умном добром лице появилось выражение подлинного блаженства, выражение, которое всегда возникало в памяти Айрис, когда она думала об отце.
   Он поудобнее устроился на стуле.
   – Да, тебе повезло, что ты вышла за Тео. – Он усмехнулся. – Твой муж – это ответ на родительские молитвы.
   Айрис промолчала. Почему он вдруг заговорил об этом? Наверное, просто потому, что уважал зятя и гордился им. С точки зрения отца, Тео действительно был образцовым мужем: непьющий, внимательный, заботливый отец, хороший работник, как и сам Джозеф, а значит, и достойный человек. Хороший муж и отец должен быть и хорошим работником.
   Что бы сказал отец, узнав о ее страданиях. Впрочем, страдания, пожалуй, слишком сильное слово. Скажем, о ее беспокойстве. Обо всем том, что ее огорчало в Тео. Хотя это беспокойство ощущалось ею как страдание. В конце концов, все дело в интенсивности переживания. Легкое покалывание чуть выше виска сказало Айрис о том, что скоро последует приступ головной боли.
   Но папа не должен ничего узнать. Рассказать ему обо всем было бы по отношению к нему ненужной жестокостью, не говоря уже о том, что никакой пользы от этого признания собственного бессилия все равно не будет. Ее муж и отец искренне восхищались друг другом. К чему разрушать это чувство.
   Тео любил и уважал тестя, добившегося всего в жизни собственными силами. «У твоих родителей я впервые после приезда в Америку почувствовал себя дома, – часто повторял он. – Да, в их доме я вновь начал ощущать себя целостной личностью». Потом лицо его обычно омрачалось, так как при этих словах его охватывали болезненные воспоминания: он вспоминал массовое уничтожение евреев, своих погибших родителей, первую жену и маленького сына.
   – Везучая молодая женщина, – повторил отец. – Не то чтобы ты этого не заслуживала. Ты у нас хорошая дочь. Ты делаешь нас счастливыми, Айрис.
   Было непривычно слышать такое от отца. Он не часто бывал сентиментален. Похоже, что-то навеяло на него подобное настроение, возможно, годовщина ее свадьбы, которую предстояло отметить на следующей неделе.
   В таких случаях он всегда говорил: «За все ниспосланные нам блага я возношу молитвы Господу». И это не пустые слова. Он действительно возносил молитвы, ибо в душе был глубоко религиозным человеком.
   – И твои дети приносят нам столько счастья. Прекрасные, прекрасные дети. Тебе следует завести еще.
   Его прервал смех Анны.
   – Джозеф! Что ты от нее хочешь? Разве четверых не достаточно?
   – Меньше всего я хочу завести еще одного ребенка. Мне бы хотелось вернуться к преподаванию, или к работе над диссертацией, или к тому и другому вместе. Мне хочется чего-то достичь в жизни, – ответила Айрис, давая выход своему раздражению. Но одновременно она отдавала себе отчет в том, что это раздражение было лишь отражением гнева, вызванного совсем другими причинами.
   – Имея на руках такой большой дом? – усомнилась Анна.
   – Я не слишком усердная хозяйка. Ты, мать, это знаешь.
   «Мать» – сказала она, и в голове у нее промелькнула мысль, что в другом настроении она бы сказала «мама», но для ее теперешнего больше подходило «мать».
   – В моем холодильнике нет домашних пирогов, и я не умею готовить тесто для струделя. В моих вазах не стоят цветы, срезанные в саду, который я сама возделывала, и я не слишком ловко орудую иглой, – закончила она.
   Анна улыбнулась. Я понимаю, казалось, говорила эта улыбка, это камешек в мой огород, а может, ты пытаешься оправдать себя таким странным способом, но я не возражаю. Я бы хотела знать о тебе все, но это невозможно. Однако я стараюсь, Айрис.
   – Извини, – сказала Айрис. – Я ничего не имела в виду, кроме того, что я не похожа на тебя, мама.
   Она вымещала на матери свое дурное настроение, и это было несправедливо. Вмешался Джозеф:
   – Конечно, ты не похожа на свою мать. Но ты неплохо справляешься. Насколько мне известно, твоя семья накормлена и ухожена.
   – Да. Но мне нужно что-то еще. Что-нибудь более важное.
   – А разве дети – это не важно? – спросил Джозеф. – Ты должна бы знать, что дети – самое важное в жизни.
   Анна задумчиво посмотрела на мужа.
   – Это правда, Джозеф. И все же, если бы у меня было образование, как у Айрис… Я часто думаю… не знаю, как лучше сказать… мне приходит в голову, что бы я тогда смогла сделать…
   – Посмотри, сколько ты сейчас всего делаешь, – прервал Джозеф. – Благотворительная деятельность, больничный комитет, Лига женщин-избирательниц. Ты многое делаешь в этом мире, – твердо закончил он.
   Как странно, подумала Айрис, что о некоторых вещах с папой, к которому я всегда была ближе, я предпочитаю не говорить. У него сложилось определенное представление о его счастливой взрослой дочурке, и не следует пытаться изменить его. А мать, мама, всегда готова выслушать меня, несмотря на некоторую напряженность в наших отношениях, о которой мы никогда не упоминаем, потому что не можем ее объяснить. Кроются ли ее причины в осознании мной того – и маме это известно – что я не унаследовала ее красоту, или в смерти моего брата? Нет, она уходит своими корнями глубже, значительно глубже и дальше. Но разобраться в этом до конца я не могу.
   – Если Тео хочет, чтобы ты оставалась дома, – говорил тем временем отец, – то мой тебе совет: выкинь все остальное из головы, дорогая Айрис, и будь довольна тем, что имеешь. Развивай свои таланты дома. Помни, что человеку, работающему столько, сколько Тео, находящемуся в постоянном напряжении, нужен уют и порядок в доме. Особенно европейцу, воспитанному в довоенные годы в иной обстановке и на иных ценностях.
   Айрис была несколько удивлена тем, что отец проявил такое понимание культурных различий. Удивила ее и нотка упрека, которую она безошибочно распознала в его голосе.
   Анна поспешно вмешалась, не желая допустить, чтобы возможная обида с той или другой стороны омрачила атмосферу.
   – Ты получила свое платье, Айрис? Мое прислали вчера утром. Оно великолепно. – И, не дожидаясь ответа, повернулась к Джозефу: – О, ты сможешь гордиться нами обеими на своем обеде. Но еще больше мы будем гордиться тобой. Я повсюду слышу, что этот дом для престарелых – лучшее из того, что ты построил. Служащий в банке назвал его сегодня архитектурной жемчужиной.
   – Ну, ну, я ведь не архитектор. Я только построил его. Слишком много шума, – проворчал Джозеф, выглядевший, однако, необыкновенно довольным.
   – Не преуменьшай своих заслуг. Ты многое сделал и по части проекта. Ты заслужил этот обед в твою честь. Так что ты сказала насчет платья, Айрис?
   – Его доставили вчера.
   – Где вы их заказали? – поинтересовался Джозеф. – В этом модном магазине в Нью-Йорке?
   – «У Леа», конечно, где же еще! – Анна улыбнулась, как бы слегка насмехаясь сама над собой. – Это единственный магазин, куда можно ходить. Добрая половина моих приятельниц практически днюют и ночуют в нем.
   – Цены немыслимые, – пожаловалась Айрис. – Я была в нем три раза, не больше, после того как мы заказали там мое приданое и свадебное платье.
   – Но ты должна признать, что вещи у нее очаровательные, – сказала Анна. – Более того, она их не навязывает, как в большинстве других магазинов. Никакого давления. И манеры у нее такие приятные.
   – Мне никогда не нравилось, как она на нас смотрит, – ответила Айрис. – Она слишком любопытна.
   – О Господи, что может вызывать ее любопытство?
   – Не знаю. Просто что-то меня беспокоит. Во всяком случае, когда я открыла коробку, мне было стыдно еще раз посмотреть на ярлычок с ценой.
   – Айрис, – возразил отец, – иногда можно позволить себе некоторые излишества. Видит Бог, твоя мать не транжирка. Но она любит хорошо одеться. И мне нравится, когда моя жена хорошо одета. Я уверен, что и Тео это нравится, – закончил он несколько сурово.
   Айрис опять подумала о своем несвежем измятом платье.
   И снова Анна переменила тему разговора спросив Джозефа, откроют ли они к лету дом для престарелых. Она словно почувствовала замешательство Айрис, догадалась, что деньги были тем предметом, о котором дочери не хотелось говорить.
   С другой стороны, она никак не могла догадаться, насколько неприятен для Айрис разговор о деньгах, зная, какой образ жизни ведут Штерны. Кто бы поверил, что Айрис иной раз колеблется, прежде чем подписать пятидесятидолларовый чек на домашние расходы.
   Айрис с тревогой думала о том, делает ли Тео какие-либо сбережения. В ответ на ее вопросы он обычно отвечал, улыбаясь: «Да. Позволь мне беспокоиться об этом. Это обязанность мужчины». И он целовал ее в щеку или гладил по голове, будто она была ребенком, что всегда ее обижало. И, как ребенку, он мог неожиданно принести ей какой-нибудь подарок – игрушку для взрослых – светлый кошелек из крокодиловой кожи, который привлек его внимание в витрине магазина, или пару золотых запонок, отделанных лазуритом и бирюзой – вещи, которые они не могли себе позволить. Айрис была экономной, возможно, она родилась такой.
   Партнер отца подарил ей на свадьбу полный комплект итальянского столового серебра ручной работы, но она поменяла тяжелые, массивные приборы на более легкие и требующие меньше ухода.
   «Мне пришлось бы часами чистить это серебро, – объяснила она. – Мы не можем себе позволить нанять кого-то для этой цели, а у меня есть другие, более важные дела».
   «Жаль, – заметила Анна. – Не понимаю тебя».
   Она восторгалась великолепной резьбой и с радостью проводила бы часы, полируя приборы, получи она такие в подарок. Но Айрис не была Анной.
   Джозеф поднялся, собираясь уходить.
   – Извините, но я должен бежать, на два часа у меня назначена встреча. Мы отменно поели, настоящий шик. – Он поцеловал жену и дочь.
   Когда он отошел достаточно далеко, Анна спросила:
   – Ты хорошо себя чувствуешь, Айрис? Ничего нельзя скрыть от этих ясных глаз.
   – Да.
   – Но ты ничего не ела.
   – Я не голодна.
   – Мне кажется, тебе нездоровится. Тебя что-то грызет.
   Анна задумчиво посмотрела на траву, по которой ковыляли голуби, подбирая упавшие крошки. Спустя пару минут она тихо сказала:
   – Знаешь, ты ведь можешь отложить на несколько лет свою работу и диссертацию. И тогда не будет поздно, если у тебя сохранится желание работать.
   – Оно сохранится.
   Обрывки фраз, отражающие подсознательные импульсы, промелькнули в мозгу Айрис: стань кем-то… Докажи ему…
   – Все меняется, мама, – твердо сказала она. – В колледже декан говорил нам, что первейшая задача гуманитарного образования состоит в том, чтобы лучше подготовить девушку к роли жены и матери. Собственно, я и раньше встречала подобные мысли в журнальных статьях.
   С присущим ей тактом Анна ответила, пытаясь успокоить и смягчить дочь:
   – Конечно, жизнь женщины не должна сводиться только к этому. И все же кое-что можно сказать в защиту подобной точки зрения. Я имею в виду, что образованная женщина должна в первую очередь заботиться о своих детях. В конце концов ты же не какая-нибудь иммигрантка вроде меня.
   – Не говори так. Ты всегда была хорошей матерью.
   Внезапно глаза Анны наполнились слезами. Какое-то время она молчала, затем снова заговорила:
   – Ты так много для нас с отцом сделала, когда мы потеряли Мори. Я помню… – Она остановилась.
   Намять. Да, она помнила, как дребезжали от сильного ветра оконные стекла в тот вечер, когда полиция приехала сообщить им, что их сын погиб в автомобильной катастрофе. Завывание зимнего ветра и шум дождя…
   – И в течение всего того долгого грустного периода ты была нашей поддержкой, понимая, что мы испытывали.
   Я всегда понимаю чувства одиноких, потерпевших жизненное крушение. Они мне сродни, хотела сказать Айрис, но промолчала.
   – Ты, наверное, не отдаешь себе отчета, каким утешением ты была. Мы черпали в тебе силы.
   Она видит меня насквозь, подумала Айрис. Она беспокоится за меня. Она хочет напомнить мне, что я умею быть сильной. Я это знаю.
   – Я рада, что помогла тебе, мама.
   – Мне кажется, мужчины тяжелее переносят несчастья, а ты как думаешь? Твой отец в особенности опирался на тебя.
   – Думаю, это зависит от мужчины. Папа очень мягкий человек, он только притворяется жестким, разве не так?
   Анна улыбнулась.
   – Да, внутри он мягкий, как горчица. Ты и твои дети – в вас теперь вся его жизнь.
   Она умоляет меня быть счастливой, не давать им повода для беспокойства.
   – Не вся. Ты забываешь о себе.
   – Я не забываю.
   Возможно, неосознанно Анна взглянула на бриллиантовое кольцо на своей руке. Джозеф подарил ей это кольцо и заставил носить его. Оно было как бы символом его успеха: юноша, снимавший дешевую комнату в многоквартирном доме, усердно трудился и достиг процветания и обеспеченности. И все же иногда Айрис думалось, действительно ли преданности отца, безоблачных отношений и материального благосостояния достаточно для того, чтобы ее мать была полностью удовлетворена своим браком. Они ведь с отцом такие разные! Нет, это несправедливо, сразу же упрекала она себя, стыдясь своих сомнений. Ни один мужчина не будет так обожать женщину, как отец обожает мать, если между ними нет полной гармонии.
   До чего же она хороша, подумала сейчас Айрис. Мужчин до сих пор притягивает к ней как магнитом, даже когда рядом присутствуют молодые женщины. Хотела бы я знать, как чувствует себя женщина, когда ее так обожают.
   Анна очень серьезно сказала:
   – Айрис, я еще раз спрашиваю тебя, все ли у тебя в порядке? Я не хочу вмешиваться…
   Но ты же вмешиваешься, молча поправила ее Айрис.
   На лужайке прилетевшая откуда-то ворона распугала других птичек, и они, вспорхнув, разлетелись в разные стороны. Сделав вид, что птицы заинтересовали се, Айрис отвернулась, моргая, чтобы прогнать подступившие слезы.
   – Все хорошо. Просто я не расположена к бурному проявлению чувств, ты же меня знаешь.
   – Все у тебя уладится. Всему свое время, поверь мне. Будь терпелива. Женщина должна создать дом для мужа. У мужчин нелегкая жизнь, приходится бороться за место под солнцем. Женщина должна стать для него прибежищем.
   А где искать прибежища женщине, подумала Айрис, испытывая обиду от того, что ей дают такой банальный, упрощенный совет.
   – Ты принадлежишь своему времени, – только и сказала она, и обе поднялись и направились к выходу.
   – А ты, я полагаю, опережаешь свое, – ответила Анна.
   Они пошли к автостоянке. Оживленная девушка в белой теннисной юбке в складку, с длинными черными волосами, собранными в конский хвост и завязанными алой лентой, помахала Айрис.
   – Кто это? – спросила Анна.
   – Она играет в паре с Тео в клубе. Он считает, что она отличная теннисистка.
   – Внешность у нее во всяком случае броская. Анна задержалась у окна пикапа, пока Айрис заводила машину.
   – Айрис, дорогая. Всегда помни, что Тео любит тебя. – Она нарочито смотрела в сторону. – Ты должна забыть ту старую историю. Надеюсь, ты покончила с тем вздором? Помнишь, что я тебе сказала тогда? Ревность разъедает душу.