Филиппо Меччио сказал:
   - Мы сделаем из республики предисловие к социалистическому строю.
   - Вы думаете, - спросила королева Ортруда,- что завоевание республики может улучшить жизненное положение пролетариата?
   Филиппо Меччио отвечал:
   - Конечно, нет. Но республика даст более удобную почву для завоеваний социального строя, и вот почему.
   Филиппо Меччио аргументировал долго и остроумно. Королева Ортруда выслушала его внимательно. Улыбнулась. Аргументы, слабые, как и все другие аргyменты! Она сказала решительно:
   - А я вам все-таки говорю, господин Меччио, - не учреждайте республики. Это ни к чему не приведет. Никакие написанные на бумаге права не придадут силы слабому.
   Филиппо Меччио возразил:
   - Мы хотим повторить опыт, который в других странах бывал иногда удачен. Богатые чужим опытом, мы постараемся избежать чужих ошибок.
   Королева Ортруда сказала:
   - Вы знаете сами, господин Меччио, что во многих случаях республика бывает только замаскированною монархиею.
   Филиппо Меччио спокойно ответил:
   - Мы позаботимся о том, чтобы этого не было.
   Королева Ортруда говорила:
   - В лучшем случае это будет рабская зависимость немногих сильных, которые часто правы, от большинства слабых, которое почти всегда ошибается.
   - Это все-таки лучше, - возразил Филиппо Меччио,- чем рабская зависимость большинс-тва, у которого свои интересы в единении масс, от немногих, интерес которых в господстве над массами.
   - Интерес всякого человека в господстве,- сказала королева Ортруда.Но господствуют только сильные. Они и законы дают, и права устанавливают. Только в силе - основание всякого права. Если великодушие сильных наделит слабого правами, как он сможет этими правами воспользоваться?
   - Что же делать слабым? - спросил Филиппо Меччио.
   - Умирать, - тихо ответила королева Ортруда.
   Она помолчала немного, и продолжала:
   - Я скоро умру. Престол мой будет праздным. Изберите опять короля, человека, не рожденного царствовать, но достойного этой доли. Изберите гения, поэта,- из иной, далекой страны, - хоть из Америки или из России.
   Филиппо Меччио спокойно возразил:
   - Мы предпочтем республику.
   Долго еще они говорили. О разном. Королева Ортруда упомянула имя Карла Реймерса. Филиппо Меччио спокойно сказал:
   - Карл Реймерс обманывает вас, государыня. Как и многие другие.
   Чувство, похожее на мгновенный испуг, охватило королеву Ортруду. Она спросила:
   - А вы знакомы с Карлом Реймерсом?
   - Да, мы с ним встречаемся иногда, - сказал Филиппо Меччио.
   И многое рассказывал он о Карле Реймерсе. Из его холодных, спокойных слов перед королевою Ортрудою открывалось холодное, расчетливое честолюбие Карла Реймерса. Грустные глаза ее наполнились слезами. Она сказала:
   - В сущности, господин Меччио, вы не открыли мне ничего такого, чего бы я не знала раньше. В некоторых случаях он меня обманывал, вы говорите? А кто же не обманывал нас, царствующих? Так было во все времена.
   Смерть была в сердце королевы Ортруды, - улыбка на ее лице.
   Филиппо Меччио был тронут задушевною грустью ее слов. Королева Ортруда протянула ему руку, и сказала:
   - Прощайте, господин Меччио. Я очень благодарна вам за то искусство и за ту откровен-ность, с которыми вы изложили мне ваши мысли. Мы враждуем внешне, как поставленные вы там и я здесь. Но, как люди, мы можем смотреть друг на друга без злобы. И о вас я сохраню приятные воспоминания. Я рада, что моя милая Афра любит вас. Возьмите от меня эту розу, - я знаю от Афры, что вы любите цветы.
   Филиппо Меччио был очарован и тронут. Королева Ортруда простилась с ним, и ушла. Он один возвращался по вечереющим аллеям. Королевский сад теперь казался ему прекрасным, и в просторах этого сада таилась для него величавая, торжественная грусть.
   Филиппо Меччио не зашел к Афре. Он вышел на улицу, - и вдруг его настроения перемени-лись. Словно кто-то беспощадный вылил из его души, как из широкой чаши, сладостный напиток очарования, и заменил его холодною водою трезвых мыслей.
   Пальмские улицы были веселы и шумны, как всегда. На широких бульварах, нарядно и бедно одетые, все казались радостными. Уличные легкие столики кафе были заняты смеющими-ся господами и щебечущими дамами. Никто не думал о вулкане на далеком острове, о вулкане, дым которого делал небо золотисто-синим. Никто не грустил об убитых. Никому не воспомина-лись пожары далеких деревень, насилия над беззащитными, слезы и вопли жен и дев, и лес виселиц. Эти люди забыли свое вчера, и не знали своего завтра.
   Филиппо Меччио почувствовал, как умирает в его душе очарование сладких Ортрудиных улыбок. Он думал:
   "Между ними и нами слишком широкая разверзлась бездна, и трупы погибших исчезли в ней бесследно. Нет мира между ними и нами, и никогда не будет. Если же они, в минуты сентиментального размягчения, заговорят о примирении, - что ж! мы воспользуемся этим только для того, чтобы выиграть время. А время за нас".
   В тот же вечер королева Ортруда пригласила Карла Реймерса. То была их последняя беседа.
   - Я перестала вам верить, господин Реймерс,- холодно сказала королева Ортруда.
   Отчаяние Карла Реймерса не тронуло Ортруду. Разлука была решена.
   В сердце своем чувствовала королева Ортруда, что умерла ее любовь к Карлу Реймерсу,- что и не было этой любви, что это был только призрак любви. Всё в жизни королевы Ортруды стало призрачно и мглисто, всё окуталось в облак дымный, всё пеплом развеялось. И только в тихих чертогах Араминты была прохлада, и утешающая тень, и голубая мечта о далекой, счастливой Елисавете.
   ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
   Скоро нежная графиня Имогена Мелладо принцу Танкреду наскучила. Письма его к Имогене с острова Кабреры были нежны, но кратки. Вернувшись в Пальму, принц Танкред посещал Имогену всё реже, и наконец оставил ее совсем.
   Имогена неутешно тосковала. Она всё боялась чего-то, и плакала. Не смела никому открыть своего горя. Догадывалась, что отец знает. Но он молчал, и был печален, и это еще более угнетало Имогену.
   В это время внезапно вернулся из Парижа, взяв отпуск на два месяца, жених Имогены, молодой Мануель Парладе-и-Ередиа. Он приехал раньше, чем его ждали дома и у Мелладо.
   В Париже Мануель Парладе получил несколько безыменных писем из Пальмы. В них сообщалось, в выражениях откровенных и грубых, что Имогона полюбила принца Танкреда, что принц Танкред часто посещает ее, и что об их связи уже знает вся Пальма.
   Безыменные письма были делом ревнивой Маргариты. Она еще надеялась так или иначе вернуть к себе принца Танкреда, и думала, что Мануель Парладе поспешит повенчаться с Имогеною и увезти ее в Париж.
   Мануель Парладе не поверил этим письмам ни на одну минуту, и с презрением бросил их в огонь. Да и как было им поверить! Письма от Имогены, правда, приходили к нему не так часто, как в первое время после их разлуки, но все-таки были нежны, как и раньше. Правда, очень кратки были иногда эти милые письма, но Мануель Парладе объяснял это себе однообразием жизни Имогены в доме старого отца. Не о чем писать, и не пишет. Да и сам Мануель Парладе не очень-то любил писать письма. И некогда было, - так много, если не дел, то развлечений, удовольствий, интересных встреч, светских вечеров и веселых ночей.
   Не поверил Мануель Парладе злым рассказам, но смутное беспокойство всё же торопило его на родину.
   В первый же день, полный нетерпеливого восторга, мечтая об Имогене сладко и влюбленно, он поехал из Пальмы в замок маркиза Мелладо. Быстро мчал его легкий автомобиль. Быстро проносящиеся мимо, полуприкрытые пепельно-золотою дымкою виды широких морских прибрежий казались Мануелю Парладе очаровательными. Безумное благоухание роз кружило ему голову, и навевало сладостные мечты. В шуме волн и в шелесте свежей листвы слышалось ему милое имя, а лазурь небес, облеченная в золотистый багрянец, напоминала фиалковую синеву глаз Имогены и смуглую багряность ее щек.
   Старый маркиз Альфонс Мелладо принял Мануеля Парладе приветливо. Но он казался печальным и утомленным. Мануелю Парладе показалось, что он сильно постарел за эти несколько месяцев, пока они не виделись.
   После нескольких минут обычного, незначительного разговора о родных и друзьях, о последних новостях светской жизни в Париже и в Пальме, в гостиную тихо вошла Имогена. Маркиз Мелладо сейчас же поднялся со своего места. Сказал:
   - Простите меня, дорогой Мануель. Я устал, и плохо чувствую себя сегодня. Позвольте оставить вас с Имогеною.
   Он ушел. Имогена проводила его грустным, боязливым взглядом, и робко подошла к Мануелю Парладе. Мануель Парладе, целуя руки Имогены, говорил:
   - Как я рад, что опять вижу тебя, милая Имогена!
   Имогена принужденно улыбнулась.
   - Давно из Парижа? - спросила она.
   Мануелю Парладе показалось, что Имогена словно испугана чем-то, и очень смущена. С ловкостью благовоспитанного светского человека он пытался развлечь ее непринужденною болтовнёю. Все более и более удивляла его Имогена своею молчаливостью, бледностью, подавленными вздохами. И тем, что она так похудела, даже немножко подурнела, и оттого стала еще более милая. Мануелю Парладе жаль было ее. И глаза у нее были с таким выражением, точно она недавно много плакала. Наконец Мануель Парладе спросил ее тревожно:
   - Имогена, дорогая, что с тобою?
   - Со мною? Нет, ничего,- тихо ответила Имогена.
   Глаза опустила, отвернулась стыдливо. Тихо по зеленым коротким травам ковра и по его рассыпанным алым розам подошла к рояли, приподняла черную, блестящую над клавишами крышку, и дрожащими смуглыми пальчиками взяла несколько беглых аккордов. Потом стала перед роялью, как виноватая, склонила голову, и перебирала желтую ленту пояса. Улыбалась смущенно и жалко, дышала прерывисто. Бросила ленту, прислонилась спиною к доске рояля, и руками делала маленькие, неловкие жесты. Сказать что-то хотела, и не решалась.
   Мануель Парладе подошел к Имогене.
   - Что ты скрываешь от меня, милая Имогена? - спросил он.
   Заглянул ласково и тревожно в ее фиалково-синие глаза, опущенные опять к ровной мураве ковра. Имогена смущенно отвернулась. Ее лицо покраснело, как у ребенка перед плачем.
   Мануель Парладе расспрашивал Имогену нежно и осторожно, - что с нею? что ее огорчает? любимая кукла сломалась? или его она разлюбила? Он целовал ее тоненькие, смуглые, смешные ручонки с длинненькими, тоненькими пальчиками, ручонки, привыкшие к забавным детским жестам. Имогена горько заплакала, по-детски громко, и вдруг всё лицо ее стало мокро от слез.
   - Милый Мануель, я недостойна вас! - горестно воскликнула она.
   - Дорогая, милая Имогена, что вы говорите! - в ужасе восклицал Мануель Парладе.- Или случилось с вами что-то страшное?
   Плача, говорила Имогена:
   - Я очень нехорошая. Я скрывала мою вину от вас. О, какая нехорошая! Вот, я вам всё расскажу.
   Горько плача, рассказала ему Имогена о своей измене, о кратком своем счастии, и о своем горе.
   - И вот оставил, бросил, забыл меня!
   Такими словами закончила Имогена свой простодушный рассказ. С ужасом и с тоскою смотрела она на побледневшее лицо Мануеля, надменно-прекрасное молодое лицо, на котором боролись гнев и отчаяние.
   - Ты мне изменила! - воскликнул Мануель Парладе.- Ты обманула меня, Имогена!
   Имогена, рыдая, стала перед ним на колени. Восклицала:
   - Убейте меня, милый Мануель! Я не стою того, чтобы жить на этом свете, чтобы смотреть на это солнце. Убейте меня, и потом забудьте, простите мне то горе, которое я вам причинила, и будьте счастливы с другою, более достойною вас.
   Тронутый слезами и мольбами бедной Имогены Мануель Парладе поднял ее, нежно обнял и утешал, как мог. Восклицал:
   - Бедная Имогена, ты не виновата. Не ты виновата. Я отомщу ему за тебя!
   В мрачном отчаянии ушел Мануель Парладе от Имогены. Ему казалось, что жизнь его разбита навеки, что счастие для него невозможно, что гордое имя его предков покрыто неизгладимым позором.
   Опять быстро мчал его легкий автомобиль, резкими металлическими вскриками сгоняя с дороги чумазых, черномазых ребятишек и возвращающихся с работ грубо-крикливых, неприят-но-хохочущих женщин и девушек в белых грязных одеждах. Быстро-проносившиеся мимо, полуприкрытые пепельно-золотистою дымкою виды широких морских прибрежий казались Мануелю Парладе страшными картинами страны отверженной и проклятой. В безумном благоухании роз кружилась его голова, и тоскою сжималось сердце. В шуме волн и в шелесте листвы слышались ему слова укора и проклятий. Яркая лазурь небес, облеченная в золотистый багрянец, распростирала над ним трепещущую, пламенеющую ярость.
   Гневная, торопливая решимость умереть быстро созрела в Мануеле Парладе. Пусть злое солнце совершает свой ликующий в небесах путь, сея на землю жгучие соблазны, и распаляя кровь невинных, глупых девочек,- Мануель Парладе уже не выйдет навстречу его смеющимся лучам!
   Он написал несколько писем родным и друзьям, и уже готов был умереть. Уже последние, предсмертные мысли бросили на его душу торжественный свет великого успокоения. Не прощая жизни, и не досадуя на нее, уже чувствовал он холод в своей душе, и покой, и в последний раз, прощаясь, смотрел, как чужой, на привычную обстановку кабинета, не жалея любимых с детства вещей.
   Но его мрачный вид, и его суровое молчание заставили домашних опасаться, что, потрясен-ный изменою невесты, он лишит себя жизни,- и за Мануелем следили. Навязчивые и милые, домашние враги, всегда мешающие гордым намерениям!
   Графиня Изабелла Альбани, старшая сестра Мануеля Парладе, вошла в его кабинет в то время, когда он заряжал свой револьвер.
   - Что ты делаешь, Мануель, безумный! - воскликнула она и бросилась к нему.
   Мануель Парладе поспешно выстрелил себе в грудь. Рука его от торопливости и смущения дрогнула.
   - Не мешай мне умереть! - воскликнул он, стреляя.
   Пуля пробила грудь слева от сердца, задела левое легкое, роя в теле темный путь вверх и влево, засела сбоку, между ребрами, и, утративши всю свою силу, уже не могла пробиться еще на сантиметр, чтобы выйти на свободу из влажного горячего плена. Мануель Парладе тяжело упал на руки подбежавшей сестре, и лишился сознания.
   Весть о несчастном случае с молодым Мануелем Парладе быстро разнеслась по городу. Узнала об этом и бедная Имогена. Ей сказала утром девушка, помогавшая ей одеваться. Острая боль пронизала сердце Имогены, и она почувствовала вдруг, что опять любит Мануеля.
   В отчаянии бросилась Имогена к отцу. Она упала к ногам седого старика, простодушно-детским, отдающимся движением простирала к нему трепещущие руки, испуганная, горько презирающая себя и свою жизнь, и кричала:
   - Это я во всем виновата! Негодная, порочная, проклятая я!
   Старый маркиз Альфонс Мелладо поднял Имогену, и обнял ее. Руки его дрожали, и слезы струились из мутных синих старческих глаз на изрытые морщинами смуглые щеки и на седые усы. Он утешал Имогену нежно, и горько бранил ее. Его ласковые слова исторгали из ее фиалково-синих глаз потоки слез, и стыдом пронзали ее сердце, - его суровые укоры были радостны ей. Целуя дряхлые отцовы руки, умоляла отца Имогена:
   - Накажи меня жестоко, меня, проклятую! Убей меня, или заточи меня в монастырь! В подземную темницу посади меня, где бы я не видела света, голоса людского не услышала бы никогда! Но только теперь позволь мне идти к Мануелю, молить, чтобы хоть на минуту пустили меня к моему милому. А не пустят,- хоть постоять на улице у порога его дома, посмотреть на окна, за которыми он лежит. И потом вернусь, и возмездия буду ждать покорно.
   Старый маркиз благословил Имогену, и отпустил ее к Мануелю Парладе.
   ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
   В тоске и в страхе стояла Имогена у дверей спальни Мануеля Парладе. Графиня Изабелла Альбани укоризненно и ласково смотрела на Имогену. За нежно-любимого брата готова была бы графиня Изабелла острый нож вонзить в грудь легкомысленной девочки, и повернуть нож в ране, и окровавленное тело бросить на землю, и топтать его ногами. Но сердцем любящей женщины Изабелла так понимала Имогену, так жалела ее, что сама охотно пошла бы к Мануелю просить его, чтобы он простил Имогену.
   Имогена, горько плача, целовала ее руки, и говорила:
   - Я знаю, что не стою того, чтобы вы пожалели меня, и той милости не стою, о которой молю. Но вы все-таки будьте милосердны ко мне, сжальтесь над бедною грешницею, дайте мне только взглянуть на него, только взглянуть!
   Графиня Изабелла сказала Имогене ласково и строго:
   - Войдите, Имогена, но не волнуйте его ничем. Сегодня вы останетесь с ним только недолго, - он еще совсем слаб. Держите себя спокойно, не плачьте. Всё идет хорошо. Не отчаивайтесь. Врачи говорят, что он встанет,но теперь ему вредно волноваться.
   Обрадованная Имогена лепетала:
   - Бог наградит вас за вашу доброту, милая Изабелла. Я буду совсем тихая, и сниму здесь мои сандалии, я войду к нему босая, и уйду скоро, и плакать не стану.
   Тихо ступая легкими ногами по безуханно-прекрасным розам ковра, в полумраке прохладно-го покоя подошла Имогена к постели Мануеля Парладе, и тихо, тихо стала на колени у его ног. Глаз не поднимая, едва только смея дышать, молитвенно сложивши руки, долго стояла на коленях Имогена. Услышала тихий голос Мануеля:
   - Имогена! - едва слышно позвал он.
   Тогда приподняла голову, и молящий сквозь ресницы устремила взор на бледность его лица. Мануель Парладе лежал неподвижно, и спокойно глядел на нее. Тихо говорила Имогена:
   - Милый Мануель, это - я, Имогена. У ваших ног ваша Имогена. Вам лучше сегодня? правда, лучше, Мануель?
   - Да, - тихо ответил ей Мануель.
   Имогена осторожно подвигалась, не поднимаясь с колен, ближе к его лицу, и говорила:
   - Я дам вам пить, если вы хотите. Но вы, милый Мануель, ничего не говорите, только покажите мне глазами, и я догадаюсь, пойму. Я буду хорошо служить вам, - правда,- и вы не гоните меня, пожалуйста, милый Мануель.
   Побледневшие губы Мануеля сложились в легкую улыбку. Его правая рука, лежавшая сверх белого покрывала, сделала легкое движение к рукам Имогены.
   - Милая, - тихо сказал он.- Глупенькая! Только не плачь.
   - Я не буду плакать, - сказала Имогена, и заплакала.- Я не буду плакать,- повторила она плача, - это только так, немножечко. Я сейчас перестану.
   - О чем же ты плачешь, глупая? - тихо спросил Мануель.
   - Простите меня, - говорила Имогена,- Я люблю вас, а не его. То был только сон. Злой сон, потому что вулкан на Драгонере так странно и страшно дымился, и тонкий пепел плыл по ветру, и точно недобрая вражья сила освободилась из глубоких недр земли, и внушала людям злое. Это был только сон, - и всё то время, пока вас, милый Мануель, не было здесь, было для меня, как одна долгая ночь, тревожная, багряно-красная ночь. Ах, какой злой, тяжелый сон! - сказала Имогена, прижимаясь мокрою от слез щекою к краю его постели.
   - А теперь моя Имогена проснулась? - спросил Мануель.
   - Да,- сказала Имогена.- Солнце мое восходит надо мною, и сон мой развеялся по ветру серым пеплом. И солнце мое красное - вы, Мануель!
   Протянула к нему обнаженные, трепетно-тонкие руки, и тихо приникла пылающим лицом к белой прохладе его покрывала. Высокий узел черных кос расплелся, его заколы с мягким стуком упали на ковер, и черные косы, развиваясь, до полу свесились.
   Мануель Парладе видел легко вздрагивающие, худенькие, полудетские плечи Имогены, и смущенно успокоенные, полуприкрытые складками белого платья, стопы ее ног.
   Рана Мануеля Парладе, хотя и тяжелая, оказалась не опасною. Скоро он встал. Имогена опять была счастлива, потому что Мануель простил ее измену, и был с нею ласков, как прежде.
   Мануель Парладе простил Имогене, но не принцу Танкреду. К Танкреду он пылал ненавистью и жаждою мести. Решился вызвать принца на поединок. Два cтaрые друга семьи Парладе, генерал Гверчино и cенатоp граф Мальконти, согласились быть его секундантами. Они обратились к принцу Танкреду с письмом, в котором сообщали, что господин Мануель Парладе-и-Ередиа считает себя лично оскорбленным его королевским высочеством, и что он поручил им быть его представителями в этом деле чести, а потому они просят его королевское высочество указать им тех лиц, с которыми они могли бы вступить в переговоры.
   Ответа пришлось ожидать недолго. На другой же день генерал Гверчино получил письмо от одного из адъютантов принца Танкреда. В этом письме по приказанию принца сообщалось, что исключительное положение принца-супруга не позволяет его королевскому высочеству принять вызов на дуэль; притом же поединки запрещены законами государства, и принц Танкред, в силу своего высокого положения, не считает возможным подать такой пример неуважения к повеле-ниям закона.
   В городе быстро узнали и о вызове на поединок, посланном Мануелем Парладе принцу-супругу, и об отказе принца Танкреда дать удовлетворение оскорбленному. Это произвело впечатление громкого скандала.
   Та часть высшего общества, которая сохраняла гордую независимость древних патрициан-ских родов, была оскорблена поступком принца Танкреда. Здесь находили, что Мануель Парла-де имел право послать вызов принцу, и думали, что только монарх и его наследники по прямой линии могут уклониться от вызова на поединок. Несколько надменных аристократов, принадле-жавших к тайной партии за принца Танкреда, вышли из этой партии; они говорили, что человек, запятнавший свою честь отказом от поединка, недостоин носить корону Соединенных Островов.
   Статьи оппозиционных газет наполнены были беспощадно-язвительными сарказмами и выражениями негодования. "Святая Простота", злой еженедельник политической и социальной сатиры, поместил ряд карикатур и презрительных стихотворений. Песенка против Танкреда, помещенная в этом еженедельнике, стала популярною, и распевалась в кабачках и на бульварах.
   В газете Филиппа Меччио писали:
   "Исключительное положение не помешало высокопоставленному господину оскорблять добрые нравы, и нарушать мир честных семейств. Когда же оскорбленный позвал его к ответу, чтобы с оружием в руках защитить свою честь, тогда высокопоставленный Ловелас, дрожа перед грозным призраком смерти, вспоминает о своем высоком положении и о всех сопряженных с ним удобствах. Он бежит и прячется под порфирою своей жены, которая всё еще не решается выбросить за дверь неверного супруга. Там, в убежище укромном и тихом, он чувствует себя в безопасности.
   Мы принадлежим к числу принципиальных противников дуэли,- говорилось дальше в этой статье.- Всякий, кто признал, что право выше силы, должен признать, что дуэль в современном демократическом обществе никого ни в чем не может убедить, и что она неспособна восстано-вить ничьей чести. Человек бесчестный таким и останется, он ли убьет, его ли убьют. Мы только думаем, что господин, навлекший на себя гнев и презрение всей страны, лучше сделает, если оставит навсегда пределы наших прекрасных Островов. Это будет лучше и для нас, и для него самого. Можно подумать, что сама природа возмущается его пребыванием среди нас, и потому пробуждает дымный гнев нашего старого, давно дремавшего мирно вулкана".
   В том же номере газеты была напечатана история любви принца Танкреда и сельской учительницы Альдонсы Жорис, история, так мрачно окончившаяся, но не смутившая Танкреда.
   Принц Танкред был в бешенстве. Он потребовал, чтобы Мануеля Парладе судили за покушение на убийство члена царствующего дома. Но Виктор Лорена не соглашался на это. Он говорил:
   - Конечно, дуэль запрещена законом, но институт дуэли пользуется уважением общества. Суды нашего государства никогда не рассматривали вызов на дуэль, как покушение на убийст-во. Во всяком случае, не только вызов на дуэль, но и приготовления к дуэли не наказуются по нашим законам: наказуемы только убийство на дуэли и нанесение ран. Притом же от имени вашего высочества дан был ответ вызвавшему. Хотя и отрицательный, он всё же устраняет возможность смотреть на вызов, как на попытку к убийству. Ведь с убийцами не разговаривают.
   ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ
   Карл Реймерс почувствовал, что любит Ортруду верно и навсегда, и не может пережить разрыва. Ему стало страшно жить. Казалось, легкий дым вулкана заволок перед ним облаком дымным все возможности жизни. Карл Реймерс решился умереть.
   Как-то вдруг пришла к нему утешительная мысль о самоубийстве. Как и у многих других, вместе с окончательным решением умереть спокойствие осенило душу, и мелочи и смута жизни отошли.
   Предсмертные мысли Карла Реймерса носили чувствительный характер. Он вспоминал о своей родине, о матери. О жене, маленькой, пугливой креолке, умершей несколько лет тому назад. Рано утром он поехал на кладбище, и побыл недолго в склепе, где была ее могила, и где было еще место и для него самого.
   Последний свой день Карл Реймерс провел на людях, с друзьями и со знакомыми. Разговари-вал с ними весело, и разговоры были самые обыкновенные, всегдашние. Так как никто еще не знал о его разрыве с королевою Ортрудою, то все были особенно ласковы с ним, как с баловнем счастия.
   Тоска, угнездясь где-то под сердцем, весь этот день томила Карла Реймерса, но он скрывал свою тоску. Весь город объехал, словно прощаясь. Посетил многих. Обедал в ресторане, в весе-лой компании адвокатов, инженеров, банкиров и дам. Вина почти не пил. К вечеру простился со всеми, и ушел. Его не удерживали,- думали, что он идет к королеве Ортруде, и, не завидуя, радовались втайне его счастию,- великодушные друзья!