В кустах не выдержали:
   - Расскажите вже все три сразу...
   - Сидор Артемович, расскажите...
   - Мы сразу выучим...
   Ковпак, нахмурившись, смотрел то на малышей, то на "комиссара".
   Юрка молчал.
   - От бачите... Первую тактику только он один и знает, а вы що? А если б немец?.. Сразу б из автомата!..
   Юрка подал знак, и хлопцы замолчали, широко вытаращив глаза и прижимая ладошками рот, чтоб не вылетело неосторожное слово. Ковпак еще долго говорил, объясняя им преимущества молчания и тишины в партизанской боевой практике...
   Хлопцы упорно не отзывались на ковпаковское "поняв?".
   Он хмыкнул себе под нос и долго, с выдержкой скручивал цигарку. Закурил. С чувством затянулся и блаженно закрыл глаза...
   - Так... Ну, на первый раз эти дела вы поняли. Теперь будем объяснять третью... Значит, так... Самый сильный, самый лютый зверь на свете - это кто?
   Ребятишки упорно молчали...
   - Ну, говорите. Вже можно... Кто самый сильный зверь?..
   - Вовк, мабуть, - неуверенно произнес Мишка, сын ездового девятой роты.
   - Ну да, вовк. А ведмедь?
   - Той посильнее.
   - Може, ежак?..
   - Не, той колючий. А силы в нем меньше, как у кота...
   На этом познания о зверях были исчерпаны.
   Ковпак смаковал цигарку.
   - Так. Не знаете? Ну, я скажу. - Опять помолчал. Ребята впились глазами в его беззубый рот. - Самый сильный на свете зверь - это, пожалуй, тигра будет...
   Ребятишки выдохнули сразу. Юрка, забыв о своем командирском достоинстве, не удержался, чтобы не прихвастнуть:
   - Я видел тигра в зверинце... Как большу-у-щий кот...
   - А ходит как? - спросил Ковпак.
   - Ходит тихо...
   - То-то... Сила у него громадная, а ходит тихо... по земле в траве ползет - и не услышишь... Лапы у него мягкие... Вот это и будет вам третья партизанська тактика... Чуешь, комиссар? Научить свое войско тихо ползать, щоб как тигры... А военные это будут называть: по-пластуньскому. А ну, давай за мной, - и, потушив цигарку сапогом, к удивлению ребят, Ковпак хлопнулся на локти и быстро, ужом извиваясь в траве, пополз...
   Ребята засопели за ним. Но вскоре отстали и потеряли его из виду... За полчаса, ободрав локти и коленки, они проползли метров двести. Только тогда пожалел их Ковпак. Обойдя их сзади, он свистнул тихо и призывно.
   - Ну, хватит. Это я вас все равно как в плен забрал... Ты що ж? Вперед ползешь, а назад не оглядываешься... А ну как я - немец? Що тогда?.. Пиши пропало!.. - И, выставив вперед указательный палец вроде пистолета, щелкнул языком. - Вот и готово. Убитый. Падай...
   "Убитого" схватили за ноги, за руки и поволокли в кусты "хоронить"...
   К лету 1942 года ковпаковцы вторично вернулись из Брянских лесов в свой Путивльский район. Как буря, пронесся отряд по Путивльщине, Глуховщине, разогнал полицаев, разгромил фашистские гарнизоны. Враг в панике бежал к югу, где на железной дороге Бахмач - Ворожба у него были крупные гарнизоны. С ходу был захвачен Путивль. Сутки хозяйничали ковпаковцы в старинном русском городе, где перед войной их командир был председателем горсовета.
   Затем отряд с обозами и ранеными остановился лагерем "дома" - в Спащанском лесу, откуда он впервые и двинулся в рейд в Брянские леса 1 декабря 1941 года. На железную дорогу, по которой к фронту беспрерывным потоком тянулись поезда, ночами уходили десятки диверсионных групп. Отряд бросил на диверсии лучшие силы. Поэтому задача оставшихся была как можно меньше привлекать внимание противника к своему лагерю. Ковпак в свободные от командирской и штабной работы часы уединялся на реке Клевень. То ли для успокоения нервов, то ли чтобы отдать дань "штатским" довоенным страстям, захватывал удочки. Вдали, за излучиной Сейма, в который впадала Клевень, виднелся на высоком берегу старинный Путивль. Как-то, глядя на него, учитель Базыма дрогнувшим голосом начал тихо читать:
   То не кукушка в роще темной
   Кукует рано на заре.
   В Путивле плачет Ярославна
   Зарей на городской стене.
   - А що ты думаешь? - живо отозвался Ковпак. - Тоже солдатская жона. Така вже ихняя доля. Плакать, когда мужа на бой выряжаешь. Та и той Игорь, хоч и князь, а, видать, был вояка добрый.
   - Вот только... напрасно... в плен... сдавался... - вставил комиссар Руднев.
   Он вылечился в отряде благодаря заботам врачей и жены. Не мог только есть горячую и твердую пищу. И говорил пока короткими фразами, передыхая после каждого слова.
   - Не пришли... Ворожбы?.. - спросил он Базыму.
   - Нет еще. Жду к вечеру...
   - От, бачишь, на тому горбочку вона плакала, - показал удилищем Ковпак на крепостные валы Путивля.
   - Кто? - не понял Руднев.
   - Та Ярославна ж!.. - ответил Ковпак, насаживая червяка на крючок.
   - А я думал, Ковпачиха твоя, - сказал Базыма.
   Руднев сжал его плечо. Базыма взглянул, куда показал ему глазами комиссар... и осекся.
   Руки старика мелко дрожали. Не попадая на крючок, он отвернул в сторону нахмуренное лицо, шевелил губами...
   - Пошли, начштаба, - тихо сказал комиссар.
   Ковпак опустил удилище в воду и задумался... Сидел и вспоминал проклятый август месяц памятного сорок первого года... Нет, не плакала старая Ковпачиха, провожая своего мужа в Спащанский лес. Партизанила она с ним... еще в гражданскую, а сейчас понимала, что не может пойти с ним в лес. Годы не те. Понимала, что ни слезой, ничем его не удержишь. Да и не хотела удерживать...
   От этих мыслей его отвлек шорох в кустах. Поправив котелок с уловом и нащупав в кармане пистолет, Ковпак, закидывая удочку, быстро взглянул в сторону кустов и усмехнулся. Окружая его со всех сторон, ползли стройной цепью "партизаны" Юркиного отряда. От натуги у многих из них поблескивало под носами, но, боясь выдать себя, они даже не шмыгали.
   "Тихо повзуть бисенята". А когда они уже совсем окружили старика, он повернулся через плечо и погрозил пальцем.
   - Только "ура" не кричать! Рыбу попугаете. Садись, комиссар! Бери удочку.
   Через полчаса Руднев и Базыма, подойдя к реке, застали рыбную ловлю в самом разгаре. Только Юрка сидел печальный. Рыба на удочку Ковпака шла, как по заказу, а на Юркину ничего не попадалось. Сумев отвлечь внимание ребенка, грозный командир зацепил крючком Юркиной удочки рыбешку и закинул ее в воду.
   - Тяни, комиссар! Тяни, клюет!
   Торжествующий Юрка вытащил рыбу и, забыв всю солидность и престиж, закричал на весь лес:
   - Мама, мама! Папа, смотри! Я поймал.
   - А что же она за спину зацепилась у тебя? - засмеялся отец.
   - Ладно. Пускай! - усмехнулся старик.
   Базыма и комиссар понимающе переглянулись. А по лесу раздавался крик Юрки. Он, торжествуя, нес матери свой улов.
   Через месяц отряд Ковпака, выполнив задачу, с боями ушел в Брянские леса. Там уже был организован партизанский аэродром. Впервые появилась возможность эвакуировать раненых на Большую землю. После раненых стали отправлять и семьи. Руднев как-то, гладя черноголового Юрку, сказал жене:
   - А не отправить ли нам этого маленького человека на Большую землю, Дома? А?
   Руднева вздрогнула.
   - А как же я?
   - И тебя тоже.
   - Ни за что, Сеня! Ни за что!..
   Но комиссар был настойчив. Через несколько дней Доминикию Даниловну вызвал к себе Ковпак и в форме военного приказа предложил ей отправиться с ближайшим самолетом.
   Юрка с матерью улетали. С ними улетали и остальные партизанские семьи. Юркин отряд "на крыльях полка Гризодубовой" перекочевывал на Большую землю.
   Попрощавшись на аэродроме с отрядом. Юрка прижался щекой к мокрому усу отца.
   - Будь здоров. Расти, партизан. Учись...
   И тут Юрка, впервые за все время пребывания в отряде, не выдержал и заплакал.
   Он больше никогда не увидел своего отца.
   16
   С форсированием Днепра и Припяти мы вышли в леса, которые сплошным массивом покрывают северную часть Житомирской и Ровенской областей и идут дальше на север, к южным областям Белоруссии. Сама природа благоприятствовала созданию здесь партизанского края.
   Мы двигались днем. Руднев с каждым маршем становился все веселее. Он выскакивал на своей белой лошади в голову колонны, к разведчикам, шутил с ними. Иногда останавливал коня, протягивал руку вперед к дремучему синему лесу, на который мягкими хлопьями ложился белый снег, и шутя декламировал:
   ...Отсель грозить мы будем шведу,
   Здесь будет город заложен,
   Назло надменному соседу...
   и весело смеялся.
   Южная часть бассейна Припяти - болотистая страна, сплошь покрытая лесами. По ней не проходят шоссейные дороги, и здесь почти нет крупных городов. Далеко на западе, прислонившись к этому сплошному массиву, одиноко стоит Ковель. Ближе к востоку - город Сарны. С юго-востока леса - Овруч. Вот и все города этого громадного лесного края, раскинувшегося на сотни километров в бассейне Припяти и ее притоков. Казалось, сама природа выключила его из войны.
   Война проходила мимо, лишь изредка напоминая о себе гудением самолета, высоко в небе пролетавшего над этими местами. Но если для современной армии, ведущей маневренную войну, этот край был явно неподходящим, то лучше места для перенесения партизанской базы из Брянских лесов на запад было не найти. Нашим рейдом партизанское движение распространялось на все Правобережье Украины, на западные ее окраины.
   Решалась судьба партизанского края, которому суждено было сыграть основную роль в развитии партизанского движения Правобережной Украины. Решалась, но еще не была решена. Все эти гиблые, болотистые места, составлявшие несколько административных районов - Лельчицкий, Ракитянский, Словеченский, Столинский, - по территории равных хорошей области, были объединены немецкими властями в один округ, или по-ихнему гебит. Голова округа - гебитскомиссар - выбрал себе резиденцией районный городишко Лельчицы и находился там под охраной крупной комендатуры жандармерии и батальона полиции. До тех пор, пока мы не разгромим гебитскомиссариат, не может быть и речи о создании партизанского края. Леса были нужны нам только как база, откуда будут совершать лихие набеги партизаны. Тогда нам и в голову не приходило, что Лельчицами мы решали судьбу карпатского рейда Ковпака, судьбу целого ряда крупных партизанских соединений, возникших через полгода-год в Житомирской, Ровенской, Каменец-Подольской областях Украины.
   Если бы немцы остались в Лельчицах или Словечном, укрепились бы там, сделали их своими опорными пунктами, не было бы там партизанского края, а значит, базы партизан.
   Стоянки наши в этих дебрях были спокойны. Мы двигались днем, давая по ночам отдыхать людям. Марши делали небольшие. Иногда останавливались на целые сутки в полесских деревнях. Осваивание нового района начиналось с подробного изучения его.
   Я часто и подолгу стал бывать в штабе. Ковпак в это время поручил мне руководство разведывательной работой. Особенно сблизился я с начальником штаба Григорием Яковлевичем Базымой и с Паниным, секретарем партбюро. Оба старые ветераны партизанского движения, они часто вспоминали первые дни становления отряда.
   Чувствуя, что с этими людьми меня надолго связала военная судьба, я и сам интересовался первыми днями партизанской борьбы, уже как бы овеянными славой истории. Я кое-что записывал, и это очень нравилось Базыме.
   Часто после часов, проведенных за работой в штабе, он крепко потягивался, до хруста в костях, подымал очки на лоб и говорил, как бы ни к кому не обращаясь и продолжая какую-то свою мысль, прерванную то ли боем, то ли составлением плана или отчета.
   - А то, понимаешь, был еще такой случай... Приходим мы с Семеном Васильевичем в третью роту, а у них постов нет, все вповалку спят. Кое-кто, видно, хлебнул крепко... Ох и публика!..
   Темой разговора чаще всего была третья рота, лучшая рота отряда, и ее командир Карпенко. Много раз такие разговоры велись в присутствии Руднева, и он, слушая Базыму, только улыбался, задумчиво покручивая ус. Говорил Базыма о людях Карпенко с любовью, а по существу из рассказов явствовало, что они во главе с упрямым Карпенко доставляли и Рудневу и Базыме одни только неприятности и хлопоты. Неприятности с "третьеротцами" начались у командования уже очень давно, чуть ли не с того дня, как группа Карпенко влилась в отряд. Люди Карпенко "признали" Ковпака командиром, но все же держали себя обособленно. Мы, мол, военные, а это все "штатская" публика, да еще все старики, из которых "песок сыплется". Партизанская жизнь на первых порах им понравилась, особенно когда Дед Мороз показал, где заложены базы с продуктами. На базах были бочки с вареньем, которое очень пришлось по вкусу молодым ребятам группы Карпенко и Цымбала. По всему было видно, что хлопцы быстро усваивали именно отрицательные стороны партизанской жизни, вольницу. Все это видел и понимал Ковпак, прошедший суровую школу Красной Армии, - ведь на глазах Ковпака и при его участии рождались партизанские отряды, Красная гвардия и армия молодой Советской республики. Видел, понимал, но пока молчал, присматривался. Да и трудно было ему сразу прибрать к рукам весь этот народ, который прибило к нему ветром окружения.
   Разные люди бродили тогда по тылам только что прошедшей здесь немецкой армии. Все было неясно, скоротечно, быстро менялись настроения, порядки.
   В это время из соседних лесов к Ковпаку пришла подмога - Семен Васильевич Руднев со своим маленьким отрядом в двадцать с лишним человек.
   Первые недели оккупации отряды Ковпака и Руднева каждый действовали самостоятельно и связи между собой не имели. К началу осени Руднев по первым диверсиям Ковпака напал на его след. Крепко обрадовались они друг другу. Трудно приходилось обоим. Разные по возрасту, характеру и образованию, люди эти в одном были совершенно одинаковы: в преданности своему партийному долгу, в желании порученное им дело - организацию партизанского движения - выполнить во что бы то ни стало.
   То были тяжелые дни. Враг был силен, силен не только своей техникой и военным престижем, но силен еще и нашим незнанием, нашей необученностью. У некоторых новоиспеченных партизан тряслись поджилки: люди боялись, многие просто не знали, с чего начать. Первое время в разведку ходили сами командиры отрядов - Ковпак и Руднев.
   Ковпак по опыту понимал, что нужно обязательно выиграть первый бой, пусть маленький, нанести хотя незначительный урон врагу. Это было необходимо для сплочения отряда. Понимал это и Руднев.
   При первой встрече командиры обсудили положение, поделились опытом первых дней борьбы, и Руднев предложил Ковпаку слить оба отряда.
   Руднев энергично начал работать по сколачиванию отряда, по внедрению дисциплины. Он сам во всем показывал пример. Внешний вид бойца, распорядок дня, несение службы, подчинение начальникам, организованность питания, по старой армейской привычке, он считал обязательным для себя и требовал того же от подчиненных.
   Так было в армии.
   - В партизанах это все нужно еще больше, - внушал он бойцам. - Еще больше во сто крат потому, что борьба наша опаснее, силы наши меньше, а бить врага мы должны не хуже армии.
   Многие соглашались, никто не возражал, но в роте Карпенко угрюмо поглядывали на нового комиссара. Не понравился крепко он им своими речами, а еще больше - делами. Но братва пока помалкивала. Взрыв произошел, как это ни странно, из-за варенья.
   Наведя порядок в несении разведывательной и караульной службы, поработав над внутренним устройством землянок, комиссар взялся за питание. Учтя все имеющиеся продукты, он составил рацион - по двести граммов сала на человека, сухари, а когда есть возможность, свежий хлеб, овощи (осенью их можно было не нормировать) и по кружке варенья в сутки на двух человек.
   Хлопцы из роты Карпенко первую часть "реформы" комиссара приняли с холодом, но все же, понимая, что без разведки, без караулов обойтись нельзя, молча соглашались. А вот варенье...
   Тут уже посягательства на их "партизанские" права. Молодежь эта, буйная, зеленая, пышущая здоровьем и удалью, молодежь, которой в двадцать два года пришлось с глазу на глаз встретиться со смертью, да не раз и не два, а вот уже четвертый месяц встречаться ежедневно, на каждом шагу! Лязгает безносая по шоссейкам, громыхает по трактам, пылит по проселкам, завывает протяжными голосами моторов в небе. Молодежь эта не желала отказать себе в удовольствии, в единственном оставшемся удовольствии покушать сладкого вдоволь - "сколько хочу".
   - Комиссар говорит - рассчитывать надо, чтобы до зимы хватило... Меня, может, завтра ухайдакают, а я на зиму буду рассчитывать.
   - Карпо, или пускай выдает варенье, или давай отделяться своим отрядом. Ну его к чертям собачьим, с его "армейской дисциплиной"!
   - И варенье поделить поровну. На черта оно им, старым хрычам. Последние зубы повыпадают!.. - кричал Мудрый.
   Ребята заржали.
   Не смеялся лишь Карпенко; он был угрюм и молчалив.
   - Давай делегацию к нему пошлем, - предложил Шпингалет.
   - Ша, молчите, хлопцы!.. Говори, командир! - крикнул Мудрый, заметив, что Карпенко поднял голову.
   - Не надо делегаций, - сказал Карпенко. - Вы пока бузу не поднимайте. А этого комиссарика я сам...
   Братва замолчала. Такого поворота дела даже и они не ожидали.
   Карпенко отвернулся. Задумались и хлопцы. Постояли, постояли и тихо разбрелись.
   На следующий день Базыма и Панин узнали об угрозе Карпенко. Они предупредили комиссара, затем пошли к Ковпаку. Тот сначала не поверил. Затем вызвал к себе Цымбала.
   - Был ли такой разговор?
   - Был, - отвечал тот.
   Дело принимало серьезный оборот. Крепко задумались командиры. Им было ясно, что решается судьба этого первого боя, к которому так тщательно готовился Ковпак, а может, и судьба всего отряда, их детища, уже жившего, существовавшего, в которое они вложили много сил.
   Было ясно, что смолчать, не ответить на эту выходку нельзя.
   - Комиссара, моего комиссара стрелять грозится? Це що, восемнадцатый год ему? Партизанщина, туды его... - и он схватил с крючка автомат. - Зараз выстрою роту и собственной рукой, перед строем... Як у Чапаева того... самого...
   Руднев стоял и думал тяжелую думу.
   - Не надо, Сидор Артемович! Я сам разберусь. Так будет лучше.
   Ковпак остыл немного.
   - Ладно. Тильки ты гляди, осторожно с ними. Воны у нас недавно, кто его знает, що за народ.
   Руднев долго говорил с Базымой и Паниным. Когда начало смеркаться, он оставил автомат и пистолет у Панина, вышел из штабной землянки и пошел в третью роту.
   Землянка эта была в полукилометре от штабной.
   Прошло полчаса, час...
   Панин и Базыма часто выходили из землянки. Прислушивались... Они волновались все больше и больше. Но идти за ним Руднев категорически запретил.
   Руднев вошел в землянку третьей роты, когда люди ужинали. Часть из них при виде комиссара встала, многие продолжали сидеть, посматривая на своего командира. Руднев остановился у порога и молча смотрел на Карпенко. Пауза затягивалась.
   Карпенко поднял голову. Руднев стоял у двери, каблуки вместе, руки по швам, и спокойно смотрел на сержанта Карпенко. Тот не выдержал взгляда и как бы нехотя встал. За командиром вскочили остальные партизаны.
   - Ну вот теперь здравствуйте! - облегченно вздохнув, сказал комиссар.
   - Здравия желаю! - ответил Карпенко.
   - Здравствуйте, товарищ комиссар! - весело загалдели кругом. Хлопцы потеснились, уступая место комиссару.
   Руднев подошел к чугунку и сел на чурбак, заменявший табуретку. Он пододвинул чурбачок поближе к огню. Карпенко поковырял железкой в чугунке. Он сидел босой - сушил у огня промокшие выше колен ватные брюки. Пламя вспыхнуло ярче, осветив фигуру комиссара и сидящих вокруг партизан. Хлопцы молчали, поглядывая на своего командира.
   - А что же это вы, товарищ комиссар, без оружия? - спросил Намалеванный, стараясь разрядить неловкое молчание.
   - Зачем оно мне сейчас?
   - Ну, все-таки далеко отлучились.
   - Сейчас оно мне ни к чему, - подчеркивая первое слово, сказал комиссар.
   - Немец все-таки кругом.
   - А что мне немец? Я пришел, чтобы вы меня убили...
   Карпенко вскочил.
   - Кто убил? Где?
   - Здесь, в третьей роте.
   - Кто посмеет!.. Да я...
   - Ты, вот именно ты посмел...
   Карпенко стоял прямо, глядя на комиссара. Вскочив, он толкнул казанок, и несколько раскаленных угольков скатилось ему под ноги. В руках он держал железный прут, заменявший кочергу. Небольшая головешка свалилась ему на ногу и жгла ее. Брюки дымились.
   - Смотри, обжечься можешь так, - тихо проговорил Руднев, нагибаясь и сбрасывая жар с ноги Карпенко. Затем он откинулся назад и обвел взглядом присмиревших бузотеров. Железный прут со звоном упал на пол. Семен Васильевич поднял его и сунул в жар. Искры брызнули вверх. Вспыхнуло пламя.
   - Так-то, ребятки.
   - Товарищ комиссар, - хрипло сказал Карпенко. - Вы это напрасно всерьез подумали. Напрасно! Вы понимать должны: все-таки я невыдержанный человек. Простите, товарищ полковой комиссар. Сгоряча, необдуманно...
   Руднев молча протянул руку. Долго еще сидел он в этой землянке. Не выдержав гнетущего чувства неизвестности, Панин и Базыма пришли за ним. Они вошли в землянку и увидели: Руднев сидел в кругу ребят и чистил печеную картошку. Федор Карпенко, Иван Намалеванный проворно переворачивали картофелины в золе и лучшие передавали комиссару. Руднев брал картофелину, клал ее на ладонь и, обжигаясь, перебрасывал с руки на руку. Когда Руднев ушел. Мудрый восхищенно сказал:
   - Вот как можно в человеке ошибиться!
   - Ну, глядите мне сейчас. Кто дисциплину поломает - хребет перешибу, - неизвестно кому пригрозил Карпенко.
   В землянке третьей роты до рассвета горел огонь...
   После этого вечера Карпенко делал чудеса. Рота его беспрерывно ходила на минирование, в разведку люди напрашивались сами, и начштаба Базыме не было отбою от охотников получить какое-нибудь боевое задание. Рота и сам Карпенко принимали участие во всех первых боях отряда. После боя Руднев и Ковпак всегда отмечали их храбрые дела.
   Но не прошло и двух месяцев, как Карпенко опять сорвался. Произошло это, когда отряд уже шел рейдом по Сумской области. Стояла зима. Снегами замело леса, намело сугробы в полях и перелесках. Отряд, выросший до пятисот человек, выходил после тяжелых боев на северо-восток, поближе к Брянским лесам. Полки противника шли наперехват отряду. Они жаждали отомстить партизанам за разгром нескольких своих батальонов.
   Отряд пробивался на север, стараясь обходить гарнизоны противника. Иногда при этом приходилось делать большой крюк.
   Однажды штаб наметил такой обходный путь. Начштаба Григорий Яковлевич вызвал командиров в штаб. Объявил маршрут, порядок движения и начал давать указания по ночному маршруту.
   Карпенко был не в духе.
   - А чего это мы лишних километров тридцать будем топать? - спросил он.
   - Командир и комиссар приказали... - начал было Базыма.
   - Приказали, приказали! - раздраженно перебил Карпенко. - Они себе пускай приказывают, а я пойду напрямки...
   - Федя, не горячись... Ты послушай... Разведчики в пути на колонну мадьяр наскочили. Нам в бой с ними сейчас...
   - А, бросьте! Все вам бой мерещится! Никак воевать не научитесь, а мы должны за это своими ногами расплачиваться...
   Базыма, обидевшись, замолчал.
   - Передайте, что я пошел напрямки. Пока вы будете за сто верст десяток мадьяр обходить, мы уже выспимся на месте стоянки.
   И Карпенко, посвистывая, вышел.
   Руднев уже давно был в хате и из-за перегородки прислушивался к речам Карпенко. Когда тот вышел, он подошел к Базыме.
   - Сорвался Карпенко.
   - Надо что-то с ним делать, Семен Васильевич! - сказал Базыма.
   - Я слышал, но останавливать его сейчас поздно. Ни за что не послушает. И еще больше о себе возомнит, если уговаривать и просить начнем. Пускай идет куда и когда хочет.
   На новой стоянке - длилась она три-четыре дня - Карпенко был объявлен бойкот. На таких стоянках обычно штаб работал очень активно. Подводились итоги прошедшим боям, запрашивались сведения, отчеты рот и батальонов суммировались в штабе.
   Приказаний, рассылавшихся по всем ротам по распоряжению Руднева, Карпенко не получил. Он заметил это. Узнав у соседей, какие сведения требовались, сам принес их в штаб и молча положил перед начштаба. Базыма посмотрел на бумагу, затем поверх очков бросил взгляд на Федора.
   - Оставь это у себя.
   - Как у себя? Все сведения сдаю... Потом опять будете меня шпынять - порядка не признает, дисциплину подрывает, такой-сякой... Знаю я!
   - Нет уж, не будем! Оставь у себя! - твердо сказал Базыма.
   - Это зачем же?
   - Ты же работаешь самостоятельно... Вот у себя и держи...
   - Ага... Ну, так я к командиру и к комиссару пойду.
   - Не советую. Это я по их приказу делаю.
   - Вы что же, снимаете меня с роты? Охота своих путивлян ставить, так бы и говорили!
   - Никто тебя не снимает. Ты же сам отделился. Ну вот и действуй сам, как хочешь. Сам себе и отчитывайся.
   Карпенко повернулся и вышел, хлопнув дверью. Руднев знал, что ему нелегко. В самовольном марше третья рота не избежала боя и потеряла ранеными шесть человек и убитыми двух. Никто Федора не попрекал, но все видели, что переживает и мучится он сильно.
   Вечером того же дня отряд двигался дальше. Приказ на движение был разослан в секретном порядке за полчаса до выхода. Карпенко его не получил. Колонна уже строилась, когда он выбежал из хаты.
   - Почему мне не присылаете приказа? - вызывающе спросил он Базыму.
   Старый педагог знал, что в таких случаях нужно держать взятую линию твердо.
   - Ты же своим путем пойдешь.