– Ну, это англичане дали себя обвести вокруг пальца, – опять встрял Новицкий.
   Блейк, к счастью, не лишенный чувства юмора, рассмеялся:
   – Не спешите, дорогой мой. Смерть Гордона вызвала в Европе широкий резонанс, а в Англии отозвалась просто шоком. Наследником Махди стал Абдулла, называемый халифом, то есть наместником. Война тянулась еще 13 лет и только в 1898 году генерал Китченер окончательно разгромил бунтовщиков в битве под Омдурманом – этот городок расположен напротив Хартума. Погибло тогда несколько тысяч дервишей [135], в то время как союзные египетско-английские войска потеряли лишь 48 солдат.
   – Сколько? – не поверил Новицкий.
   – Сорок восемь! – повторил Блейк. – Случилось это в 1898 году, в Великую пятницу. Армия Китченера использовала сначала артиллерию, а потом под звуки волынок, флейт, барабанов и труб двинулись пехота и конница.
   – Ну и резня должно быть была, – скривился Новицкий, – да еще под музыку…
   Он говорил по-польски, и офицеры его, естественно, не поняли. Смуга, чтобы избежать лишних вопросов, быстро произнес:
   – И теперь Судан стал британско-египетским кондоминимумом.
   – В основном правят все-таки англичане, – закончил свой рассказ Блейк. – Первым губернатором Судана был лорд Китченер, а сейчас Реджинальд Уингейт [136].
   Поезд тащился по унылой Нубийской пустыне, начисто лишенной растительности, почти безлюдной, иногда останавливаясь на станциях. Не доезжая до Абу Хаммад, они пережили необычное приключение. Вдруг неожиданно, когда поезд замедлил ход, из-за пустынных скал на стройном, серой масти коне вывернулся вооруженный тяжелым копьем всадник. Одет он был в легкую старую кольчугу и белые штаны. Голову обвивал белый тюрбан, подчеркивающий черноту лица. Всадник свободно сидел в небольшом, изящном, прикрытом попоной седле, босые ноги свисали по бокам коня. Он несся, опережая поезд, возвращался, снова мчался, как будто хотел показать, что в соревновании с техникой природа всегда победит. Он что-то выкрикивал, грозно размахивая оружием. Вдруг он пришпорил коня и скрылся между скал.
   – Что это за демонстрация? – обратился Вильмовский к англичанам.
   – Надо признать, всадник он просто превосходный, – прибавил Новицкий.
   Ответа они услышать не успели. Внезапно из-за холмов появился конный отряд черных всадников. Они мчались к поезду, что-то выкрикивая и стреляя в воздух. Взгляд Новицкого задержался на карабине, лежащем на полке, а рука почти бессознательно потянулась к карману. Вильмовский тоже забеспокоился. Смуга же загадочно улыбался, а офицеры обменивались замечаниями.
   – Чего им надо? – воскликнул Новицкий.
   – Без паники, Тадек, сейчас господа офицеры тебе все объяснят, – ответил Смуга.
   – Это всего лишь представители наездников пустыни, ша’икийцев, – сказал Блейк. – Вскоре они окажутся на станции в Абу Хаммад и получат заслуженный бакшиш.
   – Ничего себе, – вздохнул Новицкий, доставая из кармана бумажник вместо револьвера.
   – Лучше не давайте им денег, да и зачем? – посоветовал Гордон. – Они будут удовлетворены папиросами, провизией… А охотнее всего возьмут порох и дробь.
   И в самом деле, всадники уже ждали на станции, стояли аккуратной шеренгой, удерживая фыркающих коней, от которых валил пар. Это не был конец представления. Впереди шеренги выехал тот, первый всадник, в конце перрона установили щит величиной с крупного мужчину. Ша’икиец медленно передвигался вдоль поезда. Конь шел то прямо, то боком, медленнее, быстрее… Останавливался, поворачивался, танцевал… Хозяин управлял им с помощью голоса и легких движений ног, хотя в стременах держался только один большой палец. Пассажиры смотрели как завороженные. Наездник доехал до конца перрона и вдруг рванул галопом назад. В руках у него неизвестно откуда появились четыре-пять пик. Он метнул их почти одновременно, и тем не менее все по очереди попали в щит. Раздались громкие аплодисменты. Всадник еще раз проехался вдоль вагонов, как бы благодаря за признание. Двое других спешились и собирали подношения.
   – Ша’икийцев считают грабителями, разбойниками. Это воинственный народ, презирающий земледелие, торговлю, – рассказывал Блейк, когда они вернулись в вагон. – Во время войны с Махди они встали на сторону британцев, поэтому я знаком с некоторыми из них, особенно с теми, что постарше. Они гордые и очень гостеприимные. Со мной как-то случилось такое, что я оказался один в пустыне, на меня напали и до нитки обобрали. Когда я добрался до ближайшей деревни, где у меня были знакомые, мне почти сразу вернули все, что у меня отняли. Гость и друг для них – святое, неприкосновенное.
   – Вы заметили на лице самого смелого наездника шрамы правильной формы? – спросил Гордон.
   – Естественно! Они что-то означают?
   – Некоторые племена из пустынь верхнего Египта и южного Судана таким образом метят принадлежность к знатному роду, – разъяснил Блейк.
   Поезд двигался теперь вдоль Нила, и пейзаж сильно изменился. В окрестностях Бербера, там, где в Нил впадает Атбара [137], все чаще среди финиковых пальм мелькали сикоморы и акации. Они въезжали в сахель [138], переходную между пустыней и саванной местность. Земля поросла травой, зеленой у берега, желтой и низкой подальше, и колючим кустарником, переплетающимся со стелющимися по земле многолетниками, покрытыми большими розово-красными цветами. Это зрелище сопровождало их до самого Хартума.
   Среди путешественников все чаще заходили разговоры о трудностях жизни в этих краях.
   – Я все понимаю, – говорил Новицкий, – но как они живут с таким малым количеством воды… Ни напиться как следует, ни умыться, ни постирать…
   – Неплохо живут, – возразил Блейк. – Вот посмотрите в окно и увидите между акациями, что дают арабскую резину [139], колючий куст с кожистыми листьями и съедобными, похожими на финики, плодами. Семена этого растения служат мылом во время стирки.
   – Неподалеку отсюда, в Кордофане, выращивают так называемые водяные дыни, их сок прекрасно утоляет жажду и используется как приправа. Сочная кожура плодов идет на корм козам и верблюдам, – добавил Гордон.
   – Смотри-ка, – прервал их Смуга, – газели! [140]Все выглянули в окно. Газели, испугавшись поезда, мчались сначала вровень с ними, а потом рванули в сторону.
   – Это доркас, – сказал Гордон. – Очень выносливы к жаре. В холодную пору года они могут прожить без воды двенадцать дней, а в жаркую – четыре. Еще более выносливы ориксы. Там, где есть хоть немного зелени, они с успехом могут не пить месяц.
   – Так они, оказывается, выносливей верблюда! – изумился Вильмовский.
   А Новицкий снова обратился к Гордону:
   – А вы прекрасно разбираетесь в фауне сахеля.
   – Да, я когда-то много охотился. Здесь, кроме антилоп доркас и орикс, можно встретить еще аддакс и к тому же массу всяких грызунов, зайцев, сусликов, мышей, хомяков.
   Познание природы, животного мира разных стран для наших путешественников было не только их работой, но и громадным удовольствием. И они поняли, что нашли в Гордоне по-настоящему родственную душу. Как бы Томек был рад такому знакомству! Все внезапно замолкли, снова открылась рана, слишком свежая, чтобы затянуться. Оба офицера, казалось, не обратили на это внимания, однако при первом же случае, выйдя из купе, Гордон спросил Новицкого:
   – Прошу прощения, если вмешиваюсь, но… вы все как-то вдруг погрустнели. А молодая госпожа Вильмовская производит впечатление переживающей что-то очень драматическое.
   – Наверное, ничего не скроешь. Мы недавно потеряли друга, господин Вильмовский – сына, а Салли – мужа, – бесхитростно ответил Новицкий.
   – Боже мой, – прошептал Гордон. – Еще раз простите меня.
   – Никакой тайны в этом нет, но говорить об этом трудно.
   – Это был несчастный случай?
   – Скрывать тут нечего, – решительно повторил Новицкий и, когда к ним присоединился Блейк, поведал им все.
   – Потрясающая история, – Блейк был явно взволнован.
   – Так вы преследуете преступника, который может скрываться где-то поблизости озера Альберта! – Гордон хотел знать все детали.
   – След ведет туда, – кратко ответил Новицкий.
   – Мы постараемся в Хартуме что-то узнать, помочь.
   На этом твердом обещании Гордона трудный разговор закончился.
   Там, где Голубой Нил сливается с Белым Нилом, в 1823 году египтяне основали город Хартум. После того, как его разрушили дервиши Махди, в 1899 его заново отстроил и расширил Китченер. Длинные, пересеченные поперечными улицами, наклонные улицы носят в основном английские названия, однако встречаются таблички с арабскими и греческими названиями, а часто на них значатся три названия одновременно. На западном берегу Нила, чем-то вроде противодействия европейскому по своему характеру Хартуму, расположился арабский Омдурман.
   Группа поляков ненадолго задержалась в Хартуме, в основном для того, чтобы добыть снаряжение для экспедиции вдоль страны. Небольшие финансовые средства, и без того сильно сократившиеся пребыванием в Египте, вынудили с благодарностью принять предложение расположиться в английских казармах. Через два дня после приезда в скромное помещение, где жили друзья, как вихрь ворвался Гордон.
   – Господа! Господа! – с энтузиазмом воскликнул он. – Я еду с вами! Я еду с вами на озеро Альберта!
   – Вот это сюрприз, – обрадовался Новицкий.
   – Несколько месяцев назад мы получили сообщение, что в этом районе происходит что-то странное. Затем поступила более подробная информация, но и беспорядочная тоже. Речь шла о контрабанде, об очень крупных грабежах. Недавно в джунглях было совершено нападение на миссионера. Кое-кто утверждает, что там сколачивается группа торговцев рабами. Это все, естественно, лишь предположения, однако, когда мой начальник узнал о вашей экспедиции, он велел мне сопровождать вас и использовать поездку в качестве рекогносцировки.
   – Когда же мы отправляемся? – деловитым тоном спросил Смуга.
   – Если вы готовы, то хоть завтра.
   – С удовольствием! Все необходимое снаряжение у нас уже есть.
   Гордон сейчас же перешел к обсуждению деталей.
   – Носильщиков мы наймем в Рейеве или Джубе. Железная дорога из Хартума в оазис Эль’Обейд в Кордофане еще, правда, не действует [141], но мы можем доехать на товарном поезде так далеко, как только можно, а в Костии сесть на судно, если только мы сумеем его догнать. О транспорте можете не беспокоиться, это я беру на себя. Помогут нам наши люди.
   Помощь пришла тогда, когда ее совсем не ждали, и благодаря ей все могло оказаться легче, чем они полагали. Может быть, полоса неудач кончится? Ко всем вернулась бодрость, энергия. Но ненадолго. Все уже было уложено, когда на них свалилось очередное несчастье. Салли поразил внезапный приступ малярии. Гордон привел врача, и тот объявил, что ни о какой поездке ей нечего и думать.
   Пришлось отправляться в путь с еще одной тревогой на сердце. Конечно, Салли оставили в гарнизонном госпитале под профессиональным надзором, под дружеской опекой жены начальника гарнизона. И все же она оставалась одна.
   Товарный поезд нестерпимо медленно полз по нескончаемым просторам Кордофана. Его единственным достоинством было то, что он охранял от дождя. С марта по октябрь здесь продолжался сезон дождей. Дождь шел часто и помногу, нередко сопровождался бурями. Одна такая буря чуть не привела к катастрофе.
   Около полудня, когда солнце подходило к зениту, с восточной стороны неба понемногу поднялась черная стена тучи. Ее края налились красным цветом, хотя солнце все еще пыталось рассеять неожиданно наступивший мрак. Пронесся ураган, он с силой ударил в поезд. Вагоны закачались, предметы стали перекатываться с места на место, почти как на корабле во время шторма. Мощный ветер ломал деревья, как спички, путешественникам было это видно при свете молний, охватывающих все небо. Страшным раскатам грома сопутствовал вой ветра, несущего с собой тучи красного песка, который просачивался внутрь вагонов. Если бы поезд не остановился сразу в первой же подходящей котловине, могучие удары урагана перевернули бы его, как бумажную коробочку. Вскоре стеной хлынул дождь, а когда он прекратился, воцарилась прелестная тропическая погода.
   – Что это было? – спросил Новицкий, отряхиваясь от красной пыли.
   – Торнадо [142], – кратко ответил Гордон.
   С переменой погоды появились и птицы. Территория между Хартумом и Кости оказалась подлинным птичьим царством.
   – Эту местность облюбовали, особенно в зимнюю пору, гости с севера, – давал объяснения Гордон. – Встречаются здесь ласточки, пеликаны, коростели, северные журавли и аисты, они перемешиваются со здешними обитателями, и это такая мозаика щебета, цветов…
   В Кости они догнали пароход, идущий вверх по реке. Нил разлился здесь так, что временами не было видно другого берега. Равнинную местность немного разнообразили редко растущие деревья и безлесые холмы. Пышной зеленью манила лишь прибрежная полоса. Временами там виднелись гиппопотамы, все чаще попадались крокодилы. Безраздельно царили одни птицы – настоящий рай для охотников. Путники немного постреляли, чтобы разнообразить стол.
   Гордон относился к своим новым спутникам со все возрастающим уважением, особенно к Смуге, такому сдержанному и великолепному стрелку. Иногда причинял хлопоты Новицкий, он привык действовать быстро, даже слишком. Как-то он подстрелил несколько уток и намеревался их взять, как вдруг, словно из-под земли, перед ними выросло несколько черных длинноногих дикарей с примитивными копьями в руках. Грозя этими копьями моряку, они забрали подстреленных им уток и намеревались отправиться восвояси. Новицкий выстрелил из карабина. Дикари присели, но уток отдавать не собирались.
   – Сто дохлых… крокодилов, – выругался моряк. – Эй вы, заморыши, отдайте по-хорошему, а то…
   И снова, щелкнув затвором, стал надвигаться на негров.
   – Не стрелять! Не стрелять! – донесся до него крик Гордона.
   – Слава тебе, Господи! Избежали беды! – проговорил англичанин, вручая черным дикарям привезенные им коралловые бусы. Те охотно отдали уток, и противники разошлись каждый в свою сторону.
   – Что им было надо? – недоуменно спросил Новицкий.
   – Прибрежные территории со всем, что на них находится, принадлежат отдельным лицам, – пояснил Гордон.
   – Да, но я подстрелил уток в воздухе, – не давал себя переубедить моряк.
   – Без сомнения, – ответил Гордон. – И тогда они были ничьи. Но подняли вы их с земли, принадлежащей этим черным джентльменам.
   – Ну и обычаи, гром меня разрази, – вздохнул моряк. – Если так, то в случае, когда я украду у соседа корову и буду пасти ее на своем поле, чья она будет – его или моя?
   – В Африке мы на каждом шагу встречаемся с такими проблемами, – сказал Гордон. – Это были люди из племени динка. Они обитают на восточной стороне реки и на окрестных равнинах пасут скот, которым создают своего рода культ. У мужчин есть свои любимые коровы, юноши смотрят в лужи, чтобы найти способ походить на этих животных. Стоимость жены исчисляется количеством скота.
   Новицкий не мог удержаться от смеха.
   – Думаю, найдутся люди, с удовольствием обменяющие жену на, прошу прощения, почтенную коровушку, – пошутил он. – Говорит мало, а молока дает много!
   Гордон тоже рассмеялся и продолжал:
   – Невеста, бывает, стоит десять и больше коров. Женщины здесь в цене, но они считаются нечистыми и потом не могут ходить за скотом, работать в поле. А насчет вашей шутки, так в здешних местах лучше украсть у кого-то жену, чем корову. Женщину можно купить, заплатив скотом, а кража коровы может привести к войне.
   – Упаси Боже от таких последствий. Уж лучше не красть в этой стране ни женщин, ни коров, – ответил моряк. – В Индии тоже существует культ коровы. Меня чуть не побили, когда я хотел пинком отогнать буренку, разместившуюся посреди дороги, но здесь…
   – Мы скоро приблизимся к селениям шиллюков на западной стороне Нила. Они чтят корову, веря, что от нее пошли все люди и животные. Шиллюки никогда не забивают коров, только если больных или по случаю праздника. Скот является для них основой существования, так что ничего удивительного, что, когда начинается его падеж, они в полном отчаянии.
   В таких беседах шло время. Пароход шел мимо деревень динков с конусообразными, напоминающими улья хижинами. Всех изумляли высокие, худые, как щепки, пастухи, они в основном стояли неподвижно, как аисты, на одной ноге, оперевшись на неразлучное с ними копье. Долгими часами сторожили они так стадо, вечерами разжигая костры из коровьих лепешек, чтобы отпугивать хищников, а прежде всего страшно докучающих москитов.
   Постепенно приближалась Фашода. Почти совсем исчезли финиковые пальмы, все чаще встречались баобабы [143], раскрывшие над саванной огромные раскидистые зонтики. У самой Фашоды пароход сел на мель. Ночь выдалась туманная, хотя луна и выглядывала в просвете между туч. Неожиданно из ближнего камыша вынырнули большие лодки, набитые раскрашенными яркими красками людьми.
   – Это динка в боевой раскраске, – выкрикнул Гордон.
   Все схватились за оружие. Предупредительный залп не охладил пыла атакующих. Многие пассажиры, уже удалившиеся на покой и только теперь разбуженные криками и выстрелами, выбежали на палубу. Лодки подплыли совсем близко, уже чувствовались удары копий в борта суденышка. Начались поспешные приготовления к обороне, но в это время неожиданно с другой стороны послышались новые воинственные крики. Все с ужасом увидели еще одну лодочную флотилию.
   – Следующий залп в этих! – прорычал Новицкий, беря на мушку рослого негра в первой лодке.
   – Стойте! Не стреляйте! – воскликнул Гордон. – Это шиллюки, враги этих, первых. Мы вляпались в племенную войну.
   – Небось из-за коров, – рассмеялся уже успокоенный Новицкий.
   И действительно, динка, завидев неприятеля, обогнули пароход, и началась битва. В скором времени шиллюки, оказавшиеся в меньшинстве, бросились спасаться бегством, а противник погнался за ними. Путешественники с облегчением вздохнули, но до утра уже не сомкнули глаз.
   На восходе солнца, когда судно собрались сталкивать с мели, появились динка и шиллюки, пребывавшие теперь в самых лучших отношениях.
   – Смотрите-ка, помирились! Теперь, объединившись, они нападут на нас, – сказал капитан.
   Лодочная флотилия направилась было к суденышку, однако на этот раз предупредительный залп возымел свое действие. С наступлением дня боевой двух несколько ослаб, можно было вступать в переговоры. Капитан пригласил обоих вождей подняться на борт. Они согласились – гордые, достойные, вооруженные щитами и копьями.
   – Что это у него на голове? – шепотом спросил Новицкий у Гордона, указывая на вождя шиллюков. – Он что, ограбил императора Наполеона?
   – Или украл казачью шапку, – добавил стоявший рядом Смуга.
   – Да это такая прическа, – усмехнулся Гордон. – Ее отращивают не один год…
   Курчавые волосы негра венчали его голову как стог, удивительно напоминая чудовищную шляпу или шлем.
   К согласию пришли довольно быстро. Вожди получили по мешочку со стеклянными бусами, и за это их люди помогли стащить судно с мели.
   В тот же самый день миновали Фашоду, а следующую ночь провели в Малакале, селении сопровождающих их шеллюков. Река поворачивала в этом месте на запад, отсюда начинался самый трудный для судоходства участок. Воздух становился все влажнее, берега все больше зеленели. Нил снова поворачивал здесь на юг сразу после впадения в него реки Ас-Саубат, что берет свое начало в горах Абиссинии и озере Нау [144]. Затем он следовал по Ас-Сауду [145], почти четырехсоткилометровой, болотистой местности – рае для животных, но не для людей. Обитаемы были только небольшие островки.
   – В глухих, никому не ведомых углах еще живут людоеды ням-ням, они презирают тех, кто питается просом и молоком. Динка же называют их «обжорами», – рассказывал Гордон.
   – И ничего нельзя с этими людоедами поделать? – спросил Новицкий.
   – Попробуйте, – рассмеялся Гордон. – Там местность почти непроходима. Болота, воздух, пропитанный запахом гнили… Кто это сумеет пережить?
   Дальнейший путь был мучительным. Пароход буквально продирался по излучинам, боковым каналам, по проливам заросшим травами, растениями и мхами горного Нила. Воды реки местами разливались на ширину до двадцати пяти километров, но основное течение не превышало шести метров от берега до берега. Виднелись останки утонувших в болотах животных, всплывшая рыба, бегемоты, крокодилы. Гордон обратил внимание своих спутников на папирус, достигавший высоты в шесть метров, образовавший маленькие темно-зеленые островки, похожие на миниатюрные леса.
   Плавание в таких условиях требовало настоящего мастерства. Пароход лавировал меж лагун, мелей, островов и болот, ведомый уверенной рукой лоцмана из племени донголла, он взошел на судно на небольшой пристани за Фашодой.
   Миновав Ладо, Гондокоро и Джубу, члены экспедиции в первых числах июня высадились в Рейяфе на восточном берегу Нила. Здесь в порту, живописно раскинувшемся у подножия огромной скалы, заканчивалось судоходство по Нилу. Отсюда начинался пеший поход, его организацией занялись Смуга и неизменно дружественный Гордон. Приготовления оказались нелегкими, ведь экспедиция отправлялась вглубь Черной Африки, где ее ждали многие неожиданные опасности.

XX
В негритянском селении

   Вождь Кисуму вышел за порог хижины, кинул взгляд на пасмурное небо, подумал о дожде, мысленно вознес богам хвалу за их дар. Ему вспомнились годы засухи, когда дох скот, когда даже специально доставляемые заклинатели не могли умолить небеса. Удовлетворенный, он дал знак одной из своих жен. Теперь уже все мужчины вышли на улицу. Женщины, как следует, прикрыли головы. Самая младшая и самая любимая из жен вождя, Агоа, подала ему кувшин с парным молоком и тут же отвернулась. Никто не мог смотреть, как вождь по уграм пьет молоко, это навлекло бы на деревню беду. Кисуму достал из кисета, сделанного из шкуры небольшого грызуна, табаку, набил длинную трубку. Он любил этот кисет, его сделал Автоний – один из его сыновей.
   Вот таким, расслабленным, в хорошем настроении, и услышал Кисуму звуки тамтамов [146]. Он поднялся на гору, взволнованно ловя необыкновенные новости. Ему вспомнилось детство: резня, пожары, крики, рыдания… Вспомнился страх, когда, вернувшись из буша, он не увидел матери, а отец сидел на пепелище хижины и молчал, молчал весь день и всю ночь, пока сын не заплакал от голода.
   «Люди, остерегайтесь, – били барабаны. – В лесу плохой человек. Он поджигает. Убивает, Похищает».
   Кисуму понимал, что защитить деревню он не в силах. Она вся была видна с того места, где он сидел. Несколько круглых хижин из дерева и тростника, разбросанных на поляне при спуске к озеру. Немного здесь мужчин, а воинов и того меньше. В каждом племени скотоводов» женщин гораздо больше, а детей – вообще тьма. Вождя грызла тревога за деревню и за свое привольное в ней житье. Все за него делали другие, а ему перепадало лучшее мясо с охоты, дармовое пиво, шкура леопарда, слоновые бивни.
   Взгляд Кисуму простирался дальше, к озеру Мута Нзига [147], оно растянулось в северном направлении. Весь южный берег был занят королевством Буньоро [148], родиной Кисуму. Женщины как раз выбирались, чтобы добывать соль на площадях, принадлежащих деревне. Мужчины направились кто на рыбную ловлю, кто на пастьбу скота.
   Вождь глубоко задумался. В последнее время случилось немало бед. Злые соседи бахима украли часть скота, а из предпринятой в ответ военной акции не вернулся кое-кто из мужчин. В окрестностях появился одинокий лев. Сначала он питался скотом, потом попробовал и человечины. Многочисленные западни ничего не дали. «Паршивый зверь, – злился в душе Кисуму. – Сколько он уже съел, столько, сколько пальцев на обеих руках и на одной ноге».
   Кисуму видны были животные, идущие на водопой. Как всегда, они выходили из джунглей очень внимательно, небыстро, в одиночку или кучкой. Заглядевшись на них и уйдя в свои мысли, Кисуму сам забыл об осторожности, которой восхищался у животных. Когда до него, наконец, донесся шелест и он повернул голову, было уже поздно. Он громко вскрикнул, поднялся, закрылся копьем. Лев сильно ударил хвостом о землю и поднялся в прыжке. Хрустнуло сломанное копье. Зверь ударил его на высоте бедер, размозжив правую ногу. Оба, человек и зверь, скатились с пригорка. Онемевший Кисуму не чувствовал боли, хотя оставался в сознании и видел все очень ясно. Возможно, он и не сумел бы пересказать все подробности, но очень хорошо запомнил тот миг, когда оказался с хищником глаза в глаза и прочитал в этих глазах издевку и приговор. Зверь встряхнул Кисуму, как кот, играющий с мышью, зарычал, поднял голову. Над околицей пронесся победный рев. Но он, видно, был сыт, поскольку при виде бегущей со стороны деревни кричавшей толпы, он, не спеша, удалился в буш. И только тогда Кисуму потерял сознание.