– Возьми ее, – сказала она. – Бей меня. До смерти. Я все равно умру, но я не хочу легкой смерти, Аристон. Я обещаю тебе, что буду кричать только тогда, когда боль будет уж совершенно невыносимой… Прошу тебя, мой господин!
   – Нет, – сказал Аристон.
   – Ты хочешь, чтобы я приказала это сделать рабам моего брата? Или чтобы я надругалась над священными таинствами и попала в руки мастеров пыток? Ибо теперь мне недостаточно просто умереть. Я по собственному опыту знаю, как это легко и просто. Мне нужна именно такая смерть. Аристон. Я хочу пройти через этот кровавый кошмар. Я хочу умереть, захлебываясь своим криком. Может быть, тогда я смогу простить себя. Может быть, боги…
   – Их нет, – сказал Аристон. – Они не существуют. Есть только Эринии.
   – Я пришла в его дом, – продолжала она, как бы не слыша его слов. – Я подкупила раба, чтобы он впустил меня. Я вошла в его спальню. Разделась…
   – Замолчи! – сказал Аристон.
   – Забралась в его постель. Его не было дома. Прошло несколько часов, прежде чем он появился. Он был пьян. Он спросил: «Кто ты, мышонок?» Я ничего ему не сказала. Я… мы…
   – Я сказал, замолчи! – крикнул Аристон.
   – Потом я сказала ему, что я твоя жена. Он с ужасом посмотрел на меня. Спросил: «Зачем?» Я и это рассказала ему. То есть, зачем я это сделала. Он сказал: «Безумная, ты навлекла на меня гнев богов! Теперь мне никогда и ни в чем не будет удачи!» Затем он рассказал мне, как и от чьей руки погиб Данай. Как благородно ты вел себя. Как ты рисковал жизнью, чтобы не убивать Дана. Я видела, что он не лжет. Я схватила его меч и приставила острие к своему горлу. Он даже не попытался отобрать его. Он только сказал: «Не здесь. Я не хочу, чтобы ты вновь запачкала мои простыни грязью, что исходит от тебя. Иначе мне придется сжечь их. Уходи. Сделай это там, снаружи, в сточной канаве, где и должны подыхать взбесившиеся развратные мегеры вроде тебя». Аристон, прошу тебя, убей меня. Забей меня до смерти. Молю тебя, пожалуйста.
   В нем шевельнулось нечто такое, что не имело названия. Но это нечто было чернее ночи. И оно было многоголовым, как гидра. Оно извивалось внутри него и выбывало какое-то мерзкое, тошнотворное чувство. И это чувство было желанием. Но не тем чистым, мгновенным, открытым влечением, которое он испытывал ко многим привлекательным женщинам и даже, до того, как он попал в бани Поликсена, к прекрасным юношам вроде покойного Лизандра или очаровательного фаэдона, а холодным, медленным, ползучим желанием сделать то, о чем она его просила: содрать трепещущую плоть с ее хрупких костей, забрызгать все стены ее кровью. И он, столкнувшись с этой головой гидры, вдруг понял, что перед ним извращение столь же глубокое, столь же отвратительное, как и любой из половых актов, совершаемых между мужчинами; пожалуй, единственное настоящее извращение, возможное между мужчиной и женщиной, ибо, как в свое время учила его Парфенопа, каким бы экстравагантным наслаждениям они ни предавались, это оправдывалось – хотя бы частично – взаимодополняемостью их природы, так что ничто гетеросексуальное не могло быть полностью порочным. Ничто, кроме этого. Этого же– лания рвать, терзать, причинять боль и наслаждаться этим вплоть до оргазма.
   Причинять боль или испытывать ее! Ибо нечто обратное тому, что он сейчас испытывал, нечто столь же неясное, столь же противоестественное, он видел, чувствовал, распознавал и на ее лице; этот голод, отражавшийся в лихорадочном блеске ее глаз; эта истома, читавшаяся во влажной мерцающей податливости губ ее приоткрытого рта. Еще одна из голов гидры. И для него самая огромная, самая ужасная из всех. Ибо теперь он знал, что именно она правила всей его жизнью. Эта уродливая, безумная, унизительная потребность страдать, которую в этот самый миг, хотя тогда он не сознавал этого – пройдет какое-то время, прежде чем он это поймет, – она убила в нем, изгнала ее из него, как изгоняют злых духов, тем, что наглядно продемонстрировала ему всю омерзительную сущность этой пожиравшей его страсти к самоуничижению.
   И тогда в нем поднялась еще одна голова этой божественной и демонической твари. Но она была не такой, как остальные, ибо он почувствовал это впервые: дикое, мучительное желание наконец-то избавиться от нее, обрести свое счастье, найти какой-то способ вернуть Клео. И причинить, таким образом, вред Автолику, своему другу, который ни разу в жизни не сделал ему ничего дурного, который всегда проявлял такое благородство, который…
   Внезапно пелена спала с его глаз. Все эти извивающиеся чешуйчатые головы опустились на дно, пропали, сгинули без следа.
   – Нет, Хрис, – спокойно произнес он. – Если хочешь, можешь поискать себе судью или палача где-нибудь в другом месте. Или даже истязателя. В таких делах я тебе не помощник. Все, что я могу тебе предложить, – это две вещи, которые тебе не нужны.
   – А именно? – прошептала она.
   – Мое прощение и мою жалость. А теперь вставай. Иди и прими ванну. Смой, по крайней мере, его пот. Меня мутит от его запаха.
   – Аристон, – сказала она.
   – Да, Хрис?
   – Ты более жесток, чем я думала. Может быть, более, чем ты сам подозреваешь. Ты приговариваешь меня к жиз– ни. Со всем этим ужасом во мне. Ты сможешь, ты посмеешь сделать это?
   – Да, Хрис, – сказал он. – Посмею. И смогу. Тогда она поднялась на ноги. Долго стояла, смотря ему в глаза.
   – Что ж, пусть это будет на твоей совести, Аристон, – медленно, размеренно проговорила она, – как и все ужасные злодеяния, которые я, возможно, совершу с этого дня. По твоей вине. Из-за того, что ты не избавил меня от моей вины. И еще…
   Он смотрел на нее и ждал, и ее слова не вызывали в нем ничего, кроме смертельной усталости.
   – Знай, что я буду ненавидеть тебя до самой смерти! – выкрикнула она и швырнула плеть к его ногам. Затем она покинула его спальню так же, как давно уже ушла из его сердца.
   Он вымылся и надушился, словно пытаясь избавиться от всей этой грязи, которую он чисто физически ощущал на себе до сих пор. Он уселся за стол, разложил перед собой папирус, чернильницу, гусиные перья, ящичек с сухим песком. Долго сидел, погруженный в свои мысли, прежде чем написать несколько строк из числа тех очень немногих отрывков его произведений, которые дошли до нас:
   Она хотела, чтобы я вину, ее терзавшую, похитил, Я, чья душа вину свою избыть была не в силах, Так как же мог я излечить болезнь, от коей Я сам страдал всю жизнь, от муки корчась?
   Вот, о великий Еврипид, Софокл бессмертный, Вот где трагедия нашла себе обитель.
   Она внутри нас, и скрипящие устройства ваши, Богов спуская на веревках, как с Олимпа, Бессильны из души ее извлечь живую, Ибо она, тюрьму свою покинув по воле бога, Умирает в муках И кровью орошает его руки, Бессмертные, которые, возможно, Придуманы людьми, как сами боги…


Глава XXIII


   Аристон очень медленно поднимался по крутым каменистым тропинкам, ведущим к Акрополю. Он нес корзину. В ней была пара голубей, которых он собирался принести в жертву Афине.
   «Интересно, зачем я пришел сюда, – думал он. – Ведь я не верю в богов. Да и сами боги, если они все же существуют, причинили мне много зла. А может быть, я сам причинил им много зла, ибо что такое моя жизнь, как не один сплошной грех, кощунственная вонь для их олимпийских носов?» И все же…
   Все же он взбирался по древним козьим тропам к белоснежным мраморным обиталищам богов. Сам не зная почему, он часто обретал там покой, ну если не покой, так, по крайней мере, некоторое ослабление чувства тревоги, постоянно владевшего им. И особенно в храме Афины, который называли Парфеноном, Домом Дев, поскольку все жрицы Богини Мудрости давали обет вечной непорочности. А даже временное избавление от терзавших его душевных мук, по его мнению, стоило этого нелегкого подъема.
   Он уже мог любоваться несравненной красотой храма, возвышающегося перед ним, его волшебной симметричностью, благодаря которой массивные каменные глыбы казались невесомыми. Он ускорил шаг, чувствуя, как боль, грусть, бесконечная, гложущая, непрерывная тоска начина– ют покидать его при виде этого воплощенного совершенства. Ибо таков и был Парфенон. «Никогда больше человеческие руки не сотворят ничего подобного», – думал он.
   Затем он проскользнул в его прохладный тенистый неф, намереваясь произнести молитву и принести в жертву пару белых голубей, которых он захватил с собой… и застыл в полном оцепенении, уставившись на высокие леса, воздвигнутые рабочими вокруг гигантской, из золота и слоновой кости, статуи Афины. Зачем? Ограбить ее?! Надругаться над ней, совершить столь чудовищное святотатство?! В его воспаленном мозгу, затуманенном яростью и самым настоящим ужасом, охватившим его, невзирая на все его безверие, одно за другим возникали слова, которые он был не в состоянии выговорить.
   Ибо рабочие были заняты тем, что снимали золотые украшения с тела богини.
   Наконец его ярость обрела голос, который зазвучал как громовые раскаты, эхом отразившись от колонн, нефа и крыши.
   – Клянусь ее светлым именем, что вы здесь делаете? – воскликнул он.
   Рабочие в замешательстве смотрели сверху на него. Делать то, что они делали, нравилось им ничуть не больше, чем ему смотреть на это. По правде говоря, многие дрожали от страха. Кто знает, может, богиня, разгневанная подобным грабежом…
   – Отвечайте! – прогремел Аристон.
   Старший из рабочих вышел из-за лесов и подошел к нему. В руках у него был свиток. Он не знал Аристона в лицо, но гордая осанка, не говоря уж – Аполлон свидетель! – о необыкновенной красоте этого человека, без сомнения, свидетельствовали о том, что перед ним важная персона. Он с почтением вручил свиток этому калокагату, а может быть, даже и всаднику.
   – Вот распоряжения, отданные мне, мой господин, – тихо произнес он.
   Аристон развернул свиток. Ему хватило даже беглого взгляда на него. Этот человек имел полное право на то, что делали его рабочие. Приказ был подписан всеми членами Собрания. И первой стояла подпись самого архонта-басилея.
   – Все ясно, – сказал Аристон. – Но почему, добрый человек? Заклинаю тебя именем Афины, скажи мне!
   – Плохие новости, мой господин, – печально сказал старший. – Конечно, я не знаю всех подробностей, но посуди сам: ведь мы – ее народ, и это ее полис, не так ли? Ну и в данный момент, мне думается, золото, которое мы принесли ей в дар, нужно нам больше, чем ей. Оно необходимо нам, чтобы избегнуть смерти. Или того, что, по моему разумению, намного хуже смерти – рабства. Мы не грабим нашу госпожу. Мы вроде как одалживаем у нее это золото до тех пор, пока не кончатся наши беды. Полагаю, что она одобрит наши действия, ибо не захочет спокойно смотреть, как эти спартанские скоты будут перерезать нам глотки и насиловать наших женщин и детей. Разве ты не согласен со мной, мой господин?
   – Наверное, ты прав, – пробормотал Аристон. – Но расскажи мне, что произошло, мой добрый мастер?
   – Ты, конечно, знаешь, мой господин, что после того, как мы простили Алкивиада за эту скверную историю со святотатством против богинь Деметры и Коры, он покинул Афины и…
   – …помчался через все Адриатическое море к Нотию и запер лаконский флот – девяносто триер под командованием спартанского наварха Лизандра – в Эфесской гавани. Разумеется, я это знаю. Как и то, что будучи Алкивиадом, он скоро устал от бесконечного патрулирования перед гаванью и на своем флагманском корабле отправился к Фокее, чтобы посмотреть, как другой наш стратег, фрасибул, осаждает ее, оставив…
   – …этого зеленого юнца Антиоха присматривать за флотом Лизандра, запертым в гавани. Что явилось либо ошибкой, либо…
   – …изменой? Не думаю, – сказал Аристон. – У Алкивиада нет оснований особо любить Спарту и уж тем более возвращаться туда.
   – Еще бы! – расхохотался старший. – При том, что старый царь Агис только и мечтает о том, чтобы оскопить его – это в самом лучшем для него случае – за то, что он трахнул его старушку, царицу Тимею, оставил ее в положении и…
   – Я полагаю, здесь не место для непристойных сплетен, не так ли, мой добрый мастер? – дружеским тоном заметил Аристон. – Но продолжай. И не надо рассказывать мне об Антиохе. Эта печальная история мне также хорошо известна.
   – Ты имеешь в виду то, что он набросился на Лизандра, едва корабль Алкивиада скрылся за горизонтом? – спросил старший.
   – Что было примерно то же самое, как если бы щенок напал на тигра. Да, именно это. И прошу тебя, избавь меня от всех этих глубокомысленных уличных теорий, что он якобы сделал это по приказу самого Алкивиада. Ничего подобного. Он был всего-навсего нетерпеливым юношей со свойственной юности жаждой славы. Он нарушил приказ своего командующего, а не выполнил его. Подумать только, напасть на Лизандра – величайшего флотоводца, который когда-либо рождался среди лакедемонян, – столь искусного в морском бою, что вполне можно усомниться, спартанец ли он вообще!
   – Клянусь Афиной, это чистая правда! – проворчал старший. – Просто напасть какая то на нашу голову.
   – Да, лучший из лучших. И в тот день он продемонстрировал это со всей убедительностью. Расправившись с Антиохом. Нет – просто раздавив его. Уничтожив весь наш флот. Ну а вы, афиняне…
   Мастер изумленно посмотрел на него. В произношении этого величественного мужа было нечто неуловимое, нечто такое, что позволяло предположить…
   – Ты хотел сказать «мы, афиняне», не так ли, мой господин? – осведомился он.
   – Ну ладно. Пускай будет мы, афиняне. В конце концов я тоже афинянин, хотя и не родился здесь. Но в данном случае я отказываюсь взять на себя часть ответственности за всех афинян. Было преступной глупостью пойти на поводу у городской толпы, вопившей что-то насчет измены, оравшей, что Алкивиад продался за персидское золото.
   – Ну, ведь он не мог продаться за спартанское золото, ведь так, мой господин? Афина свидетельница, что у них его нет. Именно поэтому они…
   – …променяли на него все, что было приобретено ге– роизмом эллинов у Марафона, Саламина, Фермопил, – медленно произнес Аристон; его голос звучал по-прежнему ровно, но в нем послышалось нечто такое, от чего у его собеседника мороз пробежал по коже, – отдали ионийских эллинов под беспощадное персидское иго. И все это – ради золота. За это кровавое грязное золото, чтобы с его помощью продолжать убивать своих братьев. Совершать самоубийство Эллады. Гасить очаг цивилизации. Мастер ошеломленно уставился на него.
   – Я не знаю, о чем ты говоришь, калокагат! – воскликнул он. – Твои слова непонятны мне. Но от них меня пробирает дрожь. Особенно от того, как ты это говоришь.
   – Извини, – отрывисто бросил Аристон. – Но я не верю, что Алкивиада подкупили. Я слишком хорошо его знаю. Сами по себе деньги его совершенно не интересуют. Чтобы его подкупить, им пришлось бы предоставить ему пятьдесят стопроцентных девственниц.
   – И столько же нетронутых мальчиков! – заржал старший.
   – Мальчики не понадобились бы. Это не для него, поверь мне. Но все это неважно. Важно то, что вновь отстранить его от командования, выслать его в Херсонес на Геллеспонте и оставить там, в его замке, наедине со своей обидой, было, как я уже сказал, преступной глупостью. Потому что он единственный из наших стратегов, кто может с успехом противостоять Лизандру на море. И если бы ла-концы не сделали ответную глупость, заменив Лизандра новым командующим, Калликратидом, то, возможно, мы бы уже имели спартанский гарнизон на Акрополе.
   – Если мы не будем поторапливаться и ничего не предпримем, – мрачно сказал старший, – то так оно и случится. Поэтому-то и был издан этот указ, мой господин. Неужели ты ничего не слышал?
   Теперь уже Аристон уставился на него.
   – Чего не слышал? – спросил он.
   – Плохие новости. Судя по всему, этот новый наварх еще лучше Лизандра. Прошлой ночью пришел дозорный корабль. Этот Калликратид пронесся по морям как ураган. Две недели назад он захватил Дельфинон на Хиосе и Ме-тимну на Лесбосе. Но это еще не все. Восемь дней назад он внезапно напал на Конона возле Митилены и потопил тридцать наших триер, мой господин. И в данный момент он запер весь наш уцелевший флот в Митиленской гавани. Так что мы лишились флота. И всех надежд, если только…
   – Если только что? – упавшим голосом спросил Аристон.
   – …не сработают эти новые меры. Я имею в виду изъятие ценностей из храмов, чтобы собрать средства на постройку нового флота. Ну и предоставление гражданства метекам и свободы рабам…
   Аристон едва не лишился чувств. «О бессмертные боги!» – прошептал он так тихо, что мастер даже не услышал его.
   – …если они будут хорошо драться. Положение отчаянное, мой господин. Похоже, что…
   Но Аристона уже и след простыл. Он долго стоял у стен Парфенона в лучах полуденного солнца. Затем он открыл корзину и выпустил голубей. Они взмыли ввысь, белокрылыми стрелами устремившись к небесам, простершимся над…
   ЕГО АФИНАМИ.
   Теперь его. Его! Он бросил взгляд на город, раскинувшийся у его ног, на дома – белые, серые, цвета беж – с неизменной красной черепичной крышей, на черно-зеленые копья кипарисов, возвышающиеся между ними, на мерцающие зеленоватым серебром оливы, на неровные силуэты сосен, на разбросанную здесь и там глазурь цветущих миндальных деревьев, окрашенных весной в ослепительно белый цвет; и у него перехватило дыхание от этого великолепия.
   Его город! Его полис! Единственное место во всей Элладе, которое было создано именно для него. Это разноцветье пастельных кубов и багряных треугольников, лениво ниспадающее к морю, увенчанное рвущимся в небеса мрамором его несравненных храмов, – все это его! Если, конечно, мастер не солгал или что-то не напутал. Что, впрочем, было маловероятно. Этот человек произвел на него впечатление одного из лучших представителей фетов: спокойный, трудолюбивый, сообразительный, хотя и необразованный – одним словом, из тех, кто не станет злоупотреблять истиной.
   Да и кроме того, ему достаточно было сходить на Агору, чтобы убедиться в правдивости его слов. Там наверняка все это вывешено. И весь город горячо обсуждает столь необычные новости. Он уже слышал недовольное брюзжание олигархов:
   – Гражданство метекам! Свободу рабам! О бессмертные боги! До чего докатились Афины!
   «До здравого смысла, – усмехнулся про себя Аристон. – Во всяком случае, теперь они мои. Вот только мне придется в придачу к этому великолепному полису взять и Хрисею; взять ее, опустошенную, озлобленную, сварливую, в законные жены».
   Он склонил голову, затем вновь ее поднял.
   – Я обещал это Данаю, – пробормотал он. – А он мертв. Так что теперь это обещание священно, если только вообще что-то может быть священным. Но что такое слово человека? Что такое обещание? Наконец, что есть такая штука, как честь? Дуновение ветра. Ничто. Как и сам человек. Весенний снег, исчезающий к полудню. Слова, начертанные на воде. Надпись, сделанная в воздухе, и все же…
   И он направился в сторону своего дома.
   Но когда он-сообщил эту новость Хрисее, она только пожала плечами.
   – Зачем это тебе? Что это теперь меняет? – спросила она.
   – Очень многое. Сократ утверждает, что души, тени, одним словом, пневма людей – бессмертны. Я не знаю, прав ли он или нет. Но если он прав, мне бы хотелось, чтобы Дан знал – я сдержал свое слово. Что я приобрел гражданство и женился на тебе, как и обещал.
   Тогда она повернулась к нему, и свет вспыхнул в ее огромных глазах.
   – Аристон, – прошептала она.
   – Да, Хрис?
   – Я думаю, что ты благороднейший из людей, живущих на этой земле, – сказала она.
   В тот же день Аристон приобрел у городских властей корпус триеры и оснастил ее за свой счет. Он велел глашатаям обойти весь Пирей и объявить, что каждый, кто захочет плавать под его началом, будет получать шесть оболов в день, вдвое больше обычной платы. Он разыскал того самого старого пирата Алета, который когда-то продал Клеотеру Орхомену, и назначил его своим нуархом, или вторым человеком на корабле. Третью по рангу должность он предложил Орхомену, но тот отказался.
   – Как я могу сражаться, после того как ты сделал меня хромым? – заявил Орхомен. – К тому же, когда все это закончится и на Акрополе расположится спартанский гар-мост с гарнизоном, мне не хотелось бы оказаться в роли лакедемонянина, переметнувшегося на сторону врага, мой мальчик. Скажи честно, зачем тебе все это, Аристон?
   – Это мое дело, – сказал Аристон.
   – Ха-ха! Значит, все это для того, чтобы наконец жениться на ней. На этой уродливой злобной маленькой ведьме, от которой тебе следовало бы бежать, как от чумы. Но ведь это вопрос чести, не так ли, о благороднейший и честнейший из всех Аристонов? Тебе не грех было бы кое-чему поучиться у меня, дружище. По крайней мере, это я помыкаю своими женщинами, а не они мной. Или ты так любишь Сократа, что хочешь подражать ему во всем – даже приобрести копию Ксантиппы? Что касается меня, то я бы предпочел оригинал. Во всяком случае, она родила ему сыновей!
   – Я вижу, ты все еще зол на меня, Орхомен? – заметил Аристон.
   – Вовсе нет. Как можно всерьез злиться на такого глупца, как ты? Если бы ты похитил у меня Клео для самого себя и из-за совершенно естественного желания обладать ею, вот тогда я мог бы возненавидеть тебя. Но поскольку ты разлучил меня с нею из неких философских соображений и кончил тем, что отдал ее другому, я могу только презирать тебя. И жалеть. Все, чему тебя научила твоя философия, – это новым способам стать глупцом!
   – Ну хорошо, – сказал Аристон. – Пусть будет по-твоему. Прощай, Орхомен.
   – Что ж, радуйся, Аристон! Вот только чему? – сказал Орхомен.
   Аристон вышел из мастерской и направился к Пирею, размышляя над иронией своей судьбы. Многие богатые афиняне были полностью разорены этой войной, однако его состояние утроилось по сравнению с тем, что оставил ему Тимосфен. «А все потому, -усмехнулся он, – что я верно выбрал свое ремесло. Разве я не сеял смерть вокруг себя всю свою жизнь? Так почему бы мне не наживаться на орудиях убийства? Я говорю себе, что защищаю свободу и достоин-ств&человека, что, снабжая афинский полис средствами для ведения войны, я вношу свой вклад в отстаивание этих высоких и священных принципов.
   И это правда. Но не вся. Да, в случае победы моего родного полиса он, по своему обыкновению, повсюду установит олигархические режимы. Но, защищая Афины, разве я тем самым не становлюсь соучастником скионской и ме-лосской резни? И разве я не поощряю торговую экспансию, основанную на мошенничестве и обмане, а то и на прямом разбое?
   А все дело, я полагаю, в том, что войны ведутся между людьми, а не между ангелами, с одной стороны, и демонами – с другой. И да будет так! Возможно, если боги все же есть и они будут добры ко мне, я смогу наконец освободиться от всего, в том числе и от этого рабства, которое называется жизнью…»
   Добравшись до порта, он поднялся на борт своей новой триеры. С его богатством ему не составило труда оснастить ее менее чем за неделю, ибо он щедро платил за то, чтобы работа продолжалась и ночью, при свете факелов. Он ввел одно новшество: нос корабля, использовавшийся как таран, был сделан из железа, а не из бронзы, как обычно. Его отлили в его собственных цехах, а его кромка была такой острой, что ею можно было бриться; это наглядно продемонстрировал своему скептически настроенному оппоненту с другого корабля один из его матросов, потеревшись о нее своей челюстью и лишившись таким образом половины своей бороды.
   Но Аристон торопился отнюдь не из-за чрезмерной воинственности. Он твердо решил получить гражданство, но для этого ему необходимо было отличиться в бою. А он полностью отдавал себе отчет в том, что абсолютно ничего не смыслит в морском деле. Девятнадцать лет назад ему довелось с берега наблюдать осаду Сфактерии, но он никогда \не принимал участия в морском бою. А на учебу ему оставалось не больше месяца.
   В течение этого месяца его триера возвращалась в Пирей только для того, чтобы пополнить вконец истощившиеся запасы. Она оттаскивала брошенные и гниющие корпуса судов в открытое море и упражнялась на них в искусстве тарана. Стрелки, обслуживавшие катапульты, ежедневно расходовали до тонны каменных снарядов, выпуская их по различным целям. Рулевые научились разворачивать ее на пятачке размером с обол, лучники, пелтасты и копьеметатели с ее борта пронзали соломенные чучела в человеческий рост, заблаговременно выброшенные за борт, в то время как пращники, даже во время учений, использовали дорогостоящие свинцовые ядра вместо обычных камней.
   Ну а гребцы учились не только мгновенно попадать в ритм, задаваемый келевстом, по команде ударяя деревянными молотками о колоду, но и, также по команде, высоко поднимать свои длинные весла и быстро втаскивать их как можно дальше внутрь корпуса судна так, чтобы триера могла пройти впритирку к спартанскому или сиракузскому кораблю, ломая вражеские весла по эту сторону борта и в то же время сохраняя в целости свои, после чего с помощью быстрых маневров можно было легко расправиться с беспомощным противником.
   Его команда, как водится, роптала и ругала Аристона за его спиной; однако ее подлинное отношение к своему три-ерарху в полной мере проявилось, когда команда с другого судна осмелилась насмехаться над ним, употребив аттическое выражение, означающее что-то вроде «тупоголового солдафона». В ходе последовавшей потасовки были разгромлены три таверны и с десяток человек были доставлены в лечебницу с переломанными челюстями, руками и ногами. Причем то, что команда Аристона вышла из этого побоища почти без потерь, явилось непосредственным результатом их суровой подготовки, а столь пылкая любовь к нему – следствием присущего ему понимания людей.