– Навсегда, видит Бог! Не только на это время. Все есть и будет в ваших руках. Вся власть, вся сила… За такую помощь! За избавление о т н е г о. От тяжкого позора, от унижения, от гибели… Я и принц и мой сын – мы у вас навеки в долгу. Как отца будем чтить. Только бы дал Господь удачи. Вы не знаете: он не догадывается? Не мог принять меры?
   – Этот дуралей?! Я ведь недавно лишь от него, как уже вам сказывал. Недаром провозился с ним почти весь день… Он?! Да если бы он теперь вызвал и черта из преисподней – так не уйдет все-таки из моих рук!
   И совсем перерожденный стоял теперь перед Анной этот старик, казарменно-грубоватый, властный и неукротимый, каким видывали его полки перед опасным штурмом.
   – Боже мой! Вас не узнать, граф! Что значит борьба. Только сегодня я видела настоящего героя, неизменного победителя на суше и на воде! – с восхищением вырвалось у нее. – Верю, все будет хорошо. А что мне надо делать?
   – Сейчас я призову офицеров из караула. Они поведут моих преображенцев. Человек сорок останется при вас и государе, при нашем знамени. Манштейн с небольшим отрядом двинется вперед. Он частенько бывал у регента с поручениями от меня. Его там знают. Если даже тамошние караулы не пожелают пойти на Бирона, они не задержат Манштейна. И тогда он один с моими молодцами все живо уладит. Кенигфельс и другие офицеры – арестуют Бестужева, Бисмарка, Густава Бирона. Словом, всех, кого надо прибрать к рукам, чтобы не подымали шума… Черкасского заодно.
   – Черкасского? Зачем, граф? – удивилась Анна. – Ведь он наш, русский!.. То есть я думала сказать, он помехой не станет. Кроме того, у графа столько родни влиятельной, столько сильных друзей. Он не повредит нам и оставаясь на свободе, я думаю.
   – Пожалуй, что и так, принцесса! Друзей и денег у него слишком много. И он безвредный, опасливый плут. Пускай будет, как вы пожелали, принцесса. А теперь – пусть принесут сюда государя. Я позову своих молодцов. И вы объявите людям, что вынуждает вас на столь решительный шаг. И что я облечен высочайшим доверием и должен вести их, выполнить наш план для блага народа, для спасения родины… Для защиты юного императора от козней этого честолюбца… обманщика… Словом, как там захотите! Можно звать?
   – Еще одну минуту! Я должна вас спросить… Простите слабой женщине. Недоверия нет во мне, но страх матери за ее малютку… Жгучее опасение… А что, если все открыто? Ежели вас… и нас ждет западня? Он, этот злодей, торжественно покажет миру: «Вот что было замышлено на регента империи! И регент приказал схватить не родителей своего государя, а заговорщиков, которые решили совершить ночной насильственный переворот и были изловлены на деле!» Что тогда?
   – Тогда?.. Вас вышлют в Брауншвейг. Меня четвертуют, как Волынского. Бирон слишком боится «друга» Миниха… и все выместит на Минихе – в р а г е! Вот вернейший залог того, что эта ночь принесет нам удачу. Мне еще слишком дорога не моя старая жизнь – а старая, боевая ч е с т ь! Вы все еще страшитесь, принцесса?
   – Опасаюсь, граф. Скажу вам открыто. Я бы желала лишь узнать: о чем шли речи негодяя этим вечером? Какой план он решил назавтра осуществить?
   Миних, глядя в глаза Анны, сверлящие его сейчас, словно желающие проникнуть в самую душу, спокойно улыбнулся.
   – А! Вам уже успели передать! Исправно. Никто, конечно, как барон, узнавший от Левенвольде. Не иначе… Но все равно. Признаться, я и касаться не хотел. Все это такой вздор – только могло вас встревожить понапрасну. Слушайте же: если нынче он не будет схвачен, завтра пойдет в Пелым далекий приказ: строить удобный, поместительный дом, куда и будут вскоре заточены некоторые важные персоны…
   – Мы?! Он возводит цесаревну? Или решил призвать Голштинского, а нас туда? В Сибирь? Живых в холодную могилу… Боже!..
   – Ничего подобного! – пожал плечами Миних. – Мне было сказано, что Остерман стал нестерпим и по всем правам заслужил отдых в Сибири. Но канцлер дружен со многими иноземными резидентами и посланниками при российской короне. И, уважая мнение их, старика стыдно будет кинуть в такую грязную нору, в какую сам Остерман кинул когда-то Меншикова.
   – И что же?
   – И вот я набросал герцогу наскоро план просторного, незатейливого дома с крепкой, высокой оградой, где можно проживать под зорким присмотром надежных людей. Дом этот построим теперь мы. И в нем…
   – Будет доживать век свой Бирон! – с неожиданной силой докончила Анна. – Так, решено. Юлия, вели принести сына! А вы, граф, зовите людей. Правда ваша: время идет. Зовите… Я готова.
   – Входите сюда! Ее высочество желает вас видеть… Говорить с вами! – раскрыв дверь в коридор, позвал Миних.
   Человек двенадцать офицеров-преображенцев, войдя и отдав салют Анне, остановились у двери гурьбой, неподвижные, слабо освещенные скудным светом двух восковых свечей, горящих на столе. Их блестящее вооружение загоралось мимолетными бликами, когда сдержанное волнение заставляло груди вздыматься высоко под кирасой или рука, придерживающая саблю, чтобы та не делала лишнего шума, непроизвольно, сильно вздрагивала, словно готовясь обнажить клинок и поразить близкого врага.
   Из спальни Анны показалась фон Менгден, держа сама на руках малютку Иоанна. Знакомое лицо девушки не пугало его, а ее пудреные волосы занимали ребенка, и он пухлыми пальчиками крошечных рук ловил концы буклей, колебавшихся перед его глазами, еще полными насильственно рассеянного сна.
   – Дети мои! – срывающимся, напряженным голосом начала Анна, преодолевая свою обычную робость. – Дорог каждый миг. Я вас позвала… Именем сына-императора молю вас! Защитите меня и его от наглой дерзости регента. Вам нечего говорить, перечислять все унижения наши, весь позор. Курляндский выходец, челядинец бывший, исправлявший самые грязные дела… он теперь попирает ногами вашу честь, мою гордость. Угрожает жизни нашей и самого императора!..
   Говор сдержанного негодования, вырвавшийся вдруг у этих привычных к железной дисциплине людей, придал силы порыву Анны, развеял остаток робости у женщины, совершенно непривычной так говорить ни с кем. И она, забывая всякое стеснение и страх, продолжала, все усиливая голос:
   – Вижу, вижу, вы сами понимаете! Так знайте: мне нельзя… мне стыдно долее сносить все нестерпимые обиды. Я решила злодея арестовать, в ожидании суда над ним и законного приговора, достойного его темных дел. Поручаю это нашему фельдмаршалу, графу Миниху. Надеюсь, храбрые офицеры будут охотно повиноваться своему отважному генералу и ревностно станут помогать во всем. Вы обещаете мне, не правда ль?
   – Обещаем и клянемся! Перед вами и государем! Ведите, генерал!
   – Мы все исполним! Разочтемся с Бироном за все!
   Общий дружный, хотя и сдержанный отклик наполнил рокотом высокий покой, гулким эхом через открытую дверь прокатившись и отдаваясь в соседнем пустом и обширном зале. Как будто самые стены старого дворца дали ответ на жаркую мольбу матери: спасти от опасности ее единственного малютку-сына.
   – Благодарю! Благодарю вас, друзья мои… дети мои! – переходя от одного к другому, целуя, крестя и благословляя каждого, со слезами на глазах повторяла Анна. – Как мать хочу всех обнять и благословить каждого!.. Спаси и защити вас Пресвятая Дева, Заступница и Скоропомощница во всех скорбях земных. Ведите их, граф! Буду вас ждать. Вижу, Сам Бог за нас. За правое дело наше. Дети мои, да хранит вас Пречистая Матерь!
   Взяв сына на руки от Менгден, она двинулась за толпой своих избавителей, которые, стараясь бесшумно ступать, вышли из покоя, направляясь вниз, к выходу из дворца, мимо караулки.
   Стоя на пороге, Анна глядела им вслед, пока не скрылись во тьме полуосвещенных переходов очертания последнего офицера, а губы ее еще шептали напутствия и благословения…

Глава V
ЗВЕРЬ ПОЙМАН

   В эту же ночь, только двумя-тремя часами раньше, когда еще Миних и другие гости разъезжались от Бирона, из старого Летнего дворца, где помещался со всей своей семьей и многочисленной свитой и дворней регент, – детские веселые крики, смех и возня, мяуканье кошачье и собачий лай наполняли спальню самого герцога и смежные с нею две-три внутренние комнаты, сейчас безлюдные, пока старшие находятся на парадной половине жилья.
   Шут-горбун Анны Леопольдовны, Носушка-проказник, пошептавшись раньше с Юлией фон Менгден, перекочевал из Зимнего в Летний дворец и безвыходно почти вертится в покоях герцогини, стараясь лишь не попадаться на глаза Бирону, который почувствовал отвращение к шуту со дня смерти императрицы. И только полное ничтожество горбуна спасало его от опасности, благодаря такому нерасположению, очутиться в каком-нибудь подземном каземате крепости или исчезнуть навсегда затерянным в морозных далях пустынной Сибири.
   Вся же семья Бирона охотно забавлялась выходками остроумного уродца, забавного вдвойне: и своим видом, и уменьем в каждую минуту придумать какую-нибудь новую выходку, потешную, а нередко и злую, выбирая в жертву лиц, заведомо неприятных герцогскому кружку или бесправных, вроде приживалок, приживальцев и слуг, по обычаю века наполняющих многочисленные покои.
   Особенно сдружился лукавый горбун с младшей дочерью регента, Гедвигой Элеонорой, любимицей отца, бойкой девочкой лет восьми.
   И сейчас, оседлав «конька-горбунка», как звала она Носа, девочка с веселым смехом подгоняет шута, который, став на четвереньки, возит по покоям избалованного ребенка, а сама заливается смехом, когда «конь» вдруг непритворно завизжит под сильным ударом маленькой, но тяжелой ручки, вооруженной отцовским хлыстом.
   Вот появился Нос со своей ношей в спальне супругов Бирон. Здесь, словно обширный павильон, темнеет большая двуспальная кровать, поставленная посреди комнаты, изголовьем к стене, осененная тяжелым пологом-балдахином, полы которого, спускаясь, могут совершенно скрыть постель и спящих на ней, защищая от внешнего света и шума.
   С обеих сторон кровати стоят резные ночные шкапчики. На том, который находится со стороны герцога, лежит всегда наготове шпага и заряженный пистолет – «на всякий случай», как говорит сам Бирон.
   На богато убранном туалетном столике герцогини, стоящем между двумя окнами, горят восковые свечи в бронзовых фигурных шандалах. Несколько масляных ламп и канделябры с восковыми и сальными свечами, расставленные по столам, на доске камина и на особых тумбах, довольно ярко озаряют большой высокий покой. А в середине его, с потолка, свешивается кованный из железа, в древнегерманском духе, фонарь с цветными стеклами, масляная лампа которого горит всю ночь, озаряя причудливым, слабым светом опочивальню, когда погашены все другие огни.
   Большой зеркальный шкап с бельем в углу, стоячие английские часы в другом, обитый штофом диван, такая же кушетка у пылающего камина, кресла, стулья, пуфы, несколько столов и столиков с безделушками дополняют довольно сумбурную обстановку опочивальни, собранную, как видно, наспех и недавно. Меховой ковер, брошенный у камина, и другие пушистые ковры, дорожки, перекрывающие почти весь пол, скрадывают шаги входящих сюда, делают их беззвучными.
   Оглядевшись быстро и зорко, горбун, гарцуя по ковру со своей безжалостной наездницей на спине, убедился, что опочивальня пуста и даже нет поблизости никого из слуг, занятых вместе с господами проводами гостей и уборкой столов и комнат после ужина и большого приема, состоявшегося нынче у регента, как бы желавшего отпраздновать свою победу над последним сопротивлением враждебных ему сил.
   – Иго-го!.. – совсем как молодой, норовистый жеребенок, завизжал, заржал Нос и, попрыгивая, помчался дальше, в самую дальнюю от опочивальни гостиную, сейчас пустую. Неожиданно остановившись у широкой мягкой софы, занимающей почти всю стену, шут сделал резкий прыжок вбок, и девочка с громким, заливчатым хохотом, описав небольшой полукруг в воздухе, упала в мягкие подушки на софе…
   – Взбесился конек! Брыкается! Сбросил меня, противный! – смеясь, раскидывая подушки, вскрикивала довольная наездница. Но, оглянувшись, увидела, что горбуна уже нет в гостиной.
   – Нос, горбун противный, куда ты ушел? Куда спрятался? – оглядываясь, уже сердито нахмурила брови и топнула ножкой девочка.
   Но, убедясь, что конь не на шутку «взбесился» и убежал, стала прислушиваться, в какой стороне раздастся звон бубенца шута, шарканье его мягких башмаков.
   Три двери вели из гостиной в соседние покои. Не притаился ли шут за которой-нибудь из них?
   Нет, и здесь не оказалось ретивой не по годам лошадки.
   Тогда девочка бросилась из комнаты в комнату, заглядывая во все укромные уголки, под диван и за шкапы, где обычно любил прятаться во время игры лукавый горбун.
   А Нос между тем, бросив предательскую шапку с бубенцом на кресло, быстро и неслышно скользя по коврам, бросился прямо в опочивальню.
   Оглядевшись еще раз, он подошел к дверям, выходящим в коридор, и, открыв внизу и вверху обе дверные задвижки, снова стал прислушиваться: не слышно ли вблизи шагов.
   Чтобы потянуть вниз верхний шпингалет двери, коротенькому горбуну пришлось с ловкостью настоящей кошки взобраться на литую, бронзовую ручку дверей. Отерев ее от следов, оставленных его обувью, шут проскользнул к постели, где было место герцога.
   Взяв осторожно пистолет, лежащий здесь, со взведенным курком, немедленно выдул порох из затравки, развинтил курок настолько, что при ударе он не мог дать искры, и снова положил на место оружие, совершенно бесполезное теперь. Затем, быстро выдернув шпагу из ножен, бросил ее под кровать поглубже, к самой стене. Ножны положил на прежнее место, а чтобы отсутствие эфеса не бросилось сразу в глаза, подвинул к ним пистолет так, что его приклад покрывал верхнюю часть пустых ножен.
   Кончив свою проворную работу, шут кинулся к двери, за которой уже слышны были призывы девочки и быстрый топот ее каблучков.
   – Вот я, вот я, царевнушка-недотрогушка моя!..
   И он очутился перед нею на пороге, чтобы не дать войти в спальню, оставленную им.
   – Шут… противный горбун! Не смей от меня прятаться! – топая сердито ногой, взмахнула хлыстом девочка. – Я скажу отцу. Знаешь, как он тебя швыряет ногой? Смотри!..
   – У-у! У-у! – повизгивая, как провинившийся пес, заюлил перед нею горбун. – Не гневайся… угожу. Я поиграть думал, позабавить мою царевнушку! Звездочка ты моя ясная.
   – Ну, довольно болтать! Вези, гадкое животное!.. Как смел ты сбросить меня!
   И хлыст со свистом опустился на плечи горбуна.
   – Ох… невмоготу больше! – отпрянув, застонал тот. – Уж и хлещешь же ты, ровно мастер заплечный! Чай, до крови там… За што так Носушку? Он ишь как старается. А коли коня шпорить не в меру, так и конь брыкается, не то что живой человек.
   – Да ты совсем и на людей не похож. А я, правда, пожалуюсь мамочке, что ты сбросил меня. Тебя арапниками отстегают на конюшне, не то что этим…
   И хлыст снова раза два-три опустился на горбуна, только корчившегося и повизгивающего от боли.
   Эта невольная пляска вызвала веселый смех у девочки.
   – Ха-ха-ха! Разве ж тебе на самом деле так уж больно? Таким-то маленьким хлыстиком… А что же, если плетью вытянуть… вот так… раз… раз!.. Ха-ха-ха!
   – Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! – извиваясь и хихикая, жалобно и слезливо подпрыгивал на месте шут, зная, что стоит ему обнаружить, как нестерпима боль, – и удары удвоятся. Наконец он сообразил, схватил обе ручки девочки и стал их целовать, приговаривая: – Ах ты, проказница!.. Добренькая моя… звездочка ясненькая… царевна шамаханская, ненаглядная!.. Вестимо, больно… хотя и не так уж чтобы… Ну, буде… Давай иначе играть… Вот уж воистину: яблочко наливное далеко не катится от яблоньки старой своей. Ты, слышь, не гневайся на Носушку да не жалься никому на меня. А я тебе сказочку забавную скажу, смешную!..
   – Говори, горбач… – кидаясь с ногами в кресло у теплой печки, согласилась девочка. – Сказки я люблю. Только хорошую. Не то! Видишь хлыст? Чик, чик!..
   И пыль взвилась от соседнего дивана, который стала усердно стегать маленькая расходившаяся ручка.
   – Добро, добро, потешу, угощу, угощу уж, принцесса моя, бироновская кровинушка! – скаля не то шутливо, не то по-настоящему зубы, залепетал шут. – Поди, после моей нонешней сказочки николи уж боле и слыхать таких не доведется. Разве ветер дальний сиверской навоет, вьюга тебе ее напоет, мороз сибирский нашепчет в ночи долгие, беспросветные…
   – Что такое? Я не понимаю.
   – И не стоит тебе понимать, кровинушка бироновская. Это присказка. Самая сказка-то впереди, заба-авная!.. Слушай!
   Свернувшись в клубочек на ковре, обхватив кривые ноги длинными, худыми и цепкими руками, уйдя головой в плечи, словно втиснув ее в ущелье между своих острых горбов, Нос, глядя как-то незряче перед собою, словно всматриваясь в собственную душу, протяжно заговорил:
   – В некоторыем царстве, в неведомом государстве, за тридевять земель, за тридесять морей, за лесами горючими, за горами дремучими был большой-пребольшой сад, в том саду летали по деревам Жар-птицы райские, словно звезды блескучие, а на деревах звенели-позванивали не листья зеленые, а куклы ба-альшущие… Больше тебя. Вот с Прохора-гайдука ростом. На веревочках висели и все корчились, словно тебе живые, недобитые… Языки высовывают, ногами дрыгают. А из очей – слезинки: кап-кап!.. кап-кап!..
   – Как забавно!..
   – Вот, вот! Чего забавнее, кровинушка отцовская! Висели тамо и звери лесные также, подрыгивали, приплясывали всеми четырьмя ножками… А по саду да по лесам окрестным бродил тамошний царь – Носорог. Ноги тяжкие, кожа толстенная. Бродит да под ступнями мелкое зверье походя давит, цветочки топчет-крушит. А от тех людей да зверья, што у него на веревочках пляшут, нет-нет подойдет да кусочек помягше, поскуснее выглядит и отхватит, жует, хряпает всласть: хряп-хряп! Косточки дробит, кровушку подлизывает. Только хруст идет по лесу…
   – Как страшно… как хорошо!..
   – Тебе ли не хорошо, красавушка, Биронушка уроженная! Пожди, еще лучше буде. Да тем-то, ково хряпало чудище, не больно забава показалася. Задумали они иного царя себе выбрать. Пусть ест, да хошь на воле держит, не на привязи, ровно псов. Хоть пример бы малый дал, што убежать можно. И стали судить-рядить: хто бы их от страшилища поизбавить мог? Нихто не беретца. Люди сказывают: «Стрелы, топоры да ножи наши о шкуру ево тупятся, как от стены горох, отскакивают. Толста шкура больно!» Медведь ворчит: «Мне ли с идолом справиться!» Лев сердито рычит: «Покуль я ему еще загривок проножу алибо прогрызу, он мне рогом из брюха кишки все повыпустит!..» Нихто и не идет. И поднялася из травы пожелтелой змейка м-махонькая, то-оненька така, ровно тебе изогнутая былиночка. И зашипела она с присвистом! – мастерски подражая движениям и шипению змеи, живее повел свой рассказ горбун.
   – Не смей… Не, делай так, какая страшная змея! – в невольном страхе остановила девочка шута.
   – Где? Какая там змея! Это ж я, горбун Носач. Позабавить тебя хочу в остатний разок перед сном нонеча… Скоро, поди, и хватятся тебя, што не спишь. Слушай дале. Вот шипит малая змейка: «Я с ним поуправлюся, с губителем, с лесным обидчиком, с людоедом, с вурдалаком толстопятым, красногубым!» – «Ты? Да как это так? Он чихнет, тебя на мокро разотрет… Соплей одной тебя придавит!» – «Ан нет! – перечит всем змейка ползучая. – Спит же он, как и всякая тварь земная. Вот в ту пору я свое дело и сделаю!» И поползла, – снова змеей завозился шут на ковре. – И выглядела. Как прислонилося чудище к дубу кряковистому да захрапело на целый лес – змея-то шасть на дерево. С веточки на веточку к самому уху чудища, к огромному уху, пообвислому!.. Да тихонько в ушко и вползи! Головой повело только сонное чудище. Сдается ему во сне: ветерком это ему ласково так ухо зашевелило. А змейка в ухо самое его – тип! И насмерть ужалила. Распух сразу чудище – втрое толще, чем был. Да тут же и окочурился. Хи-хи-хи! Хороша ли моя сказочка? Мне бубликов вязочка. Тебе хвостик свиночки. Мне молочка полкрыночки. Тебе…
   – Молчи! Нехорошая сказка! – вдруг рассердилась девочка, притихшая было перед тем. – Как змея посмела его… царя! Дурацкая сказка. Вот я тебя!
   С визгом и фырканьем кошки, убегающей ото пса, уклонился шут от занесенного хлыста и кинулся прочь, едва не столкнувшись с герцогиней, входящей в комнату с чопорно старой курляндской гувернанткой девочки.
   – Что с тобой, горбун? – слегка попятилась герцогиня. – А ты вот где, малютка! Тебя ищет фрау Брезвиц. Спать давно пора. Иди, Фильлибхен[4], я поцелую тебя… Ступай.
   – Доброй ночи, мамочка! Спокойной ночи, Карлуша, – кинулась она на шею старшему брату, который появился вслед за матерью.
   И, мимоходом еще раз стегнув шута, кинула ему, убегая из комнаты:
   – Противная змея! Я тебе завтра припомню твою сказку!
   Гувернантка поспешила за девочкой.
   – Марихен, пошлите мне фрау Брезвиц, – распорядилась герцогиня, – сейчас герцог придет. Я тороплюсь раздеться.
   И герцогиня, переваливаясь, поплыла к дверям опочивальни.
   – «Сам» идет! Мьяу! – взвизгнул Нос, и его не стало в покое.
   Усмехнувшись невольно, мать и сын перешли в опочивальню.
   – Карлуша, ты посиди вот, погрейся у огня! Я сейчас! – скрываясь за маленькой дверью, ведущей из опочивальни в уборную, предложила герцогиня.
   – Хорошо… с удовольствием. В сенях холодище. Я назябся, когда провожал гостей.
   Насвистывая охотничьи сигналы, юноша развалился в кресле у камина и готовился задремать, разморенный теплом и вином, выпитым в течение вечера.
   – А ты не видал, Петруша приехал? – раздался голос матери из уборной, где, кроме ванной и туалетного стола, темнело в углу просторное «ночное» кресло, неизбежное во всех знатных домах того времени. – Отец раза два о нем спрашивал.
   – Не знаю… Пора бы уж брату вернуться. Да вот и он сам, и с батюшкой! – увидя входящих, сообщил матери Карл.
   – Ты с кем там разговариваешь? Там мать? Ага… А почему ты не спишь, мой мальчик? Давно пора!
   И герцог нежно провел рукою по шелковистым длинным волосам любимца-сына.
   – Я хотел с тобою проститься, отец.
   – А! Это хорошо… – целуя юношу и давая ему поцеловать руку, похвалил отец. – Ступай с Богом. Доброй ночи!
   – Уходишь, Карлуша? – остановила сына мать, появляясь в ночном пеньюаре. – Дай я поцелую тебя, дорогое дитя мое!..
   – Доброй ночи, мама!.. Прощай, брат!..
   – …щай, Ка… луша! – невнятно уронил старший брат, очевидно приехавший домой после обильных возлияний. Выпив стакана два воды, чтобы освежить мысли для разговора с отцом, он теперь стоял, грея озябшие руки у камина, а глаза его против воли слипались и ноги плохо держали в равновесии грузное уже, несмотря на молодые годы, крупное тело Петра.
   Бирон, искоса поглядев на первенца, молча прошел в уборную. Толстенький, краснощекий камердинер прошел туда за ним, чтобы помочь герцогу снять парадное платье и надеть ночное.
   – Ты был у цесаревны? – обратилась к Петру герцогиня, сидя уже перед туалетным столом и пряча под чепец распущенные жидкие свои волосы, освобожденные от парика, тока и всех затей модной прически того времени.
   – Мда… у нее… у толстухи… А паа-том… еще там, знаешь… Компания наша…
   – Опять компания! – заметив нетрезвое состояние сына, укоризненно покачала она головой. – Ай-ай-ай!.. Смотри, что скажет отец!
   – Что! Он сам разве не был молод?! Да и сейчас еще любого петуха за пояс заткнет. Я слыхал ведь про его историйки. Не помешало это ему сделаться регентом империи Российской. А у него даже не было такого влиятельного отца, как мой. Ха-ха!
   – Боже мой, как испорчена теперешняя молодежь! – простонала герцогиня. – А знаешь ли?.. Тс… тише… Он идет… Уж не серди его.
   И, кончив прическу, она уселась на кушетку ближе к огню, кутаясь в меховую мантилью.
   – Подай пить! – приказал камердинеру Бирон, появляясь из уборной в шлафроке, туфлях и без парика, с гладко обритой головой, прикрытой ночным колпаком.
   Слуга вышел, скоро вернулся с золоченым подносом, на котором стоял графин мозельвейна и чеканный бокал, поставил все на стол, у которого Бирон присел в кресло, и с низким поклоном вышел, закрыв за собою тяжелую дверь.
   – А ты что же? Неужели до сей поры сидел у цесаревны? – обратился герцог к сыну. – Недурно бы это, черт возьми… Да навряд, – хмурясь, закончил он и, налив бокал, залпом осушил его.
   – Да, отец! – стараясь скрыть свое опьянение, откликнулся сын. – То есть нет! Я там был… и все хорошо. А потом мы с Лестоком… и Шетарди… так, немного…
   – Хорошая компания. Но ты плохой им компаньон! Молод еще. Голова слаба. Мало того что некрасиво бывать в людях в таком виде, ты и проболтаться можешь о том, о чем бы и заикнуться не следовало… Да еще перед пройдохой-французишкой. И молчать, когда я говорю! – поднял голос сразу Бирон, видя, что сын хочет что-то возражать. – Меня слушает триста тысяч войска и пятьдесят миллионов людей! Так ты цыц! Молчать и слушать. Если смотришь, как поступает твой отец… Так – молод ты еще. Поживи с мое. Достигни, чего я достиг. А ты еще мальчишка!
   Выпив еще несколько глотков из бокала, видимо смягчаясь от смиренного вида, который принял Петр, знающий своего отца, Бирон снова заговорил, уже гораздо дружелюбнее:
   – Вот потерпи… подожди немного… Когда будешь мужем Елизаветы… О, тогда можешь делать что пожелаешь. Тогда и я буду молчать перед тобою. Буду только повторять: «Как изволите приказать, ваше царское…» Ха-ха-ха…