Хаэмуас поблагодарил Касу и как раз подносил к губам золотую чашу с водой, как вдруг его обращенный к берегу взгляд выхватил из пестрой толпы, из огромного беспорядочного скопления людей и животных какую-то вспышку ярко-алого цвета. Рука его замерла на полпути. Во рту пересохло. В ту же секунду его охватил страшный гнев, какого он не испытывал никогда прежде, руки дрожали от напряжения, в висках пульсировала кровь. Та женщина шла среди толпы своей легкой упругой походкой, так хорошо знакомой Хаэмуасу, так безжалостно мучившей его истерзанное воображение. Ее голова была перехвачена белой лентой, широкой волной спадавшей на спину. Солнечные лучи ярко блестели, отражаясь от простого серебряного оплечья и множества браслетов, унизывавших руки от локтей до запястий. Хаэмуас вскочил на ноги и стоял, не спуская с нее глаз. В его душе бушевала неудержимая, бешеная ярость. Вдруг он увидел, как женщина томным, плавным движением поднимает руку, чтобы отвести от лица черную прядь растрепанных ветром волос. Ладонь у нее была ярко-оранжевой от хны. «Ну держись, сука, – подумал он, весь дрожа. Долгие недели томительного ожидания, расстроенное лицо Иба, с которым он каждый вечер являлся на доклад к господину, молчание Шеритры, недовольство Гори, даже усталость слуг, отлично известная ему, хотя и не видная постороннему глазу, – все это мгновенно вскипело в душе Хаэмуаса, вызвав к жизни жажду насилия, сметающего все на своем пути. – Сука, сука, сука!»
   – Капитан, приказываю немедленно грести к берегу! – выкрикнул он. – Амек!
   Чаша выпала у него из рук, и Хаэмуас едва заметил, что Каса подошел, чтобы поднять ее. Повинуясь приказу господина, к нему спешил Амек.
   – Как только нос лодки коснется берега, ты должен немедленно догнать вон ту женщину.
   Дрожащей рукой он указал направление, и Амек проследил взглядом. Он кивнул. Женщина шла навстречу им по дороге по направлению к городу, и у них было достаточно времени, чтобы ее перехватить. «На этот раз, – думал Хаэмуас, изо всех сил сжимая зубы, – на этот раз тебе от меня не уйти».
   – Когда вы ее схватите, спросите о цене.
   – О цене, царевич? – Темные брови Амека поползли вверх от удивления.
   – Да, о том, сколько она стоит. Я хочу провести с ней ночь.
   Капитан личной охраны царевича поклонился и без дальнейших промедлений сбросил с ног сандалии и подошел к самому борту, готовый спрыгнуть на болотистый берег, едва только лодка пристанет к суше. Хаэмуас отступил в тень навеса, не отдавая себе отчета в тех словах, которые только что сорвались с его губ. Ему удалось немного унять дрожь, но в душе по-прежнему полыхали гнев и ярость – надежное топливо, от которого вскипает кровь и пальцы сами сжимаются в кулаки.
   Не успела лодка ткнуться носом в берег, как Амек уже спрыгнул с борта, обрызгавшись с ног до головы и по колено погрузившись в мутную воду. Женщина шла почти вровень с ним, ничего не видя и не подозревая. «Спеши», – мысленно подгонял слугу Хаэмуас. Охваченный нетерпением, он смотрел, как Амек одну за другой освободил свои крепкие ноги из болотистой жижи, ухватился за какую-то прибрежную поросль, выбрался на твердую почву и бросился к дороге. «Ну же! – мысленно понукал его Хаэмуас, сгорая от нетерпения. – Ну же, Амек!» Грубо растолкав толпу, Амек встал посреди дороги, широко расставив ноги, выхватил свой короткий меч, преградив женщине путь за какую-то секунду до того, как она чуть не прошла мимо.
   Женщина остановилась. Под облегающим платьем, по цвету напоминавшим оперение некой заморской птицы, было видно, что одно колено у нее чуть согнуто. Руки она свободно опустила. Охвативший Хаэмуаса гнев уступил место чувству тревоги и волнения. У него было время, чтобы отдать должное ее непоколебимому самообладанию. Хаэмуас видел, как Амек заговорил, опустив меч к забрызганным речной грязью ногам. Он ждал, что женщина, услышав о его предложении, бросит взгляд в сторону реки, но она даже не повела гордой головой. Она заговорила. Она говорила мало и сделала движение, будто бы намереваясь отступить в сторону, но Амек вновь загородил ей путь и стал быстро что-то объяснять. На сей раз она гордо подняла голову и заговорила очень быстро, с напряжением. Амек придвинулся ближе к ней. Она повторила его движение. Так они и стояли, уставившись друг на друга. Потом Амек вдруг убрал меч в ножны, а женщина вновь слилась с толпой, быстро миновав Хаэмуаса, его лодку и скрывшись из виду, – по-прежнему олицетворяя собой леденящее душу спокойствие. Хаэмуас почувствовал, как у него сжимается горло. Он едва мог вздохнуть.
   Капитан спустил на берег трап, и Хаэмуас, все еще крепко сжимая кулаки, смотрел, как Амек поднялся на борт, прошел по палубе и укрылся в тени навеса. Он поклонился. Хаэмуасу срочно требовался глоток свежего воздуха – надо заговорить.
   – Что скажешь? – прорычал он.
   Амек поморщился. Быстро подсыхавшая на ногах грязь постепенно начинала отваливаться, рукой он смахнул с лица речную тину.
   – Я передал твое предложение, – ответил он, – и сделал это с большим тактом, царевич.
   – Ну конечно! – нетерпеливо перебил его Хаэмуас – Я хорошо тебя знаю, Амек. И что она ответила?
   Амек казался смущенным, он не мог смотреть в глаза господину.
   – Она ответила так: «Передай этому самонадеянному господину, своему хозяину, что я – благородная женщина, а не какая-то простолюдинка. Меня нельзя купить».
   Рот Хаэмуаса внезапно наполнился слюной.
   – Но ты настаивал, я ведь видел. Я видел!
   – Да, царевич, я так просто не сдался, – покачал головой Амек. – Тогда она повторила еще раз, что она – благородная женщина, а не простолюдинка. И что я должен передать ее слова моему самонадеянному хозяину-грубияну.
   «Самонадеянный грубиян». Хаэмуас чувствовал, как в голове у него одно за другим рождаются жестокие проклятия.
   – Но ты хотя бы попробовал выяснить, где она живет? – спросил он.
   Амек кивнул.
   – Я сказал, что мой хозяин – очень богатый и влиятельный человек и что он уже долгое время ищет ее. Я подумал, что она, возможно, будет польщена и смягчится, но мои слова не возымели никакого действия. Она лишь холодно улыбнулась, глядя мне прямо в лицо. «За золото меня не купишь, а власти я не боюсь» – вот как она сказала. Я не захотел превышать данных мне полномочий, царевич, и поэтому не стал ее арестовывать. Мне пришлось ее отпустить.
   Хаэмуас резко выбросил вперед кулак и ударил Амека в челюсть. Тот, не ожидая такого поворота событий, упал навзничь и, оглушенный, некоторое время лежал без движения.
   Потом его голова склонилась в сторону, он коснулся рукой рта. «Арестовать! – Хаэмуас готов был кричать от досады. – Арестовать, избить ее, ты должен был силой затащить ее на борт и швырнуть к моим ногам!» Потом вдруг на него со всей силой обрушилась реальность, и Хаэмуас склонился на коленях перед слугой, охваченный ужасом от того, что только что совершил.
   – Амек! – позвал он. – Прости. Я вовсе не хотел… Клянусь Амоном, я не собирался…
   Амек с трудом улыбнулся.
   – Я видел ее лицо, – произнес он. – И я не виню своего господина за то, что он меня ударил. Она прекрасна. Это я должен принести тебе извинения. Я не выполнил поручение своего господина.
   «Да, ты видел ее лицо, – думал Хаэмуас, пораженный в самое сердце. – Ты чувствовал на своей коже ее дыхание, ты мог заметить, как вздрагивают у нее веки, как вздымается от негодования грудь, когда она набирает побольше воздуха, чтобы вложить в свой ответ все возможное презрение. Я рад бы ударить тебе еще разок».
   – Нет, – коротко сказал он. – Нет, ты не виноват. – И с этими словами он резко повернулся и скрылся в каюте, со всей силой задернув за собой занавеску.
   Больше он не отдавал распоряжений капитану лодки. Он сидел один в своей каюте, погруженной в голубоватую полумглу, подтянув колени к подбородку, крепко зажмурив глаза и раскачиваясь взад-вперед, охваченный унижением и яростью, направленной на сей раз на себя самого. «Никогда прежде не случалось такого, чтобы я ударил слугу, – мучительно думал он. – Жестко упрекал – да, кричал – да, бывали случаи, когда я почти терял самообладание, но никогда, никогда я никого не бил. А тут – Амека! Человека безупречной верности, всю жизнь прослужившего мне на благо, человека, который много лет защищал и охранял меня. – Хаэмуас закусил губу. Он почувствовал, что лодка, сделав небольшой рывок, отошла от болотистого берега, услышал, как капитан резко выкрикивает приказы команде. – Еще раз принести свои извинения – этого недостаточно, – размышлял тем временем Хаэмуас. – Урон уже нанесен. И невозможно сделать так, будто не было этой секунды, – секунды, когда я поддался вспышке безумной ярости. И в чем ее причина? – Он прислонился к стенке каюты, источавшей легкий аромат кедра, и открыл глаза. – Причина – женщина. Женщина, которую мне не удалось поймать. Амек честно исполнил свой долг, но решил не преступать законов Маат и не приводить ее ко мне силой». Хаэмуас услышал, как с наружной стороны в стену каюты робко постучал Каса. Царевич взял себя в руки.
   – Входи!
   Слуга раздвинул занавеси и с поклоном вошел в каюту.
   – Поскольку не поступало никаких других распоряжений, царевич, капитан направил лодку к дому господина Си-Монту, – сказал он. – Будут ли у тебя какие-нибудь еще желания?
   Хаэмуасу с трудом удалось подавить рвущийся наружу истерический смех. «Мое главное желание – заполучить эту похожую на мираж женщину, что сводит меня с ума. Мое другое желание – сделать так, чтобы события последнего часа начисто стерлись у людей из памяти. Еще одно мое желание – вернуть себе душевный покой, который я всегда принимал как должное».
   – Принеси воды и фиников, – сказал он.
   Хаэмуас подумал о том, чтобы повернуть лодку обратно к дому, но вдруг ему безудержно захотелось во всех подробностях поведать о случившемся любимому брату. Он выпил принесенной Касой воды, пожевал финик и сидел, погрузившись в невеселые раздумья.
   Бен-Анат встретила деверя со своей обычной приветливостью, тепло обняла его и усадила отдыхать в саду, в тени огромной раскинувшейся сикоморы. Приставив к нему слугу и извинившись за то, что вынуждена оставить его на какое-то время в одиночестве, она поклонилась и ушла обратно в дом. Хаэмуас облегченно вздохнул. Общаться с Бен-Анат было легко и просто, но в его теперешнем состоянии Хаэмуас не мог заставить себя вести ни к чему не обязывающую беседу о семейных делах. Слугу он попросил принести пива и сидел теперь, принуждая себя делать небольшие, осторожные глотки, тогда как на самом деле он готов был выпить все залпом и потребовать еще. Жара сводила с ума, и ему хотелось напиться до беспамятства. Однако желание поговорить с Си-Монту взяло верх.
   Наконец на лужайке показался брат. Он, видимо, утром работал на виноградниках и едва успел умыться и переодеться, но кроме узкой полоски белого полотна на бедрах, на нем больше ничего не было. Его кожа была смуглой от загара, а сам он – коренастым и крепким, не потому, что занимался стрельбой из лука, борьбой или катанием на колеснице, а потому, что многие часы проводил на полях, обливаясь потом наравне с крестьянами. В его обществе Хаэмуас чувствовал себя уютно и спокойно. Он поднялся и поцеловал брата в мягкую, заросшую щетиной щеку. Си-Монту взмахнул рукой, чтобы Хаэмуас устраивался поудобнее на подушках, разбросанных поверх тростниковой циновки. Сам он сел рядом.
   – Что случилось? – мягко произнес он. – Почему ты пьешь пиво, когда вокруг лучшие виноградники во всем Египте? Глядя на тебя, Хаэмуас, виноградные лозы засохнут от огорчения. Как твои дела? Принеси вино пятилетней выдержки! – приказал он слуге, потом бросил на Хаэмуаса прямой, слишком проницательный взгляд. «Си-Монту умеет принять вид простого крестьянина, – размышлял Хаэмуас, – он может также орать и ругаться, как последний матрос, но и то и другое – обман. На самом деле он прекрасно образованный царевич этой страны, просто многие предпочли об этом забыть».
   – Знаешь, Си-Монту, стоит только мне сегодня начать пить вино, и я уже не смогу остановиться, – признался Хаэмуас. – Так что давай покончим с делами фараона, а потом я хотел бы с тобой поговорить.
   Си-Монту кивнул. Хаэмуас всегда испытывал благодарность по отношению к брату за то, что тот не совал нос в чужие дела, за то, что всегда готов был принять тебя, не требуя объяснений.
   – Хорошо, – улыбнулся Си-Монту. – Обсуждение просьбы отца не займет у нас много времени. В этом году ожидается огромный урожай винограда, если только мне удастся предотвратить болезнь лозы. Плоды уже завязались, сами ягоды небольшие, но грозди – огромные. Однако в некоторых местах чернеют листья и лозы. Ты лекарь, может быть, посмотришь сам и посоветуешь какое-нибудь лекарство. Эй! – окликнул он слугу, который принес припорошенную пылью опечатанную бутыль и две алебастровых чаши. Слуга подал бутыль Си-Монту, и тот, предварительно осмотрев печать, взломал ее и разлил вино.
   Хаэмуас смотрел, как густая темная струя льется в чаши, внезапно пронизанная яркими лучами солнечного света. Си-Монту предостерегающе поднял палец:
   – По одной чаше сейчас, потом ты посмотришь лозы и выпишешь отцу счет за предоставленные услуги, потом – еще по одной, или, если захочешь, допьем эту бутыль до дна. – Он улыбнулся, и Хаэмуас, сам того не ожидая, улыбнулся брату в ответ. – Если хочешь, я прикажу унести бутыль после того, как ты выпьешь две чаши. – Он подал чашу Хаэмуасу и поднял вверх свою. – За Египет! Пусть вечно он правит всеми землями, что нам так нужны!
   Хаэмуас выпил. Вино, терпкое и сладкое, приятно охладило горло. Великолепный букет. Через некоторое время благородное тепло разлилось по жилам, и Хэамуас впервые за весь день почувствовал облегчение и покой. Они долго беседовали с братом о своих семьях, о врагах, о делах в соседних странах – предмет, мало известный Си-Монту и еще меньше его интересовавший, – а также о множестве крестьянских забот.
   Наконец Си-Монту поднялся, и вдвоем они неспешно двинулись по винограднику. Хаэмуас с мрачным юмором заметил, что брат не потрудился приказать, чтобы им устроили навес от солнца. Так они и стояли под палящими лучами, осматривая листья и беседуя о делах. Хаэмуас высказал кое-какие предложения. Си-Монту согласился. Никто лучше него не знал, как следует ухаживать за виноградными лозами, и все же Хаэмуас смог оказаться полезным брату.
   Потом они неторопливо вернулись в сад, чтобы выпить по второй чаше вина.
   – Знаешь, – начал Си-Монту, как только они уселись в тени, – вид у тебя такой, будто тебе только что с немалыми усилиями удалось спастись из Подземного царства, а по дороге ты еще и расправился с Великим змеем. Так что же случилось?
   И Хаэмуас обо всем ему рассказал. Едва коснувшись своей душевной раны, он не мог уже остановиться, слова лились и лились непрерывным потоком, и когда он наконец замолчал, солнце уже клонилось к закату. Си-Монту все время не отрываясь смотрел на брата, не произнося ни слова, лишь изредка негромко покашливая. Когда же Хаэмуас замолчал, Си-Монту выпил свою чашу до дна и вновь налил вина себе и брату. Потом он сидел, не произнося ни слова, рассеянно теребя бородку.
   Появилась Бен-Анат. Она вопросительно взглянула на мужа. Тот поднял вверх два пальца, она улыбнулась, кивнула и вновь скрылась в тени дома – по-прежнему узкой, но уже начинавшей заметно удлиняться. Хаэмуас с завистью смотрел, какое тонкое взаимопонимание царит между ними.
   – Когда я полюбил Бен-Анат, – начал Си-Монту, – весь двор дружно пытался мне внушить, что я веду себя как безумный. Отец часами вел со мной беседы. Мать подсовывала самых соблазнительных женщин, каких ей только удавалось заставить при помощи уговоров и угроз. И в конце концов меня лишили права наследования. И что? – Он рассмеялся. – Да мне было совершенно все равно. Ни единой секунды я не сомневался в том, что делаю. Все силы, вся моя энергия ушли на то, чтобы завоевать единственную женщину, которая мне нужна.
   Хаэмуас про себя улыбнулся. Си-Монту обладал недюжинной силой, и если направить ее в одно русло, сопротивление этой силе и энергии было бесполезно.
   – Она – единственная дочь капитана сирийского судна, но, о боги, сколько же в ней тогда было надменности! А потом вдруг она забеспокоилась, что со временем я не смогу простить ей, что из-за такого брака вынужден был отказаться почти от всех своих царских привилегий. Но ни разу в жизни я не пожалел о своем решении. – Он устремил на брата неожиданно трезвый взгляд. – Ты испытываешь к Нубнофрет подобные чувства?
   – Тебе прекрасно известно, что это не так, – признался Хаэмуас. – Я люблю ее настолько, насколько вообще способен любить…
   – Насколько ты разрешаешь себе любить, – перебил его Си-Монту, – то есть пока твои чувства не причиняют тебе неприятностей. И кто может судить, кому из нас больше повезло в жизни или кто поступил более мудро? Смотри на вещи трезво, Хаэмуас. У тебя любящая жена и хорошая семья. А ты отчаянно стремишься овладеть женщиной, которую несколько раз увидел на улице. Возможно, с тобой такое творится впервые в жизни. И что теперь делать?
   Хаэмуас протянул руку, чтобы вновь наполнить свою чашу. Си-Монту не спешил исполнить его просьбу. Хаэмуас коротко кивнул. Со вздохом Си-Монту налил ему вина до краев. После чего продолжал:
   – Подобные страдания выпадали на долю многих. Они, мой ученый брат, зовутся похотью. Похотью. Только и всего.
   Ты так мучаешься, словно на карту поставлено существование самого дорогого, что у тебя есть, включая и твою жизнь. Но ведь на самом деле это не так. У тебя есть два пути. – В задумчивости он провел своими короткими мозолистыми пальцами по лицу, смахнув с усов кроваво-красные капли вина. – Ты можешь продолжить поиски этой женщины, и когда-нибудь – ты ведь и сам это знаешь, – когда-нибудь ты непременно ее найдешь. И станешь предлагать ей по очереди всевозможные блага, пока наконец не отыщется ключик, способный отомкнуть замок ее добродетели, однако к тому времени твое желание начнет постепенно угасать. Есть еще другой путь: не давай ей завладеть твоими помыслами, гони ее от себя прочь, и тогда через шесть месяцев ты и думать о ней забудешь. – Он подмигнул Хаэмуасу. – Во втором случае тебя, возможно, станут терзать любопытство и сомнения – от чего именно ты отказался, однако, зная твой характер, любезный братец, я бы сказал, что эти сомнения не будут слишком долгими.
   «Когда-то раньше ты хорошо знал мой характер, – подумал Хаэмуас, – но время не стоит на месте. Мне вовсе не нравится, что все складывается именно так, и мне кажется, ты не можешь понять меня, Си-Монту, но, по-моему, я больше не способен управлять собственными мыслями и желаниями».
   – А что бы ты сделал на моем месте? – спросил он вслух.
   – Я бы все рассказал Бен-Анат, – не задумываясь ответил Си-Монту, – а она бы сказала мне так: «Ты, низкое отродье иссохшего фараона, если я не слишком хороша для тебя, убирайся вон и ищи себе компанию на проезжей дороге. Но когда ты приползешь ко мне на коленях и будешь слезно молить о милости, говоря, что я – лучшая во всем мире, я, так и быть, пущу тебя на кухню, где твое место будет среди самых низких рабынь, которым, впрочем, ты к тому времени сделаешься ровней». Дело в том, – просто продолжал Си-Монту, – что ни одна другая женщина не вызывает у меня такого жгучего желания, как моя жена. Хочешь совет? – Хаэмуас молча кивнул. – Прекрати свои поиски и преследования, обрати внимание на Нубнофрет – она заслуживает почитания и за свою красоту, и за то, что великолепно исполняет обязанности жены, а еще – закрой гробницу.
   Хаэмуас глядел на него, не понимая. Даже несмотря на винные пары, приятно затуманившие сознание, он испытывал некоторое потрясение. Си-Монту пристально смотрел на него.
   – Закрыть гробницу? Да, я рассказал тебе о том, что меня тревожит, но мне кажется, эта гробница не имеет никакого отношения к возможному выбору, который мне придется сделать.
   – Не имеет? – переспросил Си-Монту. – А я вовсе не уверен. Ты, конечно, в своем стремлении к новым знаниям и открытиям соблюдаешь внешние правила приличия и все положенные церемонии, но твое поведение по отношению к усопшим не становится от этого более уважительным. Ты полагаешь, что обеспечиваешь собственную безопасность благодаря тому, что совершаешь подношения, восстанавливаешь гробницы. А тебе никогда не приходило в голову, Хаэмуас, что мертвые, возможно, хотят только одного – чтобы их оставили в покое, а твои дары и подношения не искупают того, что ты тревожишь их покой? Мне что-то вовсе не по душе это твое последнее предприятие. Закрой гробницу.
   Хаэмуас почувствовал, как ледяная рука сдавила сердце. Си-Монту, с его обычной способностью выражаться без обиняков, высказал вслух все тайные опасения, терзавшие душу Хаэмуаса, осознать которые во всей полноте ему не хватало мужества.
   – Я не верю, что между этими событиями существует какая-либо связь, – медленно произнес он, тщательно подбирая слова, так как чувствовал, что начинает пьянеть, а еще потому, что знал: он говорит неправду.
   Си-Монту пожал плечами.
   – Возможно, ты и прав, – произнес он ровным голосом. – Пора обедать. Ты, конечно же, останешься? У меня сегодня не ожидается никаких занудных гостей, не то что в твоем доме, где от зевоты иногда прямо челюсти сводит.
   Они поднялись и в сгущающихся сумерках двинулись по направлению к дому. Хаэмуас чувствовал себя значительно лучше, но одновременно в душе у него зрело некое мятежное семя. Си-Монту не имеет права обвинять его в непочтительности к мертвым – Си-Монту, ничего не смыслящий в истории, в том, какую огромную ценность представляют собой его находки, сделанные во время раскопок. И о том, что такое жреческая служба, Си-Монту тоже понятия не имеет. Он, Хаэмуас, не совершает ничего дурного. А что касается этой женщины… Он вошел в столовую в доме своего брата, и Бен-Анат встретила его ласковой улыбкой. Хаэмуаса усадили за маленький столик, приготовленный специально для него. Что же касается женщины, он твердо решил ее найти; ведь и брат сказал, что так и будет. Похоть это или что иное, незнакомка пробудила в нем чувства, никогда не испытанные прежде, и теперь он полон решимости во всем разобраться до конца. Рассказывать об этом Нубнофрет он не собирается. Ей не понять. А боги? Наконец Хаэмуас окончательно сдался, подчинившись приятному действию вина. Если бы боги хотели наказать его или дать знать, что его раскопки и изыскания противны их воле, они давно бы уже это сделали. Ведь разве он не друг богам? Он вновь наполнил свою чашу и занялся великолепным обедом, приготовленным искусными поварами Бен-Анат. Звучала арфа, и Хаэмуас почувствовал, что впервые за много месяцев от души радуется жизни, радуется самому себе.
 
   На следующее утро он проснулся поздно и обнаружил, что находится в комнате для гостей в доме своего брата Си-Монту. Прошедший вечер он помнил плохо. Слуга, предоставленный в распоряжение Хаэмуаса, который должен был помочь ему умыться, одеться и позавтракать, сообщил, что к Нубнофрет вчера вечером был отправлен посыльный и что о слугах позаботились.
   Хаэмуас разыскал Бен-Анат, поблагодарил ее за гостеприимство, собрал своих людей и отправился домой. Си-Монту к этому времени уже ушел работать на виноградниках. «Не помню даже, когда я в последний раз пил так много, – размышлял Хаэмуас, сидя в своей лодке, прислонившись к наружной стенке каюты. – Но вино у Си-Монту на самом деле отличное. Голова не болит, лишь чувствуется непривычная легкость да некоторая потеря координации».
   И вдруг он вспомнил. Это было на пиру во дворце отца, когда к нему обратился незнакомец с таинственным свитком. Странная встреча. Его мысли текли ровно и спокойно, подобно движениям гребцов, дружно опускавших весла в текучую воду, поднимая мелкие брызги, сверкавшие в лучах солнца. «Я потерял свиток. Как жаль! Я чувствую себя виноватым за эту оплошность. Что же, делать нечего, все в прошлом. А впредь не следует так много пить».
   Неспешно размышляя обо всем этом, он не сводил глаз с берега. Вскоре река круто свернула к западу, и показались имения знати. Но сегодня его душевный покой не потревожило алое платье, и неподвижная фигура Амека твердо стояла на носу лодки. Хаэмуас и сам не знал, какое чувство главенствует в его душе – желание увидеть ее или страх оттого, что она вновь явится ему каким-то непостижимым образом и тогда он утратит волю и самообладание, свойственные цивилизованному человеку. Но вот показался и его причал, несущий вахту стражник из отряда Амека, и Хаэмуас понял, что избавлен от очередной встречи.
   Едва сойдя на берег, Хаэмуас тотчас же отправился на поиски жены. Нубнофрет в своих покоях диктовала письмо одной подруге при дворе. Хаэмуас вошел, она подняла голову и улыбнулась, глядя на него.
   – Что, дорогой брат, хорошо провел время? – спросила она. – Вид у тебя отдохнувший.