Д-ру Ионасу Фиэльду.
   Христиания.
   Норвегия.
 
ГЛАВА IV
 
   Письмо из Парагвая
   Письмо Паквая было просто и кратко. Он рассказывал о том, как во время поездки на север, в малоисследованные местности, он встретил умиравшего человека, назвавшегося профессором патологии Лимского университета. Этот профессор был так близок к смерти, что на пространные объяснения не хватило времени. Но умирающий француз поручил Пакваю передать находящиеся при нем бумаги какому-нибудь смелому и энергичному ученому, который бы захотел продолжать опасные и необычайно интересные исследования, о которых сообщал дневник профессора. Несмотря на то, что Паквай не имел понятия о содержании дневника, написанного по-французски, он все же был убежден, что речь шла о чем-то совершенно особенном. Поэтому Паквай думал, что это дело заинтересует великого господина и друга. И Паквай надеялся, что его друг совершит путешествие через великое море и что документы попадут в его руки. Если же дело потребует экспедиции в Перу или Боливию, то Паквай находится в его распоряжении и будет ожидать приказаний своего друга и господина у их общей приятельницы, донны Франчески, которая со своим мужем проживает в Буэнос-Айресе, все в том же месте, у Палерм-Парка.
   Таково было в основных чертах содержание письма Паквая. Завещание, по-видимому, было в полном порядке, составлено римским адвокатом и подписано надлежащими свидетелями. Оно гласило, что все имущество Раймонда Сен-Клэра, движимое и недвижимое, должно было перейти после его смерти к его единственной внучке, Инесе Сен-Клэр. Кроме этого, завещание содержало точный баланс денежного имущества Сен-Клэра. Состояние, хотя и небольшое, все же вполне обеспечивало юность Инесы Сен-Клэр и давало ей возможность заняться чем она захочет, и спокойно закончить свое образование. Недвижимость состояла из небольшого летнего домика-бунгало в окрестностях Лимы, а движимость — в деньгах и бумагах — была помещена в парижском отделении Лионского Кредита.
   Ионас Фиэльд записал адрес молодой девушки в Лиме и имя адвоката, назначенного исполнителем завещания.
   Затем он принялся за чтение дневника. Дневник был написан лапидарным стилем, указывающим, что у автора не было времени на подробности и на красноречивые описания природы. Он обрывался приблизительно за три месяца до смерти профессора.
   То был знаменательный день в доме Фиэльда.
   Когда Катарина Фиэльд вернулась с покупками из города, она нашла мужа в том состоянии отчуждения, которого она всегда боялась. Он стоял с блестящими глазами, наклонившись над какими-то пожелтевшими бумагами. Он отказался от обеда — нет, ему не хочется есть, — снял трубку телефона, и даже малютка Ионас должен был безуспешно удалиться, так как он застал отца углубленным в чтение тонкой в кожаном переплете книги, которая имела такой вид, словно долго пролежала в кофейной гуще.
   Так прошло несколько часов. Перед ним были бесшумно поставлены бутерброды. Он не притронулся к ним. Только когда часы пробили полночь, Ионас Фиэльд вскочил со своего стула и огляделся вокруг себя с таким выражением, какое бывает у человека, внезапно очнувшегося от странного сна. Он заметил бутерброды и поспешно съел их, запивая пивом из бутылки, поставленной рядом.
   Но все это он сделал совершенно машинально. Он был весь полон тем, что прочитал. Он рассеянно и удивленно смотрел на окружающие его предметы. Словно он испытывал некоторое разочарование по поводу того, что его тело находится в большом кресле кабинета в Христиании, в то время, как его дух живет в голубых горах Кордильер.
   "Изумительно, — подумал он, — изумительно…"
   Дверь тихонько отворилась, и Катарина Фиэльд вошла в комнату. Красивая, представительная женщина, на лице которой годы, казалось, не оставили никакого следа, приветливо улыбалась, но голос ее чуть заметно дрожал, когда она обернулась к мужу.
   — Ну, Ионас, что случилось? У тебя такой вид, словно ты только что упал с луны на землю.
   Высокий доктор посмотрел на нее каким-то странным, словно невидящим взором. Кто-то нарушил строй его мыслей. Чуть заметная морщина неудовольствия появилась было на лбу, но тотчас исчезла.
   — Милая Катарина, — сказал он нежно, — это нечто замечательное…
   И в нескольких словах он рассказал ей известную нам историю.
   — Но загадка? Тайна Сен-Клэра и его поездки, в чем состоит она?
   Фиэльд, по-видимому, не желал распространяться об этом.
   — На этот вопрос не так-то легко ответить, — сказал он после некоторого раздумья. — Сведения Раймонда Сен-Клэра не совсем ясны; он высказывает некоторые гипотезы, которые представляются из ряда вон выходящими. Он сам, по-видимому, глубоко убежден в правильности своих теорий. Но об этом трудно составить себе мнение, не сделав собственных наблюдений. Ты понимаешь…
   Катарина Фиэльд невольно вздохнула. Она поняла только одно, а именно, что отныне страсть к приключениям снова наложила свою лапу на душу ее мужа. И теперь для него был только один путь. Она знала его. Вся его фигура сияла свежею радостью. Каждый нерв, каждый мускул его сильного тела были заряжены электричеством.
   Очевидно, ее долгом было радоваться вместе с мужем. Ведь она замечала, как он отяжелел и устал за последний год. Иногда ей даже в голову приходила мысль о Самсоне на мельнице. Трудно было ему приспособиться к филистерам современного общества. Повседневная обывательщина действовала, подобно яду, на его организм. По-видимому, он получил теперь необходимое противоядие. Оно состояло неизменно в одном: в опасностях, переживаниях, испытаниях, налитых в драгоценный кубок приключений.
   Но она уже не могла так же легко, как прежде, вооружаться терпением. В глубине души она питала надежду, что эта страсть к приключениям постепенно исчезнет. Эта страсть походила у него на болезнь. Но когда Катарина бросила взгляд на громадную сильную фигуру, которая в течение нескольких часов вернула весь свой электрический заряд, она поняла, что ощущение жизни было условием жизни для этого, к одиночеству и свободе рожденного человека.
   Он был одной породы с великими авантюристами всех времен. Тоска по неведомым странам и жажда действия нормандских викингов были выжжены на его лбу.
   Итак, теперь ей предстояло остаться одной с ее мальчиком и долго, долго сидеть и с истомлением и страхом ждать мужа. Потому что там, где странствовал Ионас Фиэльд, всегда было опасно.
   — Когда ты едешь? — спросила она со вздохом.
   Он с удивлением посмотрел на жену. Затем подошел и поцеловал ее в лоб.
   — Во всем мире не найдется для меня женщины, подобной тебе, — сказал он с нежностью. — Ты поняла меня с первого мига, когда мы встретили друг друга. Но я не был для тебя настоящим мужем.
   — Ты был моим приключением, — шепнула она и прильнула головой к его груди. — И куда бы ты ни поехал, в какое место земли, ты всегда будешь жить в моем сердце.
   Она выскользнула из его объятий и выбежала вон из комнаты, чтобы подавить свое волнение и не расплакаться при нем.
   Ионас Фиэльд грустно посмотрел ей вслед. Он вспомнил о тех долгих месяцах, когда его терпеливая молодая жена сидела в этом жилище одна со своим мальчиком и ждала, в то время как он странствовал в неизвестности между жизнью и смертью.
   — Кондор не может умереть, — сказал ему однажды Паквай, когда его жизнь висела на тонком волоске.
   И, по-видимому, Паквай был прав. На теле Фиэльда было много следов от ран, нанесенных как животными, так и людьми. То были раны от пули, от ножа, и длинные багровые шрамы от когтей хищников. Но ни одной из них не удалось сломить его непоколебимую силу.
   Он невольно вытащил наружу маленькую неуклюжую фигурку из золота, висящую на длинной цепи, надетой на шею. Он вспомнил донну Франческу, маленькую черноглазую девушку, жизнь которой он некогда спас.
   — Покуда золотой амулет инков висит на твоей шее, ты будешь жить, — сказала восхитительная девочка-подросток, когда подарила ему медальон.
   Фиэльд не был суеверен, но он любил старинные предания, окутывающие нашу жизнь бессмертной поэзией своих неведомых нитей.
   И до сих пор золотой старинный амулет инков как будто действительно дарил ему бессмертие.
   А теперь он снова должен отправиться в голубые горы, где индейское племя детей солнца некогда в гордом одиночестве углубилось в неприступные проблемы жизни и смерти.
   Потому что в дневнике Раймонда Сен-Клэра проливался слабый свет на самый загадочный из вопросов, задаваемых человечеством, — на бессмертие, существующее не только в идее, но и в действительности.
   Когда Ионас Фиэльд в этот вечер вошел в спальню, его жена там усердно занималась укладкой его чемоданов и предметов, необходимых под тропиками. А в коридоре старый Иене старательно чистил и полировал его охотничье ружье и револьверы.
   Оба они имели вид людей, занятых самым обыкновенным будничным делом. Фру Катарина тихонько напевала, а старый Иене насвистывал песенку норвежских моряков "На корабле "Океания".
 
ГЛАВА V
 
   На пути к приключению
   Моторное судно "Георг Вашингтон" быстро рассекало волны Карибского моря.
   То было гордое зрелище.
   Элегантный, огромный "Георг Вашингтон" мог по справедливости быть назван украшением морей. Светло-серая окраска судна сверкала на темной синеве неба и моря. Не было дыма, поднимавшегося из трубы, не было следов черной угольной копоти на чистой палубе. Мотор-дизель работал, играя, чисто и легко, словно исполинская швейная машина, без пыхтения и стонов, потрясавших старые пароходы. То был вестник нового времени, бороздивший синее море, по которому некогда медленно продвигались старинные конквистадоры с высоко поднятой головой и жадно трепещущими ноздрями навстречу новизне и приключению.
   На капитанском мостике "Георга Вашингтона" стояли два человека и пристально всматривались в чуть видную линию берега, выступавшую на южном горизонте. Оба были высокие и сильные жители Севера, незаурядной наружности и темперамента. Оба, по-видимому, наслаждались без лишних слов обществом друг друга. То были люди вольного воздуха, больше всего любившие широкие горизонты и вечно беспокойные волны океанов.
   Капитан Хольмсон сделал движение головой:
   — Там находится маяк, — сказал он. — Течение отнесло нас немного в сторону.
   Ионас Фиэльд кивнул головой. Он медленно вдыхал соленый воздух, ощущал запах земли, удивительный запах сухих трав, который под тропиками доносится издали, когда приближаешься к берегу. Каждый моряк безошибочно узнает его. Он является вернейшим признаком того, что морские волны неподалеку ударяются о лесистый берег.
   — Вы хорошо знаете эту местность? — спросил капитан.
   — Да, — ответил Фиэльд… — Несколько лет тому назад по этим волнам шло бразильское военное судно, направлявшееся к Панамскому каналу, на торжество его открытия. На борту этого судна находился умирающий человек, который вследствие необычайного случая был подобран на песчаном берегу Гвианы. Это был я. Я возвращался с реки Амазонки. Туземцы преследовали и подстерегали меня, чтобы сожрать. Я ускользнул от их зубов, и мне удалось дотащиться до моря. То было суровое испытание. Впоследствии я провалялся довольно долго в госпитале в Колоне. Но я все же, как видите, справился с лихорадкой.
   — Да, не всем так везло, как вам, — задумчиво проговорил капитан. — В моей юности смерть в Колоне от лихорадки вошла в поговорку… Теперь времена стали другие. Тот, кто желает прожить спокойно и долго, должен лишь отправиться в Панаму и скучать там до столетнего возраста. — Немного западнее, рулевой…
   Маяк у входа в канал теперь ясно обрисовывался, и длинный мол походил на резкую тонкую черту, пересекающую огромный бассейн гавани. Дома города Колон блестели, словно пятна белой меловой краски на темно-зеленых массивах возвышенностей. А дым нескольких тяжелых грузовых пароходов, стоящих в бассейне, поднимался прямо вверх, меж тем как удары молотов в больших мастерских раздавались как далекие, глухие раскаты грома.
   Пароходы приходили и уходили, то соединяясь в группы, то расходясь в стороны. Все вместе походили на гигантскую пищеварительную систему, хватающую тоннажи своими жадными челюстями и отправляющую их в желудок.
   После полудня "Георг Вашингтон" был поднят шлюзом у Габуна, пересек воды искусственного озера, образованного на ядовитом русле реки Шаргрес, и тонкую полоску речки Кулебра. И когда сумерки опустились над шлюзом Педро-Мигуэля, судно начало спускаться к Тихому океану между высотами Дариен.
   И в то время, когда гордый красавец "Георг Вашингтон" подвигался сквозь шлюзы, влекомый маленькими локомотивами Какерлака, полумесяц лил свой волшебный свет на это чудо современной строительной техники. Порой попадались навстречу старые, заржавленные, землечерпальные машины времен Лессенса. Они имели вид громадных виселиц. Это были памятники величайшего из тех биржевых мошенничеств, какими до сих пор славится капиталистический мир. И также можно было назвать их могильными памятниками над желтой лихорадкой и малярией.
   Теперь тучи москитов уже не жужжали над сумеречными водами. Большая часть москитов погибла в керосине. А те, которые остались, были ручные и дезинфицированные и кусались очень скромно, они были так же безопасны, как и жирные крокодилы в Кулебре, которым пришлось превратиться в достопримечательности и наполнять чувствительную душу туриста сладким, таинственным ужасом.
   В Бальбоа Ионас Фиэльд сошел на берег. Здесь он узнал, что может отправиться на следующий же день пассажиром на японском пароходе к западному берегу Южной Америки.
   Он намеренно избегнул большой гостиницы в Бальбоа. Маленький американский городок основался и вырос, благодаря строительным работам канала. Он походил на все другие ново отстроенные города, которые воздвигнуты не архитекторами, а инженерами. Он чуть не лопался от чистоты и порядка, обладал великолепно функционирующей полицией и первоклассно организованным отделом здравоохранения. Но все это благоустройство так же мало согласовывалось с окружающей природой, как пуговицы от брюк с дамским бальным платьем.
   Фиэльд быстро отделался от таможенных служащих и нанял автомобиль, который в пятнадцать минут доставил его в город Панаму, столицу республики, управляемой по испанской старинке. Здесь нет ни прямых улиц, ни особенной чистоты. Городское управление, вероятно, очень лениво, а нравы оставляют желать лучшего. Но зато город свободен от математики и предписаний. Всякий в Панаме делает, что хочет. Всю ночь напролет играют мандолины, рыдают скрипки, и выпивается изрядное количество вина и виски. На балконах сидят красивые девушки и вращают черными, как уголь, глазами. А в задних дворах серьезные кабальеро натравливают петухов на драку. Всюду царствует жизнь, веселье и лень. Население сжигает ежедневно бесчисленное количество свеч, всаживая в своих мечтах нож в спину каждому американцу. Но этот живописный город, гордый и свободно рожденный, живет старыми воспоминаниями и никогда не сумеет приспособиться к темпу той жизни, где целью являются доллары, доллары и еще раз доллары.
   Фиэльд миновал огромную интернациональную гостиницу и нашел себе жилище, где его приняли с распростертыми руками. Вся семья до последнего младенца в пеленках последовала за ним в его комнату с балконом. Комната была очень большая, но грязная, с ветхой обстановкой, и Фиэльд быстро обнаружил, что там уже были постоянные жильцы — крысы. Но он очень скоро заключил дружбу с этими доброжелательными домашними животными… и долго сидел на узеньком балконе в обществе звезд, в то время как огненные мухи плясали в саду и мягкие звуки музыки юга лились к нему из сада под аккомпанемент всевозможных струнных инструментов.
   То было его первое после долгих лет посещение тропического города, и с полузакрытыми глазами наслаждался он легкой прохладой, веявшей с Тихого океана, который напевал ему на ухо свои старые, давно знакомые мелодии и нашептывал о тех временах, когда здесь, на этом берегу, странствовали Цизаро, Бальбоа и Альварадо с неутолимой жаждой в сердцах.
 
ГЛАВА VI
 
   Маленький редактор
   Большой японский пароход "Киту-Мара" входил среди царящих на палубе криков и шума в гавань Калльяо. Рядом с низким басом местного лоцмана слышались звенящие приказания японского капитана; и "Киту-Мара" буквально содрогался от нерешительности и сомнения в широком бассейне гавани. То раздавалось "вперед", то "назад", то требовалась работа одного винта, то деятельность еще и другого. И ни разу не слышалось столь желанное "стоп".
   Наконец, огромное судно приблизилось к пристани настолько, чтобы бросить первый канат. Он несколько раз срывался со шпиля и ударял по дюжим неграм, возившимся над ним, но понемногу удалось прикрепить пароход к больверку, и оглушенные машинисты "Киту-Мара" могли, наконец, насладиться заслуженным отдыхом.
   Несколько пассажиров сошло на землю. В их числе был фильмовой директор из Лос-Анджелоса, несколько дельцов из Сан-Франциско, боксер-негр из Нового Орлеана и два-три молодые перуанца, приехавшие из Парижа, куда они ездили пополнить свое невежество полезными и необходимыми знаниями, необходимыми бездарным богатеньким маменькиным сынкам для теплого местечка в католической администрации. Остальные были косоглазые и курносые монголы, направлявшиеся дальше на восток в глубь страны. Роскошное, и в то же время нищее Перу было подходящею страной для этих быстроногих "Japs" [8][8].
   Последний из сошедших на землю пассажиров сильно отличался от других. Японцы рассматривали его с недоверием, так как он был, по крайней мере, в два раза больше, чем самый крупный из них. Фильмовой директор уже определил ему в мыслях роль капитана пиратов в "Конце Буканеров", а боксер-негр высчитывал возможные шансы против этого феномена светлолицей первобытной силы.
   Но Ионас Фиэльд окружил себя крепкой оградой неприступности, способной выдержать любую осаду. И когда он ступил на почву старой исторической земли Калльяо, ему не пришлось обменяться ни одним поклоном и не пришлось пожать ни одной руки. Он позаботился, чтобы его багаж был благополучно перенесен с парохода и отправлен на вокзал, где уже стоял поезд, отходивший в Лиму, знаменитую столицу Перу.
   Он не мог пожертвовать много времени на прогулку по Калльяо, несмотря на то, что этот портовый город имеет свою прелесть и своеобразную приключенческую окраску. От времени до времени он сбрасывается землетрясением и смывается наводнением. На нем виднеются шрамы бесчисленных революций, и люди всех наций встречаются на его улицах.
   Калльяо — один из главнейших портов на всем американском побережье Тихого океана от Аляски до Патагонии, и его географическое положение обеспечивает блестящую будущность этому маленькому подвижному городу.
   Покончив с багажом, Фиэльд занял место в вагоне, стараясь по возможности найти пустое купе. Но как раз в тот момент, когда поезд трогался, к нему впихнули маленького, худого перуанца. То был человек пожилой, изящно одетый, со множеством бриллиантовых колец, один из тех людей, каких можно встретить повсюду в парижских танц-залах. Несмотря на свою типичную наружность вивера и на свои довольно жалкие попытки казаться юношей, стареющий кавалер имел вид добродушного и уютного малого. Оправившись от приступа астмы, он сейчас же пустился в разговор, обнаруживая ту словоохотливую живость, которая заслужила перуанцам прозвище "парижан Южной Америки".
   Он отрекомендовал себя доктором Хозе ла Фуэнте и не без гордости известил, что он состоит редактором газеты "Комерцио". В течение пяти минут он забрасывал Фиэльда вопросами, сведениями, комплиментами до тех пор, пока новый приступ кашля не прервал добродушной болтовни благожелательного редактора.
   Фиэльд сообразил, что сведения всезнающего джентльмена об этой стране и ее народе могли оказаться ему очень полезными, и он охотно рассказал своему спутнику, что приехал в Перу собственно в качестве туриста, но, будучи сам доктором медицины, хотел бы воспользоваться этим случаем, чтобы познакомиться с интересной фауной и флорой страны, особенно у притоков Амазонки.
   Эти слова вызвали у маленького любезного редактора всевозможные предложения помощи словом и делом иностранному ученому. Он заявил Фиэльду, что вся газета "Комерцио" находится отныне в его распоряжении, и спросил его, знает ли он кого в Лиме.
   Норвежец ответил на это, что он намеревается навестить своего коллегу, профессора Сен-Клэра. Во время одного из своих пребываний в Париже он слышал имя Сен-Клэра, названное в институте Пастера, как имя одного из величайших знатоков Амазонки.
   При этом сообщении спутник Фиэльда позабыл совсем свою астму. Он подпрыгнул, как резиновый мячик, и с выражением величайшей скорби заломил руки, словно только что получил известие, что крокодил сожрал его единственного сына.
   — Ах, сеньор, — сказал он. — Вы приехали слишком поздно. Великий свет университета Св. Марка погас. Раймонд Сен-Клэр, наверно, уже умер. Разве вы не слыхали об этом обстоятельстве?
   Фиэльд отрицательно покачал головой.
   — Это — трагическая загадка, которой никто до сих пор не может разъяснить. Он, должно быть, пал жертвой своей необычайной жадности к познанию. Вот уже более полутора лет, как совершенно исчез всякий след Сен-Клэра. С четырьмя спутниками отправился он для неизвестной цели в Иквитос на реке Амазонке. Он был уже старый человек, но никто не мог отговорить его от этой экспедиции. Он верил в свои силы и энергию. Из Иквитоса пришло письмо на имя его внучки Инесы. Он писал, что выезжает из Иквитоса дальше на юг, в местности, где живут индейцы племени майуруна, к горам, называемым Анды Кономамас. Эти местности опасны. Что он там искал — никто не знает. С тех пор о нем больше ничего не слыхали. Правительство сделало все возможное. На помощь ему была послана экспедиция, но она возвратилась обратно без результатов. Сен-Клэра и его людей, вероятно, уже нет в живых. Это большая потеря для науки и еще большая потеря для Перу.
   — Вы что-то говорили о его внучке?
   — Да, прекрасная и гордая Инеса. Она теперь живет у адвоката Мартинеца, который взял ее к себе из сожаления… Обнаружилось, что Сен-Клэр потерял почти все небольшое состояние в спекуляциях на парижской бирже. Мартинец, конечно, не из выгоды, а из дружбы к столь знаменитому ученому был его поверенным и много раз отговаривал его от подобных дел, но Сен-Клэр был упрям и потерял все в последнем большом понижении. Но Мартинец — добрый и в высшей степени порядочный человек. Его сын и компаньон поехали в Париж, чтобы спасти хоть что-нибудь. Это — молодой человек, подающий большие надежды, хотя и любит немного покутить. Он вернулся с известием, что все состояние Сен-Клэра погибло. Но я сам слышал во французском клубе, как старый Мартинец ручался, что дочь его друга и клиента никогда не будет терпеть нужду, пока он, Мартинец, жив.
   — Какого рода люди эти, Мартинецы?
   Ла Фуэнте сделал движение, словно он падал на колени перед иконой.
   — Это один из самых выдающихся наших адвокатов. Старик — честный человек, без хитростей и задних мыслей, а сын — кавалер до мозга костей. Париж и Лима в удачном соединении. Говорят о предстоящем браке между ним и Инесой. С его стороны это в высшей степени благородно! Вы сами знаете, молодая девица без приданого…
   — Знаете ли вы внучку Сен-Клэра?
   Глаза перуанца приняли ангельское выражение. Он как будто стоял под балконом и щипал струны мандолины.
   — Знаю ли я ее? — прошептал он со сладкой чувствительностью. — Она — мечта. Красивее ее нет женщины во всем Перу. Но она не похожа на других девушек. Она не склоняет покорно головы и не говорит: да, мой повелитель! Сен-Клэр воспитал ее сам, в свободе и независимости. Она занимается спортом, но не по-дамски, а совсем как мужчина, и раздражает многих жителей нашего города тем, что ездит верхом в штанах.
   Фиэльд недослушал историю о мужественных наклонностях сеньориты Инесы. Поезд вдруг остановился среди вокзального шума и суеты большого города.
   Маленький редактор схватил свой чемодан.
   — Мне было очень приятно, — проговорил он, низко кланяясь… — Если вы пожелаете посетить редакцию "Комерцио", мы все вам устроим… Вы, наверное, остановитесь в гостинице "Делигенция"?.. Великолепно. Я пришлю вам сегодня вечером человека. До свидания, сеньор.
   Он открыл дверь вагона и исчез.
   Лима, прекрасная старинная столица Лима, нежилась и сверкала в лучах послеполуденного солнца.
 
ГЛАВА VII
 
   "Мартинец и Ко"
   В то самое время, когда Ионас Фиэльд, восхищенный, бродил по прекрасному испанскому городу на берегах реки Римак, в большой фирме "Мартинец" происходил своеобразный семейный совет.
   Хозе Мартинец собственными руками добился положения самого видного и достойного доверия адвоката Лимы. То был красивый мужчина с достойной и благородной наружностью. Его контора находилась как раз на Носко, и важнейшим людям в Перу нередко приходилось долго ожидать в его передней, прежде чем предстать перед могущественным и влиятельным юристом. Его защита и совет имели величайшее значение для каждого экономического или политического предприятия.
   Имя Мартинеца каждый раз упоминалось при выборах нового президента, особенно за последние годы. Но старый Хозе был слишком умен, чтобы пускаться на такой риск. Представительная власть в южноамериканских республиках несет за собой, как известно, немало опасностей. Дорожка от президентского кресла до тюремной скамьи очень часто не так длинна. И границы между жизнью и смертью для народных избранников, по-видимому, несколько туманны. Мартинец предпочитал оставаться за кулисами и отсюда дергать нити. Некогда он был так беден, что его настоящей целью было исключительно золото. Этот порок стяжания весьма обычен у потомков Низарро и Альварадо. В течение всей жизни он оставался осторожным человеком и сумел осенить себя ореолом справедливости. Его поступки, его образ жизни, его внешность — все укрепляло эту веру в его неприступную, неподкупную честность. Но столь цветущее, по-видимому, жизненное древо фирмы "Мартинец" подтачивал червь. И этот червь был Мартинец-сын, Мануэль, который в свое время с грехом пополам выдержал экзамен в парижской Сорбонне. Но зато молодой человек был центром внимания в латинском квартале мирового города благодаря своему образу жизни, блиставшему самыми циничными пороками. Прослыть испорченным в Париже стоит недешево, и молодой Мартинец расточил там деньги в размерах, причинивших много беспорядка в несгораемых шкафах старого Мартинеца.