– А Шелия?
   – С ним сложней, – Чиверадзе усмехнулся. – Покрутившись по улицам, он у Союзтранса взял с ходу машину и поехал в Гудауты.
   – Машину установили?
   – Да. По дороге он заезжал в Афон.
   – К монаху?
   – В том-то и дело, что нет. Зашел в ресторан, побыл у заведующего минут десять и поехал дальше.
   – К Гумбе?
   – Да. С машины слез у дома отдыха кожевников, рассчитался с шофером, дал ему двадцать пять рублей. Как только шофер уехал, начал опять крутить по улицам. Ходил, ходил и привел-таки к дому.
   – Ну?
   – Гумбы не было, но, видимо, оттуда позвонили на работу и он скоро пришел.
   – Долго Шелия там был?
   – Часа полтора. Потом к дому подошла машина райотдела, и Шелия уехал на ней в Сухум.
   Березовский засмеялся.
   – Вот это здорово! Машина милиции перевозит диверсанта и шпиона. И учти, не в качестве арестованного, а по личным делам. Забавно! Приехав в Сухум, он, наверно, еще шоферу-милиционеру дал на чай.
   Чиверадзе обидчиво поджал губы и промолчал.
   – И Назим, и Шелия, и Шегелия исключаются, – нахмурился Березовский и вопросительно посмотрел на своего собеседника. – А Майсурадзе?
   – Тоже! Все они в городе. Я с них глаз не спускаю, – пробормотал Иван Александрович. Настроение у него было отвратительное. Одно к одному. Заболел, да еще в такую минуту. «Столько лет работали, готовили – и на тебе! – думал он. – Мало людей, но разве нехватка их может служить оправданием? Вот и результат: Минасян застрелился. Взять Жирухина поторопились. Надо было позволить ему еще „погулять“, – сколько интересного он бы дал в эти тревожные для них дни. Да побоялись, как бы чего не вышло. Еще хорошо, что успели предотвратить диверсию», – оправдывал себя Чиверадзе.
   – Не будем гадать, подождем настоятеля. Но вот с Бешкардашской ударной группой из двух человек надо что-то делать. И сейчас же! – после долгого молчания продолжал Березовский. – Ты хотел послать туда еще людей?
   – Конечно. Я считаю, что ребята успеют вернуться из Афона.
   – Ты уж больно точно все рассчитываешь. По секундомеру. Смотри не ошибись. Когда Сандро должен выйти из Константиновки?
   – Утром, часов в семь-восемь.
   – А прикрывающий?
   – Идет следом.
   – А кто подготавливал операцию на месте? – поинтересовался Василий Николаевич и сел на кровать.
   – Строгов. Часов в десять Сандро будет в Бешкардаше. – Чиверадзе посмотрел на часы. – Сейчас шесть. В восемь отправим людей.
   Березовский перебил его.
   – Пограничники не участвуют?
   – Зачем? Их задача закрыть границу, а это далеко в горах. А вообще связь у нас всегда крепкая.
   – Независимо от этого, сегодня после допроса служки и настоятеля начинай аресты. Наблюдение за всеми не снимай до самого конца.
   – Конечно!
   – Ну, готовь людей на Бешкардаш. Я поеду с ними.
   – Это зачем же?
   – Не бойся, мешать не буду. Все-таки в случае опасности лишний ствол будет.

47

   В одиннадцатом часу утра к двухэтажному каменному зданию Гудаутского районного отдела милиции подъехала легковая машина. Сидевший рядом с шофером Чиковани поманил пальцем скучавшего без дела дежурного. Оправляя на ходу пояс, милиционер подбежал к автомобилю и, откозыряв, доложил, что начальник у себя. Чиковани, перепрыгивая через ступеньки грязной, захламленной лестницы, поднялся на второй этаж. На площадке и в коридоре было полно стоявших и даже сидевших на корточках людей. Пройдя мимо них, он постучал в одну из дверей с надписью «Начальник». Никто ему не ответил, он открыл дверь и вошел в комнату. В глубине ее за стандартным канцелярским столом сидел начальник районного отдела Гумба, уже пожилой, полный человек, за глаза фамильярно именуемый «бородой». Чиковани приходилось по работе встречаться с ним. После традиционных приветствий Миша доверительно наклонился к Гумбе и, хотя кроме них в комнате никого не было, вполголоса, по секрету, рассказал, что ночью у Приморского была какая-то перестрелка и «хозяин» очень недоволен, что из района ему об этом ничего не сообщили. Встревоженный Гумба ответил, что о перестрелке он знал еще ночью, но посланный им оперативник так ничего и не выяснил. Сейчас в Приморском и Чобанлуке находятся его люди и, как только они вернуться, он сообщит Чиверадзе.
   – "Хозяин" сам приехал туда, – сказал Чиковани. – Злой, как черт, недоволен, требует тебя, кричал, что за других работать не будет. Поедем скорей! – закончил он.
   Гумба заторопился. Они вышли к машине. Тут Гумба вспомнил, что не взял из сейфа оружие.
   – Мы не перепелок стрелять едем, – засмеялся Миша. – Поехали, – поторопил он.
   Рядом с шофером лежал какой-то сверток, поэтому они сели на задние места. Быстро проскочив центральную часть городка и спустившись с горы, машина вышла на шоссе. Километра через полтора, у виадука будущей железной дороги Абзианидзе увидел Дробышева и Обловацкого.
   – Давай, давай, кацо, по пять рублей с человека, – смеясь крикнул он, тормозя машину.
   – Поезжай скорей за «хозяином» в Сухум, – перебил его Дробышев, садясь рядом с шофером. – Сергей, садись назад! – бросил он Обловацкому. Обернувшись, он сказал Гумбе: – А, ты здесь, здоров! Едем, Саша!
   – А я зачем? – спросил Гумба, зажатый между 06-ловацким и Чиковани, когда они проехали виадук.
   – Чиверадзе сказал, чтобы ты тоже приехал, – усмехнулся Дробышев.
   – Нет, ты подожди, я сойду, – неожиданно заволновался Гумба и положил руку на плечо шофера. – Останови машину!
   Саша вопросительно посмотрел на Дробышева. Федор Михайлович незаметно толкнул его ногой и удивленно повернулся к «бороде».
   – Ты шутишь, что ли? – сказал он.
   – Дай сойти, говорю, – уже упрямо повторил Гумба. Кровь отлила от его багрово-красного, винного лица и оно побледнело.
   – Видишь, Саша не может остановить машину… и сними руку. Не мешай водителю!
   Гумба внезапно навалился на Чиковани, тяжестью тела вжал его в угол и, пытаясь выскочить из машины, рванул дверную ручку. В это же мгновенье Обловацкий схватил его за шею, опрокинул на сиденье. Гумба хотел наотмашь ударить Сергея Яковлевича в лицо, но Миша перехватил его руку. Машина продолжала идти на высокой скорости. Ярость душила Гумбу. Он бросил злобный взгляд на спокойно наблюдавшего за борьбой Дробышева и хрипло спросил:
   – Что это значит?
   – Успокоился? Вот так-то лучше, – ответил Дробышев. – Оружие есть?
   – Нет! – коротко отрезал Гумба.
   – Нет оружия, – сказал и Чиковани, – в сейфе оставил!
   – Нет есть! – вытаскивая пистолет из заднего кармана брюк продолжавшего сопротивляться «бороды», перебил его Обловацкий и, глядя на Мишу, укоризненно покачал головой: – Эх ты, Шерлок Холмс!
   До Афона, отдыхая от утомившей всех схватки, ехали молча, но когда миновали площадь, Гумба попросил отпустить руки.
   – Потерпи, выедем на шоссе, отпустим, – пообещал Дробышев.
   Не поднимая головы и растирая онемевшие руки, Гумба невнятно пробормотал:
   – Что все это значит?
   – Ну, если не понял, скажу: ты арестован! Не шуми и не сопротивляйся. Бесцельно, да и для тебя будет лучше!
   До конца никто больше не сказал ни слова. Только выйдя из машины и подходя к подъезду со стоявшими у дверей часовыми, Гумба остановился и осмотрелся кругом. Взглянул на каменный мостик, переброшенный через шумящий поток, на обступившие его тонкие стволы кипарисов, на зеленеющие так близко горы, на синее без единого облачка небо.
   – Ну пошли. Руки назад! – услышал он резкий голос сзади, тяжело вздохнул и вошел в здание.

48

   В сенях что-то упало и загремело. Сандро повернул голову и заметил, что в темноте мелькнула чья-то тень.
   – Ты спрашивал Хуту? – спросил Эмухвари.
   – Да, – продолжая сидеть, ответил Сандро.
   – Зачем он тебе нужен?
   – А ты кто, Хута?
   Эмухвари кивнул головой. Тогда Сандро встал, почтительно поклонился и, стараясь сдержать охватившее его волнение, начал рассказывать о поручении, о встрече с Минасяном и перестрелке с неизвестными. Рассказ заинтересовал Эмухвари. Постепенно он все ближе и ближе подходил к столу, у которого стоял Сандро, и, когда тот начал рассказывать о ранении Минасяна, сел на скамейку, Метакса, не желая мешать, вышел из комнаты. Когда Сандро сказал, что Минасян, чувствуя, что ему не уйти, поручил ему отнести письмо сюда, Эмухвари всполошился.
   – Его захватили живым?
   Сандро пожал плечами и объяснил, что отойдя с километр, он слышал выстрелы. Кто знает, что там было? Хута вскочил и забегал по комнате, потом крикнул:
   – Подожди! – и выскочил в сени. И сейчас же в комнату вернулся хозяин.
   «Э, не доверяют», – подумал Сандро.
   – Дай есть, – попросил он.
   – Кушай, пожалуйста! – кивнул головой Метакса. Сандро перекинул ноги через скамейку и пододвинул к себе несколько тарелок.
   – Ты вино пей! – пригласил Метакса и, оглянувшись на дверь, заговорщицки наклонился к Сандро: – Его живым взяли, да?
   В тоне Метаксы звучала тревога. Сандро прекратил есть, посмотрел на него, цокнул языком, не торопясь налил в стакан вина и выпил. Потом ладонью вытер рот и снова начал есть.
   Как только за дверью послышались шаги, Метакса отодвинулся. В комнату вернулся Хута. Следом за ним вошел другой, лет сорока, с такими же крупными чертами лица.
   – Здравствуй! Письмо у тебя? – сказал он отрывисто. Сандро кивнул головой.
   – Давай!
   Сандро расстегнул рубашку, достал сумку и протянул неизвестному пакет. Читая его, тот изредка бросал быстрые взгляды на Сандро. Закончив, подозвал Хуту и вполголоса что-то сказал ему по-абхазски. Теперь Сандро уже не сомневался, что перед ним старший Эмухвари. «Если младший – руки, то старший – голова», – вспомнилось ему определение Дробышева. По отзывам, он был более спокойный… и человечный, если такое слово можно вообще было применить к этим не знающим жалости людям.
   Поговорив с братом, старший Эмухвари заставил Сандро повторить свой рассказ сначала. Когда Сандро дошел до встречи с Минасяном, он перебил его:
   – В Ажарах ты заходил к Измаилу?
   – Нет, – ответил Сандро и сейчас же насторожился: «Почему Эмухвари спросил об этом?» – Зайду на обратной дороге.
   – Не заходи! – жестко приказал Эмухвари.
   – Но отец Георгий говорил… – начал Сандро.
   Старший Эмухвари злобно перебил его:
   – Дурак твой Георгий! Измаил продался чекистам. Его видели в Сухуме.
   Сандро вздрогнул. Внимательно смотревший на него Хута понял это по-своему и успокоил:
   – Ничего, не бойся, в городе все узнают и сообщат нам.
   – Мы достанем его и там! – добавил он с вспыхнувшей яростью.
   – Я свое сделал, – покорно сказал Сандро, – и пойду домой. Мне ничего передавать не надо? – спросил он у старшего.
   Тот посмотрел на брата и, обменявшись с ним взглядами, махнул рукой.
   – Ты прав, пойдешь через час, но другой дорогой, через Семенли на Келасури, а оттуда на Марух. Хорошо пойдешь – завтра днем пройдешь перевал, послезавтра дома будешь! Деньги есть? Нету! – не ожидая ответа, решил он. – Сейчас письмо напишу. Деньги дам. Кто знает, может скоро гостем у тебя буду. Примешь? – он невесело засмеялся.
   – Гость в доме – хозяину радость, – кланяясь, пробормотал Сандро.
   Как только братья вышли, Метакса снова подошел к Сандро.
   – Как думаешь, живой он? – спросил он тихо.
   «Боишься?» – глядя на растерянное лицо хозяина дома, злорадно подумал Сандро.
   – Не такой он человек, этот армянин, чтобы сдаться живым! – успокоительно сказал он. – А ты чего боишься?
   Но Метакса только махнул рукой – лучше бы убили – и вышел из комнаты.
   Оставшись один, Сандро подошел к окну. Как и час назад, улица была пуста и тиха. Даже собаки не лаяли.
   «Ну хорошо, возьму письмо, уйду, из леса смотреть буду, пока не подойдут наши, – рассуждал Сандро. – Ну, а если они побоятся оставаться здесь и пойдут следом за мной? Что делать тогда? Или еще хуже – наши задержатся? В темноте не очень-то возьмешь их. Что решать, как решать? Нет, не по мне эта дипломатия! А что, если попробовать самому? – мелькнула мысль, но он сейчас же отбросил ее: – Нет, не справлюсь!» – и уже больше к этому не возвращался.
   Услышав за спиной шаги, Сандро обернулся – к нему подходил Метакса.
   – Хута сказал, чтобы я провел тебя до Семенли.
   – А это далеко? – поинтересовался Сандро. «Не доверяют или хотят помочь?» – подумал он.
   – Версты три. Дальше сам пойдешь. Что-то толкнуло Сандро. А если попробовать? Получив письмо и деньги («Пару баранов купишь!» – сказал Эмухвари), Сандро попрощался и вместе с хозяином дома вышел во двор. До дверей его провожал Хута. Сандро взглянул на дом – у окна стоял второй Эмухвари.
   – Подожди здесь! – направляясь к калитке, бросил Метакса. Он подошел к изгороди и осмотрел улицу. Потом вернулся и махнул рукой. – Пойдем, никого нет!
   Выходя из калитки, Сандро взглянул на противоположный дом. У него потеплело сердце: из окна смотрел Христофор. Сандро даже показалось, что тот помахал ему рукой.
   Пройдя несколько десятков шагов и выйдя на небольшую лужайку, они поравнялись с дремавшим в траве человеком. Лицо спящего было прикрыто от солнца платком. Рядом с ним лежали сапоги и небольшой хурджин. Миновав его, Сандро обернулся. Человек переворачивался на другой бок, платок сполз с его лица, и Сандро увидел улыбающегося Пурцеладзе.
   Откладывать разговор с Метакса не было смысла. И Сандро решился.
   – А если армянина взяли живым и он все расскажет чекистам, знаешь, что тебе будет? – спросил он шедшего рядом грека.
   Тот замахал руками.
   – Что ты, что ты! Совсем пропадем. Им что, ушли в лес – ищи их. А здесь – дом, хозяйство, семья. – Представив себе приближающуюся беду, Метакса схватился руками за голову и застонал: – Что будет, что будет!
   Сандро остановился.
   – Спасать себя нужно, вот что! Бояться их будешь – сам погибнешь!
   – А что делать? – опуская руки, растерянно спросил грек.
   – Пойдем, помогу, – Сандро показал на лес.

49

   В пятнадцать ноль-ноль закончили окружение села. Особенно тщательно были перекрыты выходы и тропы северной части. Но кто мог предугадать маршрут врага? Наблюдение за домом убеждало, что Эмухвари еще там и, судя по их спокойному поведению, не догадываются о надвигающейся опасности. Возможно, они ожидали еще какого-нибудь связного? Или хотели дождаться темноты, чтобы спокойно уйти?
   Напряжение нарастало. Наконец, в пятнадцать тридцать пять из комнаты вышел уже возвратившийся из леса Метакса, постоял на веранде, посмотрел кругом и вернулся в дом. Строгов, наблюдавший в бинокль, заметил в его движениях какую-то нервозность. Дальнейшее ожидание становилось опасным, и он послал записки Березовскому, Хангулову и Пурцеладзе. Минут через двадцать посланный им Христофор вернулся с ответом. Березовский соглашался с предложением Николая Павловича окружить дом, предложить Эмухвари сдаться, а в случае отказа, еще до темноты ворваться в комнаты и взять их силой. Конечно, нужно стараться взять их живыми.
   Но Березовский рекомендовал начать не в шестнадцать ноль-ноль, а в восемнадцать. Пурцеладзе ответил Строгову лаконично: «Командуй – будем выполнять». От Хангулова посланный не вернулся. Строгов прильнул к биноклю. Неожиданно Христофор толкнул его в бок и показал рукой на улицу. К их дому подходил Дробышев. Борода и большие пушистые усы, прикрытые соломенной шляпой с широкими полями совершенно изменили его лицо, но рука, рука! По ней-то, да еще по хорошо знакомой походке вразвалку и узнал его Строгов. Как только Дробышев вошел во дворик, Строгов тихо свистнул, и через минуту они уже лежали вместе на чердаке и сквозь оторванную доску наблюдали за домом Метаксы.
   – Зачем ты пришел? – укоризненно покачал головой Строгов.
   – Я дрался с этими людьми целый год. А теперь, когда дело подошло под занавес, ты считаешь, что я должен быть дома? Нет, брат! Мое место сейчас здесь.
   – Но тебе будет трудно, – мягко сказал Николай Павлович, – мы закончим это без тебя.
   Дробышев грустно улыбнулся.
   – Я слишком много потерял в этой борьбе, чтобы не иметь права быть теперь с вами.
   Образ Елены проплыл перед его глазами. Не молодой, веселой, жизнерадостной, какой он знал ее в Москве. Нет, иной! Той, которую он запомнил в последние дни. Смерть Елены покончила все счеты, все сомнения. Осталось одно: она любила его и вернулась. Горькое чувство сдавило сердце Дробышева.
   Не сразу удалось ему взять себя в руки.
   – Расскажи, как обстоят дела, – попросил он Строгова, справившись, наконец, с собой.
   Николай Павлович, не отрываясь от бинокля, подробно рассказал об обстановке.
   – А где именно засады?
   Строгов показал расположения постов.
   – Ты здесь бывал раньше? – спросил он Федора Михайловича.
   – В прошлом году, мимоходом, – ответил Дробышев. – Примерно представляю себе местность. А с этим Метакса не сорвется?
   – Черт его знает! – нахмурился Строгов. – Сандро сообщил, что он согласился помочь. Спасает свою шкуру. Пришлось рискнуть, другого выхода не было.
   – Судя по местности, уходить они должны на Семенли, – высказал предположение Дробышев.
   – Мы тоже так думаем. Там их встретят Березовский, Сандро и милиционер. В случае нужды слева поможет Пурцеладзе. Он с другим милиционером рядом.
   – А Виктор? – спросил Федор Михайлович.
   – Напротив нас и тоже с милиционером. Они с той стороны дома, там есть тропа на Андреевку. Перекрыли на всякий пожарный, – засмеялся Строгов. – Обидели парня. Он в бутылку лез, требовал, чтобы его поставили там, где Сандро и Березовский. Говорил, что когда тебя ранили, клятву дал отомстить.
   – Тоже мне кровник! – улыбнулся Дробышев. – А клятву действительно давал.
   Выстрел, раздавшийся за домом Метакса, перебил его. Они насторожились. Сразу залаяли молчавшие до этого собаки.
   – Смотри, смотри! – зашептал Строгов. – Метакса на балконе машет шапкой.
   – Значит, вышли! Только поздновато он выскочил, уже стреляют.
   И точно в подтверждение этих слов за домом в направлении засады Хангулова послышалась частая дробь выстрелов. Казалось, в пустой кастрюле пересыпают горох.
   – Надо перекрыть на всякий случай дорогу на Михайловку, – заволновался Дробышев.
   – На развилке дорог – опергруппа милиции, – сказал Строгов.
   – Ну, тогда порядок! Давай выходить.
   Уже спускаясь с чердака, они услышали крик: «Скорей!» Перегоняя друг-друга, оба выскочили во двор и с пистолетами в руках кинулись к ограде. Через улицу, обхватив руками голову, бежал Метакса. Из-под его пальцев, заливая лицо, тянулись все увеличивающиеся яркие полоски крови.
   – Пошли на Андреевку! – испуганно крикнул он, пробегаяя мимо.
   Лихорадочная стрельба начала затихать. Выстрелы постепенно перемещались вправо, раздавались реже, огонь велся прицельный и более опасный. Несколько раз высоко над головами Дробышева и Строгова тоскливо пропели шальные пули.
   Маскируясь за деревьями, контрразведчики короткими перебежками достигли дома Метакса, обогнули его и очутились на маленькой вытоптанной полянке с плотно обступившим ее кустарником. Выстрелы теперь слышались отчетливей и резко перемещались вправо. Перестрелка шла в движении. Видимо, Эмухвари нарвались на Хангулова и, отстреливаясь, уходили туда, где засел Пурцеладзе.
   Надо было торопиться. Строгов и Дробышев бросились в направлении уходящих выстрелов. Продираясь через чащу, они снова услышали частую стрельбу. Совсем рядом зачиркали пули: бандиты приблизились к Пурцеладзе и он встретил их огнем. Пришлось залечь и ожидать, пока Эмухвари примут решение. В поисках лазейки они могли пойти правее и наткнуться на Березовскиго или начать отход и попасть под огонь Дробышева и Строгова. Третьего пути у них не было.
   Неожиданно ухнула граната, за ней вторая. На короткое время перестрелка затихла. В тревожной тишине особенно четко слышался треск сухих ветвей: несколько человек, не выбирая дороги, шли на них. Дробышев и Строгов приготовились к встрече, но шум неожиданно начал уходить вправо, на Березовского. Враг чувствовал, что его обкладывают, в поисках щели бросался из стороны в сторону. Наткнувшись на третью засаду, Эмухвари будут прорываться к тропе, ведущей на перевал, а в случае неудачи – через Бешкардаш на юг. Отход их через селение был особенно опасен – возможны жертвы среди жителей. Оставалось перекрыть этот последний путь отступления. Строгов и Дробышев поднялись, прошли сотню метров вправо и снова вышли к дому Метакса. У зеленой полянки они остановились. Сколько человеческих ушей прислушивалось к наступившей обманчивой тишине. Наконец она прорвалась – часто захлопали выстрелы, грохнул взрыв гранаты и застрочил ручной пулемет: бандиты наткнулись на засаду Березовского. Частые хлопки выстрелов порой сливались в сплошной гул, изредка покрываемый разрывами гранат. На какие-то доли секунды огонь стихал, и тогда ясно слышалось однообразное постукивание пулемета. Бандиты упорно пробивали себе дорогу на Семенли.
   – Да! Жарко там сейчас! – произнес побледневший Дробышев.
   Нетерпеливый Строгов предложил:
   – Может, ударим сзади?
   – Спокойно! Теперь скоро. Не уйдут! – сдержал его Дробышев. Трудно брать их будет, – продолжал он, поднимаясь и отдирая мешавшие ему усы и бороду, – но надо кончать!
   Они пересекли полянку, быстрым шагом прошли вдоль стены дома, очутились у изгороди и залегли. Перд ними лежала улица, по-прежнему пустая и настороженная.
   Стрельба затихла. Противники затаились и, высматривая друг друга изредка обменивались огнем. Отчетливо слышался полет пуль. Вот одна, над головами, сломала ветку, другая глухо ударила в зазвеневший ствол. Вдоль улицы, стелясь по дороге, как бы предупреждая об опасности, уныло чиркали невидимые шмели. Некоторые из них, задев каменистую землю, поднимали столбики пыли и, взвизгнув, уходили вверх.
   Незаметно подкрались сумерки. Темнота наступала со стороны моря, будто пытаясь нагнать уходящее за деревья солнце.
   Из-за угла крайнего от леса дома появился один из Эмухвари. Согнувшись и прихрамывая, он пробежал по улице и тяжело упал в придорожную траву. Следом за ним из-за дома показался второй. Осматриваясь и прижимаясь к изгороди, он подбежал к первому и лег рядом. Они поднимались, делали короткие перебежки, вновь падали и снова вскакивали. Чувствовалось, что они спешат выйти из опасной зоны. Им казалось, что путь на юг через селение свободен, и они торопились им воспользоваться. Когда Эмухвари поднялись для очередного броска, Федор Михайлович резким, срывающимся голосом крикнул:
   – Бросай оружие!
   Эмухвари выстрелили и кинулись в траву. Дробышев и Строгов ответили. Перестрелка велась в упор. В сгущавшейся темноте вспыхнули огоньки выстрелов. Наконец Федор заметил, что огонь со стороны бандитов прекратился. Контрразведчики вскочили, перепрыгнули через бровку ограды и кинулись вперед.
   Дробышев первым набежал на тела Эмухвари.
   – Стро-о-гов! – нарушая наступившую тишину, протяжно кричал из темноты чей-то голос. – С-т-р-о-г-о-в!
   – Мы з-д-е-с-ь! – так же протяжно ответил Дробышев.
   – К-а-к д-е-л-а?
   Федор узнал Пурцеладзе.
   – С-ю-д-а! – вмешался в перекличку Николай Павлович.
   Вскоре около неподвижно лежавших Эмухвари собрались все. Враг не ушел.
   Чекисты не сразу хватились, что с ними нет Сандро. Березовский вспомнил, что в самом начале перестрелки Сандро был ранен и отполз в сторону, в кусты, чтобы перевязать рану.
   Встревоженные, все двинулись на поиски. Не долго пришлось им блуждать! Сандро лежал на боку в десятке шагов от места засады, подобрав ноги, сжавшись в комок. Горькая гримаса боли искривила его лицо. Чекисты поняли, как тяжело умирал их мужественный и веселый друг.

50

   Крысы бежали с тонущего корабля, а Чиверадзе говорил себе: «Подождем немного, подождем еще. Ну, еще денек, ну еще один…» Это становилось опасным. Дмитренко не раз докладывал ему, что интересующие их лица нервничают. Как бы чего не случилось! А Иван Александрович только усмехался и, просматривая сводки, требовал не прекращать наблюдение ни на минуту. Казалось, его не беспокоило, что работая без отдыха, сотрудники выматывались, засыпали на ходу. Когда об этом говорили, он отмахивался: «Нужно потерпеть, скоро все кончится!» Чувствовалось, что он сам на пределе и может снова заболеть. Большого напряжения стоили непрекращающиеся допросы Жирухина, настоятеля, Гумбы и других.
   Непохожие друг на друга, с разными характерамы и взглядами, эти люди были объединены одним: ненавистью к советскому строю, к народу. Присутствуя при допросах, Чиверадзе удивлялся, как окружающие раньше не замечали их звериной злобы.
   Понятна была ненависть бывшего настоятеля Ново-Афонского монастыря, отца Иосафа, в миру Евгения Павловича Зубовича, ротмистра лейб-гвардии кирасирского Ее Величества полка, желтого кирасира, своим прошлым чем-то напоминавшим князя Касатского из толстовского «Отца Сергия». Барин, аристократ, отпрыск старинного рода, записанный в бархатную книгу столбового дворянства, он, даже уйдя из «мира», оставался «белой костью». Было ясно, почему он стал врагом. Но Жирухин? Что толкнуло его в лагерь врагов? Что сделало его озлобленным и непримиримым?
   На допросах он бравировал своими политическими убеждениями, еще несколько дней назад так тщательно скрываемыми. Цинично рассказывая о своей преступной деятельности, он не щадил своих сообщников и, как ни странно, не пытался спрятаться за спины других. Гумба вел себя иначе. Отрицая вначале все предъявленные обвинения, он отступал, прижатый фактами, понемногу сдавая позицию за позицией. Упорнее всех был отец Иосаф – Зубович. Когда его спросили, где радиостанция, он удивленно посмотрел на Дмитренко и Чиверадзе и, пожав плечами, ответил, что вообще в своей жизни никогда ее не видел.