И, давая исход всему напряжению нервов, накопившемуся за этот день, Анна забилась в рыданиях на груди у подруги.
   – Анюточка, слушай! – вдруг из-за спинки кресла послышался хриплый голосок горбуна-шута, проскользнувшего сюда незаметно уже давно. – Слышь, не пужайся, матушка. Это я же, Нос… Раб твой неизменный, пес твой верный. Сама ведаешь: ближе ты мне всего роду-племени. Помню добро я твое. За тебя готов горло кажному перегрызть. Так послушай ты и меня, дурака…
   – Ну!.. Что там еще! Говори, дурак… Не до тебя мне. Ну, да говори!
   – Скажу, скажу, чтобы заспокоилась ты. Слушай… Я, слышь, тут, за дверью же стоял, где и Юлинька была, да в щелку и глядел на нево. Слушаю речи разумные, а сам больше на его глаза поглядывал – старику в лицо смотрел, вот ровно в душу евонную… Будто душу ево видел. Не страшись старика. Верь ему. Ничего не страшися. Нынче старик твердо дело свое порешил. Может, и сам жив не будет, а свое повершит! Верь мне, дураку, Анюточка! Я в очи ему глядел… Я видел. Я очи людские знаю.
   – Ты Нос! Поди ты, горбач! Разве ты – человек? – отирая слезы, не могла удержаться от грустной улыбки Анна.
   – Пес… пес, Анюточка! Твой да Иванушкин. Уж как забавно, слышь! Вчерась, слышь, глядит он на меня, ангельская душка чистая, за нос меня ухватить норовит… А я повизгиваю, да бубенцом позвякиваю, да лаю… А он, ангелочек мой, и-и заливается-смеется… И будет смеяться, радоваться будет. А псы-то… они куды лучше людей правду чуют, Анюточка! Вот и я чую: верно говорил старик. Не хуже меня любит он нашего Биронушку, кровопивушку. Конец пришел ему, окаянному, другу миле-е-енькому! – затянул, словно песню запел, шут и раскатился дребезжащим хохотом, припрыгивая на одной ноге, повторяя: – Конец! Конец! Со святыми упокой… упокой…
   Странно вязались эти печальные слова с веселым плясовым мотивом, на который переложил их горбун.
   – Ну, ты, вьюн, довольно! – остановила шута Юлия и склонилась, как мать над ребенком, над Анной, снова задумчивой, грустной и бледной.
   – Знаешь, Аннет, и мне верится почему-то. Это Носач наш хорошо сказал про свое чутье. Чутья у него много. Будем верить, дорогая. Все-таки легче, чем вечно сомневаться и ждать беды, как ты делаешь. Сама себе портишь даже редкие светлые минутки… Брось, не думай!
   – Оставь, Жюли… не уговаривай меня. Я не ребенок! – нетерпеливо отмахнулась принцесса. – Тебе хорошо… У тебя нет сына-императора. Нет вообще детей. А я…
   Стук за дверью не дал ей досказать.
   – Ее высочество герцогиня фон Бирон! – громко доложил камер-лакей.
   – Проси! – приказала принцесса, поднимаясь, чтобы встретить гостью.
   – Не забывает! – шепнула она Юлии. – То и знай заглядывает, чтобы полюбоваться, потешиться нашим горем. А там с муженьком-негодяем смеется потом…
   – Это ее послали нынче, чтобы Миниха стеречь, пока он будет у тебя. Чтобы вы наедине толковать не могли! – также быстро зашептала Юлия. – Да поздно! Опоздала, кукла толстая. Верно, дольше обычного два лакея ее в стальной корсет затягивали, чтобы стянуть эти горы жиру, какие носит она, словно горбы, спереди и сзади… Вон идет, колыхается! – глазами указала девушка в соседний покой, куда дверь осталась нараспашку раскрытая камер-лакеем.
   Там медленно плыла по ковру толстая, неуклюжая фигура герцогини, еще не слишком старой, довольно красивой лицом, но разжирелой непомерно. Даже высокие страусовые перья затейливой не по годам прически не могли придать роста или хоть немного скрасть, облегчить объемы этого ходячего комка жира.
   – Ваше высочество!.. Как я рада! Как благодарна вам, что не забываете нас! – встреча-я среди покоя гостью, с реверансом приветствовала ее Анна, принимая самый любезный и довольный вид.
   – Ах… уж могу ли я не помнить вас, дорогое дитя! – ответила гостья тоже с придворным, глубоким реверансом, от которого вся побагровела и громко стала дышать, как запаленная лошадь. – Вот только успел откушать мой герцог и пошел отдыхать, как я и собралась… Заехала навестить вас да поглядеть, как поживает его величество? И вы здесь, милочка! – снисходительно кивнула она на почтительный реверанс фон Менгден. – Вечно неразлучны с нашей принцессой. Делает вам честь.
   В эту минуту Нос, стоявший поодаль, вдруг упал на спину, поднял ноги кверху, словно оглобли у телеги, и, закрывая руками лицо, запричитал пискливо гортанной фистулой, как на кукольном народном театре выкликает Петрушка:
   – Ой-ой-ой, батюшки!.. Ой-ой-ой, матушки!.. Оглушило, ослепило, солнышком осияло. И не вижу носом, и глазыньками не слышу ничего! Ровно пташка райская в наш покой залетела. Уж с чего ты так цветешь да хорошеешь день ото дня, матушка наша, регентушка, государыня всесветлая, красота всесветная!.. Воистину, Господь проливает благодать на избранных чад своих. Облобызать следочки твои малые не поизволишь ли псу смердящему, Носачу горбящему, матушка, благодетельница наша… Всем дары дающая, ни от кого не берущая… Ангелица сущая!..
   И, кубарем по ковру подкатясь к толстым ногам герцогини, шут высоко до неприличия поднял ей край пышной робы и взасос стал целовать его, мурлыча, словно кот, от притворного удовольствия.
   – Ур-р-р… мур-р… кисанька… И ноженьки же… ровно колонки церковные, ровные да стройные. Сладости сколько на них наросло! Ур-р… мур-р… Вот уж ежели бы я был хороший мужчинка, такой красоты бы не стерпел… Либо вынь да положь, либо так бы и помер тут вот… у самого краешка!..
   Герцогиня вся просияла, слушая эту грубую лесть, подносимую под видом простодушного восторга.
   Анна потемнела и нахмурилась.
   – Ты чего прилез? Прочь, шут! – не сдержавшись, прикрикнула она.
   – Нет, ничего… Он мне не мешает! – снисходительно улыбаясь, заступилась герцогиня. – От простоты душевной болтает уродец. Он у вас забавный… Его и покойная императрица любила. Чего не заглянешь ко мне? Потешил бы деток наших. И подарочек получишь, гляди, носач-горбун!..
   И концом расшитой золотом туфли она шутливо провела по лицу карлика.
   – Я бы да не заглянул! Давно сбираюсь… Да… «самого» боюся! – извиваясь червем, пищал Нос, совсем по-собачьи потираясь спиной у ног глуповатой толстухи. – Не любит «сам»-то меня, я знаю… А уж мне бы к тебе бы, солнышко наше красное, как не заглянуть! Особливо теперь, когда и месяц ясный за горой не садится, у твоего хозяина не спросясь!.. И дневал бы… И ночевал бы… Коли можно, так нынче же я… Вот побегу собирать свои пожитишки… Мьяу… Гау!..
   И с лаем, с визгом, с кошачьим мяуканьем выбежал шут из покоя, сделав незаметный знак Юлии.
   Герцогиня, которую шут измял своими неуклюжими грубыми шутками и ласками, с трудом нагнувшись, старалась оправить подол пышной робы.
   Анна, пользуясь этим, шепнула Юлии:
   – Что стало с Носом? Что это все значит? Неужели и он…
   Ничего не отвечая, Юлия успокоила ее движением руки, а глазами указала на герцогиню, как бы приглашая быть осторожной и внимательной к незваной гостье, успевшей уже привести себя в порядок.
   Анна, приняв самый почтительный вид, предложила герцогине место на кушетке, ближе к огню.
   – Не угодно ли вам сюда, ваше высочество.
   – Нет, нет. Сидеть нельзя… Мне некогда. Я на минутку. У вас, кажется, сегодня уже было не мало гостей. Кадеты и наш милейший фельдмаршал. Любовались крошкой-императором. Они давно ушли? Жаль, я не застала… Не позволите ли и мне повидать его величество, и я поеду. Меня ждут… Герцог приказал сегодня поскорее быть дома. Он принимает сегодня свое лекарство для желудка, и я должна быть дома… Понимаете. Эти мужья – большие тираны! Да что с вами, принцесса! – вдруг останавливая поток своих слов, спросила встревоженно герцогиня. – Глаза у вас заплаканы. Вы так бледны. Или нездоров император, храни Господь?!
   – Нет, так… – начала было с притворным спокойствием Анна. Но неожиданно против ее воли слезы брызнули из глаз у принцессы, совершенно потерявшей самообладание после всех переживаний этого дня. И, глотая слезы, она быстро заговорила: – Таиться нечего… Да и не могу… чего тут скрывать: к нам доходят тревожные вести. Герцог все еще гневается на меня и на мужа. Он недоволен нами, хотя, видит Бог, мы ничем не подали повода до сих пор. Герцогиня, я вас прошу… Вы женщина, вы сами мать! Помогите, смягчите гнев правителя против нас. Уверьте его, что мы совершенно смирились, отказались от бессмысленных мечтаний и надежд. Всецело отдаем себя на волю герцога-правителя. Верим, что нам и сыну нашему одно спасение: вера и преданность герцогу-правителю. Скажите ему…
   – И не просите, и не просите, дитя мое! – подняв кверху обе короткие, мясистые ручки, прервала герцогиня. – И не волнуйтесь так… Вы же недавно еще встали после родов. Ваше дитя… это такая очаровательная малютка… И совсем не похожа на принца-отца. Прелестное дитя. Правда, я сама мать. Я понимаю. Мужчины – тираны и изверги! Изменяют нам на каждом шагу, с каждой смазливенькой, молоденькой и свежей судомойкой, которая еще не рожала и потому ходит с осиной талией и с твердыми грудями… А если мы? О, тогда громы и молнии. Но вы успокойтесь! Я всегдашняя ваша заступница… Постоянно твержу герцогу: «Анна вовсе не так глупа, чтобы действовать заодно с мужем! Она тебя боится и будет покорной всегда. А ее сердечные дела не касаются никого! И обижать малютку не надо!» Да, так я говорю всегда мужу… И он соглашается. Он таит, конечно, но он слушает меня, считается с моими советами не меньше, чем с советами этих смешных, красноносых министров – Ушакова, Бестужева… Будьте спокойны. Я не дам вас в обиду!
   – Вижу… верю! – стискивая до боли пальцы, глухо проговорила Анна, поняв, как смешон был ее порыв перед этой надменной, глупой толстухой.
   И, плотно сжав губы, умолкла.
   – Так не плачьте больше и глядите повеселее. Мой Яган любит веселых женщин, а печальных избегает. Даже можете немножко пококетничать с ним. О… он большой ходок еще по части женщин. И на этом можно его изловить. Я не приревную… ради доброго дела… Тем более что… Скажу вам по секрету – и я не остаюсь, конечно, перед ним в долгу. Знаете, как говорят эти медведи-русские: «В лесу как аукнешь, так тебе и откликнется…» Ха-ха! А вы и не подозревали? О, жизнью надо пользоваться, дитя мое, пока еще она посылает нам свои улыбки. Не плачьте же больше! Я сберегу вас, верьте. Пойдем к малютке-государю. Яган приказал мне сообщить ему, как я найду его? И вообще… Я вам кое-что еще открою уж, будем друзьями… Идемте!
   И, не дожидаясь Анны, толстуха заколыхалась к двери, ведущей в соседний покой, отведенный для малютки Ивана Антоновича.
   Анна, отставши немного, шепнула Юлии:
   – Слышала, видела… Надежды нет! Если бы только удалось графу… Иначе мы погибли!
   И поспешила за герцогиней к сыну.
   А Юлия, проводив обеих взглядом, перевела взор на окно, задумалась, глядя на простор оледенелой Невы, видный отсюда, и зашептала, словно говоря сама с собою:
   – Да… Только бы нам попасть в правительство, если удастся переворот. Тогда поглядим!

Глава IV
СТАВКА НА ЖИЗНЬ

   После свидания с Минихом и всех волнений, пережитых потом во время посещения герцогини Бирон, Анна Леопольдовна чувствовала себя совершенно разбитой. Головная боль и тошнота усилились нестерпимо.
   Пройдя в покой, отведенный ребенку-императору, она подошла к колыбели сына и долго глядела на его розовое личико. Мальчику, очевидно, было слишком жарко под одеяльцем из лебяжьего пуха, под которым находилось еще другое, более легкое. Анна осторожно отвернула края покрывал, давая доступ воздуху жарко нагретой комнаты к крошечному тельцу мальчика.
   Поцеловав малютку, который, дремля, шевелил губками, как бы искал чего-то, мать передала его кормилице, здоровой, молодой бабенке, недавно привезенной из псковской деревни, и, глядя, как жадно взял и в полусне стал сосать упругую грудь ребенок, с невольной затаенной завистью поглядела на крепкое тело крестьянки, мысленно сравнивая его со своим, вечно затянутым в корсет со стальными планшетками, вялым от нездоровья и отсутствия движения.
   «Если бы Линар увидал и сравнил!» – невольная, совсем неподходящая к минуте и к настроению, мелькнула в уме Анны ревнивая мысль.
   Но сейчас же ей стало стыдно за такое легкомыслие. Даже испуг овладел ее расшатанной душой.
   «Теперь, в такие минуты, и о чем я думаю?! Господь за это может покарать меня… и моего малютку!.. Боже! Прости! Не карай! Я слабая, грешная, пустая женщина. Но мой сын не повинен ни в чем. Он ни в чем не грешен перед Тобою. Его защити и спаси. Карай меня и мужа… если надо. Его защити!..»
   От мысленной мольбы незаметно для себя она перешла к полушепоту. Видя, что мамка с изумлением глядит на нее, Анна опомнилась, еще раз поцеловала сына и перешла к себе в опочивальню. Бросившись на постель, она пыталась уснуть, но головная боль не давала сомкнуть глаз, а душу жгла неясная тревога.
   Хотя и не особенно склонная к исполнению обрядностей православной религии, которую пришлось принять ей уже на шестнадцатом году, Анна взяла молитвенник в переплете, отделанном перламутром и золотом, опустилась на колени перед иконами в богатом киоте и стала шептать молитву за молитвой, почти не вникая в их содержание. В то время, когда губы лепетали малопонятные ей славянские слова, в душе трепетала и рвалась к небу своя жаркая мольба, короткая, но сильная, как биение сердца матери, переживающей смертельный страх за участь единственного сына.
   «Боже, спаси и защити младенца Иоанна… Сохрани моего мальчика… Не погуби его за мой грех… за грехи отца!..»
   Долго так длилась эта двойная молитва. Устав стоять на коленях, Анна присела на маленькую скамеечку, стоящую тут же, прислонилась головой к небольшому аналою и затихла.
   Обратив теперь внимание на себя, она почувствовала, что голова почти не болит больше. Облегчилась и тяжесть, давившая грудь весь вечер. Этот противный клубок, стоящий в горле часами, вызывающий тошноту, лишающий воздуха, приносящий смертельную тоску, – он исчез. И только лицо было мокро от слез, появления которых не заметила сама Анна в минуты недавнего своего молитвенного полузабытья.
   И сейчас эти слезы, крупные, частые, легко вытекают из широко раскрытых глаз, скатываются одна за другой по щекам, текут по шее, по груди, слегка щекоча разгоряченную кожу, но принося прохладу лицу и груди, давая облегчение просветленной душе.
   Так, сидя на скамеечке, не шевеляся, как бы опасаясь сломить это отрадное настроение, прогнать минуту телесного покоя и душевного равновесия, навеянного на нее молитвой, долго оставалась принцесса, не глядя на любимую подругу Юлию, уже раза два осторожно напоминавшую, что пора на отдых.
   Полночь пробила. Торжественно-печальный перезвон башенных курантов прозвучал в Петропавловской крепости за Невой.
   Только тогда, словно пробудившись от дум и грез наяву, поднялась Анна, перешла к постели, где ее ждала Юлия.
   Обе они улеглись тут рядом, как это делали часто, потому что Анна боялась спать одна. Но еще долго сон не мог овладеть возбужденной душою принцессы, и полусонная Юлия часто невпопад отвечала на вопросы подруги, против обыкновения оживленной и болтливой…
   Встать на другой день пришлось довольно рано. Весь день чего-то напряженно ждала принцесса, все в ней металось и трепетало. То ей хотелось дать знать Миниху, чтобы он оставил свою затею. То мысленно просила Бога, скорее бы настала ночь, чтобы наконец свершилась давно жданная месть… Чтобы и надменный, бездушный похититель власти на себе изведал наконец удар, так часто наносимый другим его тяжелой рукой…
   Всю ночь решила не спать Анна, чтобы радостная весть застала ее готовой ко всему.
   Но только настала эта ночь – и смертельная усталость, неодолимая дрема овладела женщиной, силы которой были исчерпаны всеми вчерашними переживаниями и бессонницей.
   – Слышишь, Юлия, я не буду спать… Я одетая полежу на постели. И ты не ложись. И если только что-нибудь… кто-нибудь… от него… Понимаешь? Сейчас же веди ко мне! Я не буду спать…
   Но, еще не досказав последнего слова, она уже уснула тяжелым, крепким сном. И даже легкий храп разнесся по обширной опочивальне, слабо озаряемой неугасимыми лампадами у киота и парой восковых свечей, оставшихся не потушенными в канделябрах на туалетном столе.
   Юлия, добродушно усмехнувшись, укрыла подругу, подсела к туалетному столу, распустила на ночь волосы, сняв с них лишнюю пудру, затем, стряхнув кружева ночной кофточки от пудры, полюбовавшись на свою хорошенькую фигурку и тонко очерченное личико, поглядев на спящую подругу, как бы сравнивая себя с нею, Юлия, оставшись довольна сравнением, зевнула и пошла к дверям опочивальни, которые вели в небольшую проходную комнату, отделяющую спальню Анны от комнаты ее любимой фрейлины и подруги.
   Хорошенькая, плутоватая на вид горничная Менгден ожидала здесь приказаний госпожи.
   – Оставайся тут, Лизетта. Может быть, явится кто-нибудь. Тогда разбуди меня. Я сосну немного у себя… одна в моей постели. Я так устала за эти дни.
   И она скрылась за дверьми своей комнаты, где быстро улеглась, свернулась под теплым покрывалом и уснула так же быстро и крепко, как ее подруга в своей пышной, царственно убранной опочивальне.
   Юлия не знала, сколько времени она спала, но почувствовала, что чья-то рука слегка проводит ей по ногам, словно гладит или желает разбудить и не испугать в то же время.
   Мешая сон, сейчас виденный ею, с действительностью, Юлия зашептала:
   – Граф Линар… это вы? Мой Шарль… а я и не ждала тебя сего…
   – Барышня, вставайте скорее! – услышала она голос своей Лизетты. – Барон… Брат ваш там. Просит сейчас, сию минуту. Важнейшее дело… Сию минуту!
   – Брат?! Так поздно? Боже мой!.. Который час?
   – Первого половина, баронесса. Они просили немедля. Они ждут…
   Но Юлия уже не слушала ее. Накинув кое-как на рубаху пеньюар, лежащий под рукою, она перешла в соседнюю комнату, где брат ее, барон фон Менгден в нетерпении широкими шагами мерил из угла в угол тесное пространство, поглядывая на часы, стоящие на камине.
   – Наконец-то! – кинулся он навстречу сестре. – Слышала ведь: я, брат, пришел, не иной кто… Надо было возиться с туалетом!
   Красное лицо, возбужденный вид барона сразу показывали, что он явился прямо с веселой пирушки, до каких был большой охотник. Но явный, почти животный страх, искажающий теперь довольно красивые черты барона, сразу захватил и сестру, и без того ожидавшую чего-то грозного.
   – Я торопилась… Видишь, полуодета… – смиренно, против обыкновения, заметила она. – Но не томи. Что случилось? Беда грозит, да?
   – И большая! Еще не знаю, что именно, но слушай… Я сегодня весь вечер провел у Бирона, как просила ты, чтобы вызнать кое-что, если явится случай. И думаю, что мы преданы. И принцесса, и все… Надо быть готовым к аресту, ко всему.
   – Боже мой! Что делать? Надо сейчас же поднять Анну. Уйти куда-нибудь поскорее… Бежать… Укрыться в каком-нибудь посольстве, пока не поздно. Или… Куда кинуться? Кто защитит? Что делать? Что делать!..
   И Юлия уже бросилась к дверям опочивальни принцессы.
   Брат удержал ее резким, почти грубым движением.
   – Постой, безумная… Выслушай раньше толком. Дай досказать. Только что я приехал, откланялся Бирону, герцогине, другим гостям и подхожу к Райнгольду Левенвольде, который, вижу, умышленно стоит совсем поодаль от других, поджидая меня. Здороваемся, заводим речь, словно о чем-то пустом. И он мне негромко говорит, пока я болтаю вслух всякий вздор: «Вы немного поздно приехали, барон. «Наше высочество» было мрачнее ночи. А вот после обеда покинул всех гостей, куда-то скрылся на секретную конфиденцию с Минихом…»
   – Миних был у Бирона?..
   – Молчи, слушай!.. «Вернулся после этого к нам – совсем веселый и довольный, вот как вы его видите!..» – «Нам не заплакать бы!» – говорю я Райнгольду. «Возможно!» – отвечает тот. А потом, за вечерним столом, уже при мне и пустил словцо, чтобы попытать их обоих. «Что? – обращается он вдруг к Миниху. – Скажите, граф, не случалось ли вам во время ваших походов совершать чего-либо важного по ночам, пользуясь неприятельским сном?» Бирон при этих словах только поглядел на Левенвольде равнодушно. А Миних, – я это видел, – едва сдержался, чтобы не измениться в лице. Но ни единой жилки не дрогнуло у него, у старого притворщика. И, глядя прямо в глаза Райнгольду, таким, не своим словно, голосом, чужим каким-то, отвечает спокойно: «Не помню, совершал ли что-либо чрезвычайное ночью. Но мое правило: пользоваться всяким благоприятным случаем!» И раза два или три при том сменилась краска в лице у нашего «железного» старика… Но и это было бы все пустое. Одно подозрительно мне, сестра!
   – Говори, довершай уж скорее!..
   – Когда оба, курляндец и граф, возвращались к гостям после тайной беседы, Бирон держал какую-то бумагу в руках и говорил Миниху: «Прекрасный план! Мы завтра же и приступим к делу!»
   – План? К делу? Конечно, это против нас! Но ты говоришь: «з а в т р а»?
   – Так слышал Левенвольде.
   – Значит, эта ночь еще наша! Одна ночь. А завтра… Завтра! – ломая руки, повторяла девушка и вдруг вся задрожала. Брат ее вскочил с кушетки у камина, где они оба вели беседу. Кинувшись к выходным дверям, он замер там, ожидая, что скажет сестра.
   За дверью, ведущей в комнату Юлии, раздавалось несколько размеренных ударов, как будто условленный сигнал.
   – Тс-с… не уходи… Это моя Лизетта. Я узнаю сейчас, в чем дело?
   Скрывшись за порогом своей комнаты, девушка через несколько мгновений вернулась обратно, напуганная сильнее прежнего.
   – Брат, что делать? Там по коридору, по черному ходу явился Миних. Он у дверей моей комнаты. Желает видеть меня и принцессу. Что это значит? З а н а с он еще… или… пришел в глубокую полночь з а н а м и?!
   – Успокойся! Если бы это так – Минихи входят б е з доклада! Вели его впустить.
   – Правда. Ты прав… Уходи. Побудь там! – указывая на дверь, ведущую в парадные покои, шепнула она брату. Кинулась к дверям и приказала горничной: – Веди сюда графа!
   В те несколько мгновений, которые прошли, пока на пороге появился Миних, Юлия пережила мучительную пытку. Страх ее усилился, когда за вошедшим Минихом появились и два его адъютанта: Манштейн и Кенигфельс.
   – Наконец-то, баронесса, я добрался до вас! – торопливо отдав поклон, негромко заговорил Миних. – Мне каждая минута дорога и может стоить головы…
   – Боже мой… Не пугайте, граф! Что такое? Чего вы желаете?
   – Зовите принца и принцессу. Если малютка-государь не спит случайно, пусть вынесут его сюда. Мои офицеры ждут внизу. Настала последняя ночь!..
   – Последняя ночь, – растерянно повторила Юлия. – Что это все значит? Умоляю!..
   – Ну, конечно. Что вы, не понимаете? Там покои их высочеств. Здесь парадный ход? Я не ошибаюсь? Так… Прекрасно! Это ход вниз? Ступайте, зовите из караулки господ офицеров, Манштейн… Пусть подождут в покоях рядом. Ты поедешь со мною в карете. Помнишь, как мы говорили? Ты, Кенигфельс, возьми этот список. Здесь имена министров, которых надо арестовать… и иных лиц. Министров проси вежливо… А с остальными можешь не церемониться. Идите! Зовите наших.
   Оба адъютанта быстро вышли в дверь, ведущую вниз, в сени и в караульное помещение дворца.
   – А вы, баронесса? Что же вы стоите?! – почти прикрикнул он на Юлию, которая, не двигаясь с места, слушала, что говорит старик, но плохо понимала его слова. – Столбняк на вас нашел, что ли? Ждать я больше не могу!
   – Граф, что вы задумали!
   – Вот новости! Что еще за детские вопросы?! Не знаете, не видите сами! Схватить и арестовать разом всех, само собою понятно!
   – Кого? Пощадите, граф! Подумайте о себе… Бог…
   – О чем думать? Кого щадить? Этого пройдоху Бирона? Вас ли я слышу, баронесса?
   – Би-ро-на?! Да, да… Понимаю теперь! Бирона! – едва не разразившись и плачем, и безумным хохотом, повторяла громким, ликующим голосом Юлия. – А я думала… Бирона?! Звать принцессу?.. Я сейчас! Сейчас!
   И как на крыльях ветра скрылась девушка за дверьми спальни принцессы.
   – Ха-ха! – не удержался от смеха Миних. – С ума сошла от радости. Ну, понятно… И я рад! – почти вслух думал старый хитрец, грея у камина руки и ноги, озябшие во время ночного пути во дворец. – Сведу наконец счеты с этим курляндским кобелем, с продажным наложником, весь век умевшим мне перебивать дорогу. За все услуги он отплатил и мне неблагодарностью… Но теперь я не продешевлю своей помощи, как было с этим регентом-конюхом! Приберу новых господ правителей покрепче к рукам, благо Антон глуп и оба они молоды.
   Услыхав за спиной шум раскрываемой двери и легкие шаги двух женщин, он быстро обернулся и пошел навстречу Анне, появившейся сюда в одном легком пеньюаре и белом платке на волосах.
   Дрожа от ночного холода покоев, плохо обогреваемых пламенем камина, и от внутреннего волнения, Анна куталась в большую пуховую шаль. Освободя из-под нее руки, она протянула их навстречу подходящему Миниху.
   – Граф! Дорогой мой граф!.. Так это правда?! Наконец-то. Сегодня?! Сейчас!
   – Сегодня. Как же иначе?.. Я же вам говорил! Но не сейчас. К утру, пожалуй, все будет кончено. В полночь мы только расстались с моим «дружком», регентом. Раньше двух часов ночи у герцога не заснут как следует, покрепче. А мы тогда придем и разбудим их как раз!
   – Господи! Что мне сказать?! Лучше без слов…
   И, крепко обвив шею Миниха, Анна долгим беззаветным поцелуем слила с ним свои губы, сейчас полуоледенелые от страха и надежды.
   – Вот! – совсем просияв, проговорил старик. – Это мне дороже всяких наград и слов. Да и недосуг теперь много толковать. Ежели уж желаете успешного совершения дела, хотя на короткое время положитесь во всем на меня! Дайте мне полную власть и свободу. Согласны, ваше высочество?