Крепко вцепившись пальцами ей в шею, другой рукой неистово барабаня по постели, Гори вошел в нее и очень скоро извергся. Он лежал на ней, обессиленный, его мышцы все еще были судорожно напряжены.
   – А мне понравилось, – прошептала она ему на ухо. – Да, понравилось. – Вскрикнув, он отпрянул и скатился с постели на пол. – О, как хороша молодая горячая кровь! – продолжала Табуба. – Приходи согреть меня еще, царевич. Вряд ли у тебя достанет сил отказать мне, правда?
   Шатаясь, он побрел к двери. Сам воздух этой комнаты давил на него, душил, так что Гори едва мог дышать. Охваченный страхом и паникой, он трясущимися пальцами нащупал задвижку, распахнул двери и бросился прочь мимо обескураженного стражника. Еще несколько шагов – и он на открытом воздухе. Из тенистой прохлады каменных стен он выскочил прямо в ослепительное царство знойного солнца; с трудом переводя дух, он остановился – и вдруг согнулся пополам.
   – Царевич, тебе плохо, ты болен? – с тревогой спрашивал его стражник, бегущий за ним по пятам, но Гори не обратил на него внимания. На самом деле солнце уже палило не так нещадно. Ра склонялся к западу, и его лучи в эти полные очарования предсмертные часы заливали сад роскошным розовым светом.
   Гори заставил себя двинуться с места. Медленно, но настойчиво он преодолевал расстояние, отделявшее жилище наложниц от главного дома. Потом свернул в сторону, обогнул дом сзади и вошел внутрь со стороны хозяйственных построек. В огромных кухонных помещениях плиты изрыгали клубы дыма, в воздухе висел густой аромат мяса, которое его матушка приказала приготовить к обеду. Желудок у Гори противно сжался, но он все равно вошел в кухню. Какой-то слуга расставлял на подносах, которые следовало отнести в обеденный зал, кувшины с цветами и посуду. Захваченный врасплох, он не сразу узнал царевича, но узнав, поспешно отвесил поклон. Схватив миску, Гори принялся ходить от стола к столу, прихватывая на ходу все, что попадалось, – хлеб, гранаты, связки лука-порея, финики, яблоки. Слуга смотрел на него открыв рот. Выходя, Гори кивнул ему.
   Он крепко держал миску с едой всю дорогу до своих комнат. Буря стыда и негодования, охватившая его душу, мало-помалу стихала, Гори вновь обрел способность мыслить и рассуждать здраво. У входа в комнату Гори, прислонившись спиной к стене, сидел Антеф, с безразличным видом подбрасывая игральный кубик. При виде царевича он быстро вскочил на ноги и стоял, неуверенно глядя на друга. Гори жестом пригласил его войти.
   – И дверь закрой, – приказал он.
   Пока Антеф закрывал дверь, Гори аккуратно поставил миску с едой рядом с ложем. В эту минуту от одной только мысли о еде ему становилось нехорошо, но он полагал, что пища может понадобиться ему позже.
   – Принеси сюда вон ту дощечку.
   Он показал на писчие принадлежности, брошенные на полу рядом с большим столом, за которым Гори имел обыкновение работать. На один краткий миг перед мысленным взором Гори возник ясный образ приятного, любезного и не знающего печали молодого человека, каким он был когда-то, но теперь этот образ не имел никакого отношения к реальной жизни.
   – Антеф, ты можешь написать под диктовку письмо?
   – Конечно, могу, – ответил молодой человек, усаживаясь на пол и поудобнее устраивая дощечку на коленях. – Папирус уже прикреплен, и чернила, мне кажется, достаточно свежие. – Он потряс пером. – Кому будет адресовано твое послание?
   – Моему деду Рамзесу. Перечисли все его титулы – он к этому относится со всей серьезностью. А потом пиши так: «Твой верный и послушный внук, царевич Гори, приветствует тебя. Прошу тебя, милый дедушка, разрешить одно семейное дело, что причиняет боль и страдания мне и твоей внучке царевне Шеритре. Мне стало известно, что наш отец, царевич Хаэмуас, недавно принял тайное решение лишить меня и мою сестру всего наследства, которое причитается нам по праву, и передать все права будущему ребенку своей Второй жены госпожи Табубы. У меня также имеются серьезные основания полагать, что госпожа Табуба обманула нашего отца в том, что касается ее родословной и происхождения и что она не имеет права быть женой царевича крови. Я пребываю в сильнейшем смятении, о Всемогущий, и прошу тебя расследовать это дело. Желаю твоему величеству долгой жизни, здоровья и процветания и остаюсь в твоей полной власти».
   Гори сделал нетерпеливый жест, приказывая Антефу продолжать. Тот сидел, уставившись на друга в беспомощном недоумении.
   – Дописывай письмо, и я поставлю печать, – сказал он. Антеф пришел в себя. Перо заскрипело по листу папируса, и вскоре он поднялся, положил на стол свиток и передал перо Гори. Царевич прижал кольцо с печаткой к капле горячего воска, заранее приготовленной Антефом. Мало-помалу равновесие и самообладание возвращались к нему.
   – Это правда? – спросил Антеф. – Царевич Хаэмуас так обошелся с тобой?
   – Да, – кратко бросил Гори.
   – Госпожа Табуба… Ты ведь в нее влюблен, правда? – спросил Антеф в смятении.
   Гори не стал просить прощения у Антефа за свое обращение с ним в течение нескольких последних месяцев. Он просто протянул ему руку. После секундного колебания Антеф ответил на рукопожатие.
   – Я люблю ее, но эта женщина не достойна доброго отношения никого из членов нашей семьи, – мрачно заметил Гори. – Я все расскажу тебе во всех подробностях, Антеф, по пути в Коптос.
   – В Коптос? – Антеф даже вздрогнул от неожиданности.
   – Да. Прикажи слугам собрать самое необходимое. А мне непременно надо выспаться. Мы отплываем рано утром.
   Антеф не мог скрыть изумления.
   – А твой отец знает, что мы уезжаем?
   – Нет, не знает, и я не собираюсь посвящать его в свои планы. Он все равно заявил, что больше не желает меня видеть. Сделай все, как я сказал, и встретимся завтра у причала спустя час после восхода солнца. Да, Антеф, еще вот что… – Он протянул ему свиток. – Отдай письмо глашатаю и скажи, пусть немедленно отправляется в Пи-Рамзес. Выбери кого-нибудь из домашней прислуги, а не личных посланников отца. Иди же!
   Антеф пожал плечами, робко улыбнулся Гори и вышел из комнаты.
   «Ну вот, начало положено, – думал Гори. Внезапно он ощутил сильнейший голод. Пододвинув к себе миску, он принялся жадно есть. – Когда я вернусь из Коптоса и привезу с собой доказательства ее обмана и вероломства, она пожалеет, что вообще родилась на свет». Откусив от лукового стебля, вместе с его острым вкусом Гори ощутил на языке сладковатый привкус мести, но одновременно с этим и еще одно, неожиданное и незваное, ощущение внезапно поразило его. Мгновенно вспомнился аромат ее кожи, соленой от пота; Гори воочию увидел перед собой ее закрытые глаза. Он застонал.
   Юный царевич не вышел в общий зал к вечерней трапезе. Вместо этого он шагал взад и вперед по комнате, из зала до его слуха доносились обрывки музыки и время от времени смех Табубы. Он сидел, прижавшись лицом к оконной сетке, вдыхая вечерний воздух, который едва ли был намного прохладнее, чем воздух внутри, потом позвал слугу и сыграл с ним несколько партий в сеннет. Гори все время выигрывал.
   Понемногу в доме все стихло, и наконец Гори выскользнул из комнаты и пробрался к покоям Шеритры. Он бы, конечно, предпочел скрыться от любых человеческих глаз, но в обоих концах каждого перехода во дворце дежурил часовой, миновать которого незамеченным не было никакой возможности.
   Он постучал в дверь Шеритры, и Бакмут впустила его. Вскоре из спальни к нему быстрым шагом вышла и сама Шеритра, запахивая на ходу белое ночное одеяние. «С распущенными волосами и чисто вымытым лицом ей не дашь больше двенадцати», – думал Гори, целуя сестру. Глаза ее были испуганны.
   – Гори! – воскликнула она. – Я знаю, что ты сильно повздорил с отцом. Что у вас произошло? Нынче вечером он сказал матушке, что запрещает тебе появляться за общим столом, включая и праздничные пиры. Чем ты так его прогневил?
   – То, что я расскажу, тебе придется не по вкусу, – сказал Гори. – Может быть, мы пройдем в спальню?
   Вместо ответа Шеритра знаком приказала Бакмут оставаться у входа, а сама провела Гори дальше, вглубь покоев. Она забралась на постель, а брат присел рядом с ней, как он всегда это делал в прежние, спокойные и счастливые времена.
   Он рассказал ей обо всем, начав с признания, услышанного от Птах-Сеанка, и заканчивая собственным решением самому без малейших промедлений отправляться в Коптос. Шеритра слушала брата, и ее лицо становилось все более и более мрачным. Когда он говорил о том, как наведался тем днем в домик наложниц, не упуская ни единой подробности, она только охнула и попыталась схватить его за руку, но пока он не замолчал, она не произнесла ни слова. Он закончил рассказ, Шеритра тряхнула головой.
   – Услышь я подобные вещи от кого-то другого, не поверила бы ни единому слову, – сказала она. – Ведь все это – полная бессмыслица. Если она вышла за отца, прельстившись его богатством и знатностью, то зачем подвергаться риску разоблачения, соблазняя тебя? А отец влюблен в нее без памяти, до полной потери рассудка, причем уже давно. Он взял бы ее в жены, будь она самой последней шлюхой во всем Мемфисе. К чему все эти тайны? Почему она сразу не сказала ему правду?
   – Какую правду? – устало произнес Гори. – Меня не оставляет чувство, что она именно та, за кого себя выдает, – женщина благородного происхождения из знатного рода. Однако она скрывает что-то – это касается ее прошлого, и, стало быть, это какая-то жуткая тайна. Но я все равно выведу ее на чистую воду. Я хочу попросить тебя: сообщи отцу и матери, куда я уехал и зачем, чтобы они не волновались за меня, но, пожалуйста, скажи им об этом не раньше, чем с моего отъезда минет хотя бы неделя.
   Она кивнула.
   – А Хармину известно, какова на самом деле его мать? – размышляла она вслух. – О, Гори, как я хочу поскорее обручиться с ним, пока ты еще не привез из Коптоса какие-нибудь ужасные вести!
   Гори нежно сжал ее руки.
   – Послушай меня, – произнес он с жаром. – Ты должна отложить помолвку. Дождись моего возвращения. Прошу тебя, Шеритра, ради твоего же блага, потерпи совсем немного и оставь пока отца в покое. Как знать, какая правда об этом семействе откроется мне в Коптосе!
   Шеритра высвободила руки.
   – Но я не могу без Хармина! – пылко воскликнула она. – Я жду уже слишком долго. Я тоже заслужила свое счастье. К тому же, – и она натужно улыбнулась, – мне следует выйти замуж как можно скорее, пока с отцом все в порядке, чтобы не лишиться приданого. – И вдруг она разразилась рыданиями. Она обхватила себя руками, а Гори обнял сестру за плечи. – О Гори! – всхлипывала она. – Если бы он любил нас по-прежнему, то никогда не обошелся бы с нами так жестоко. Как это больно!
   – Да, я знаю, что больно, Солнышко, – тихим голосом проговорил он. – Но неправда, что он перестал нас любить. Это Табуба его околдовала, ведь еще совсем недавно мы были для него дороже всего на свете. Она – его погибель, а мы должны его спасти. Ну, перестань плакать. Тебе нужно быть сильной и смелой, чтобы мне помочь. Я уже написал деду о наших делах, и скорее всего он вмешается и поможет нам. Самое главное, когда я вернусь, ты должна быть здесь и ждать меня, потому что я, когда приеду, направлюсь прямиком к тебе в покои. А пока молись за меня.
   Она обняла брата, поцеловала в шею и в губы.
   – Жаль, что в моих силах всего лишь молиться за тебя, Гори! – воскликнула она. – Все это так ужасно!
   – Жди письма от деда, – напомнил он сестре, мягко высвобождаясь из ее объятий, – и постарайся сделать так, чтобы отец смягчил свой гнев. Нельзя, чтобы Табуба и дальше продолжала питать его душу ядом.
   – Пусть будет тверда твоя поступь, – шептала Шеритра традиционные прощальные напутствия. Он улыбнулся ей, и в этой улыбке было гораздо больше уверенности, чем он чувствовал на самом деле, после чего Бакмут проводила его и закрыла дверь. Со вздохом облегчения Гори вернулся к себе и упал на постель.
   Через час после восхода солнца его разбудил Антеф.
   – Я решил, ты наверняка забудешь наказать слуге тебя разбудить, – объяснил он с улыбкой, и Гори, быстро сбрасывая ноги на пол, улыбнулся ему в ответ.
   – Все время я все забываю, правда? – ответил он, охваченный счастьем при мысли о том, что Антеф сохранил ему верность, несмотря на многие месяцы отчуждения и невнимания с его стороны. – Спасибо тебе, друг.
   – Все готово, – сказал Антеф. – Все необходимое уже погружено на лодку, а мне, видимо, предстоит быть твоим поваром и прислужником во время нашего путешествия.
   – А еще моим писцом, – добавил Гори. – Антеф, жди меня у причала, я скоро буду.
   Слуга уже проснулся и приготовил все для умывания господина. Вялый и сонный, томимый жаждой, Гори прошлепал следом за ним, и только сейчас впервые за все время он вдруг осознал, какое неслыханное и рискованное предприятие затеял. Еще его пронзило недоброе предчувствие, и Гори невольно замедлил шаг, любовно окидывая взглядом такую знакомую, родную комнату. Его терзала тоска. «А жить так хорошо, – печально говорил он себе, и внезапно перед его мысленным взором возник образ Неферт-кай, этой игривой резвушки. – Жаль, что я тогда не занялся с ней любовью, – говорил себе Гори, – во время этого опасного путешествия меня согревало бы хоть одно радостное воспоминание».
   – Царевич, – вежливо окликнул его слуга, и Гори, стряхнув с себя задумчивость и оцепенение, быстро ступил на купальный камень.
   «Я не должен оглядываться назад и ворошить прошлое, – приказал он себе. – В этом нет никакого смысла».
   Через час облаченный в свежий наряд, Гори вышел из дома и через северный сад, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько направился к причалу. На груди у него красовалось самое любимое драгоценное украшение, а противовесом к нему на спине между лопаток висел самый сильный амулет, какой ему удалось найти. Вокруг сновали слуги, занятые привычными делами – утренней уборкой и приготовлением завтрака, но господа – Гори зная – в этот час все еще нежатся в постелях, поджидая, когда им подадут еду, и размышляя о том, как провести нынешний день. Садовников нигде не было видно. Там, где прежде открывалась уютная площадка с фонтаном посередине, теперь высилась новая пристройка; она отбрасывала прохладную тень раннего утра на совсем свежие, только что разбитые цветочные клумбы. Стражники и часовые приветствовали царевича.
   Гори почти миновал новое крыло здания, когда из тени, отбрасываемой стеной, вдруг вышла какая-то фигура и встала у него пути. Царевич не останавливался, уверенный, что это кто-то из слуг и он немедленно уступит ему дорогу, но вот этот человек повернулся – и Гори увидел перед собой Табубу, до самой шеи завернутую в белое покрывало, словно труп в саван. Похоже, она только что поднялась с постели, а волосы просто убрала под капюшон своей легчайшей, словно паутинка, летней накидки. Охваченный гневом, Гори, стараясь не встречаться с ней глазами, хотел было обойти ее стороной, но внезапно из-под белого покрывала показалась рука и крепко схватила Гори. В порыве ярости он грубо отмахнулся, но потом вдруг это резкое движение замерло на полпути, и он взглянул в глаза женщины.
   – Что тебе надо? – рявкнул он.
   – Мне кажется, тебе не следует ездить в Коптос, – ответила Табуба.
   Он презрительно усмехнулся.
   – Неудивительно, что ты так думаешь, ты ведь понимаешь, что я привезу домой неопровержимые доказательства твоего обмана и вероломства, и тогда тебе несдобровать, – ровным голосом произнес он.
   Как бы то ни было, – промурлыкала она в ответ, – но меня прежде всего волнует твоя судьба, Гори. В Коптосе отвратительный климат. Люди там страдают от болезней. Их настигает смерть.
   Теперь он смотрел ей прямо в глаза.
   – О чем ты?
   – Помнишь, какая судьба постигла Пенбу, писца твоего отца? – прошептала она едва слышно. – Смотри, как бы та же плачевная участь не выпала и на твою долю.
   Он пристально смотрел на Табубу.
   – А что тебе известно о его смерти? – произнес он с жаром.
   Она по-прежнему смотрела на него своими черными, бездонными глазами, и внезапно Гори похолодел – его поразила ужасная догадка. Он вновь услышал взволнованный, но такой уверенный голос Шеритры: «В доме Сисенета занимаются черным колдовством…» И он все понял. Теперь он знал точно.
   – Это твоих рук дело, – едва смог произнести он, внезапно охваченный паническим страхом, от которого колени у него подкосились. Она же лишь удивленно вскинула брови:
   – Какое дело, царевич?
   – Это ты прокляла Пенбу! Ты прекрасно знала, что его невозможно ни подкупить, ни запугать и что он непременно в точности исполнит задание, полученное от отца, и сообщит ему нечто ужасное, и тогда ты решила лишить его жизни с помощью черной магии! – Во рту у Гори пересохло, он судорожно облизал горячие губы. – Чем ты воспользовалась, Табуба? Какую из его вещей ты украла?
   Ее глаза светились теперь страшным, нечеловеческим весельем.
   – Его пенал, – ответила она. – Вполне подходящая вещица, ты не находишь? Как-то раз Пенбу сопровождал царевича во время его визита в наш дом, и Сисенет воспользовался случаем.
   Гори хотелось повернуться и бежать без оглядки. Даже почва под ногами вдруг показалась ему враждебной, дышащей угрозой.
   – Знаешь, со мной этот фокус не пройдет, – произнес он, стараясь вложить в свои слова как можно больше уверенности. – Мой отец – величайший чародей во всем Египте. Его заклинания не знают себе равных по силе, а я часто помогал ему и владею многими способами защитить себя. Предупрежден – значит защищен, Табуба. Я тебя не боюсь.
   – Ну еще бы! – промурлыкала она. – Мне это даже и в голову не приходило. И если ты возвратишься из Коптоса в добром здравии, придется мне заставить отца убить тебя. – Она приникла к нему так близко, что ее губы оказались совсем рядом с его лицом. – Гордец, ты полагаешь, что это невозможно? Подумай хорошенько. Хаэмуас сделает все, о чем я попрошу. Желаю приятного путешествия. – Она поклонилась, подхватила свое легкое одеяние и ушла.
   Гори стоял как громом пораженный; солнце уже сильно припекало голову, становилось жарко. «Да никогда! – думал он, словно охваченный каким-то оцепенением. – Отец не способен на такую жестокость. Он не решится прогневить богов!» – «Но он уже лишил тебя наследства, – словно донесся до его слуха другой, спокойный и рассудительный голос – По-моему, ты излишне самоуверен». Гори резко обернулся. Табуба уже ушла.
   Ему казалось, что у него не хватит сил сделать шаг, и все же ноги, тяжелые и непослушные, словно налитые свинцом, несли его вперед, к причалу, туда, где, едва заметно покачиваясь на густых, будто в них вылили масло, волнах, ждала лодка. Антеф приветствовал его поклоном, взмахом руки, и Гори едва ответил на его приветствие. Он спустился по сходням, взошел на борт, и капитан отдал приказ отправляться. Сходни со скрежетом втащили на лодку, и Гори, обессиленный, упал на подушки, разбросанные на палубе.
   – Как ты бледен, царевич! – заметил Антеф. – Ты что, уже с утра принялся за вино?
   Гори покачал головой. Внутри у него все сжалось, и он начал говорить. Он говорил целый час, и Антеф ни разу не перебил его. Он только ошеломленно молчал.

ГЛАВА 18

   Смотри! Пред тобой – жилище мертвеца!
   Обрушились его стены,
   Осталась лишь голая пустыня.
   Словно никогда эти люди не жили на свете.

   Дорога до Коптоса обернулась для Гори настоящим кошмаром. День за днем он часами просиживал под навесом на палубе, согнувшись в три погибели, думая только о том, когда же достигнет цели. Страх холодными пальцами сжимал ему горло. Его не оставляло чувство одиночества и собственной ненужности. Не покидала твердая уверенность в том, что, возможно, спасение и сама судьба всей их семьи зависят теперь от него одного. Отец сейчас совсем не тот, каким был – спокойным, трезвым и рассудительным правителем. Он выпустил из рук бразды правления, и надвигающийся хаос способен всех их ввергнуть в пучину гибели. Матушка заледенела в плену собственного несчастья. Шеритра, узнав всю правду о Табубе, думает прежде всего о своих интересах, стараясь отгородить Хармина от возможных нападок и обвинений. Но все еще можно поправить, изменить, если и не обратить события вспять, то вернуть на истинный, правильный путь, и совершить эти благие перемены выпало на долю ему, Гори. Правды не знает больше ни один человек. И ни один человек не способен действовать. Груз тяжелой, ужасающей ответственности, который он сам взвалил на свои плечи, теперь казался ему почти неподъемным.
   Гори не замечал залитых солнечным сиянием, красивейших видов, проплывавших за бортом, тогда как Антеф подолгу стоял на палубе, во все глаза рассматривая веяльщиков зерна, работавших на берегу в густых клубах пыли, или высокие стопки глиняных кирпичей, охраняемые мальчишками, которые с любопытством глазели на лодку, или ярко-зеленые пятна усадеб знатных горожан, в которых день и ночь на шадуфах трудились рабы, чтобы эти оазисы всегда оставались зелеными и цветущими. По мере их продвижения к югу небо над головой становилось более ярким, более синим, а вода в Ниле заметно поднималась. Далеко вверх по течению, у истоков реки, началось половодье. Вскоре река потечет быстрее, она станет катить свои отяжелевшие воды вперед и вперед, разливаясь на берега, поглощая и заливая поля, окружая храмы, превращая их в островки, смывая ил, грязь, обломанные засохшие ветви и погибших животных, чтобы отнести все это назад, в египетскую землю.
   Гори смутно ощущал, что наводнение, сметающее все на своем пути, назревает и в его в жизни, подкатывается волна страха и опасности, которая, вполне возможно, захлестнет его с головой. Его слова, обращенные к Табубе, были пустой бравадой. Он никогда не вникал в чародейское искусство отца и представления не имел, как можно защитить себя, свою жизнь, если где-то далеко, в темной и мрачной комнате некто, снедаемый злобой, произнесет колдовские заклинания и воткнет блестящие медные иглы в восковую куклу. Во дворце осталось множество его личных вещей, украсть которые не составит большого труда, – это и кольца, и одежда, даже склянка с сурьмой, которую он неоднократно держал в руках. В каждой вещи, какую он надевал на себя или часто брал в руки, осталась частичка его самого, и с помощью этой частички можно привести в действие страшное, смертельное заклинание.
   Его терзали приступы невыносимой тревоги, и то и дело Гори хотелось встать во весь рост и крикнуть капитану: «Вперед, быстрее!» Но матросы и так трудились изо всех сил, сражаясь с первыми признаками наступающего наводнения, и не могли вести лодку еще быстрее. В том, чтобы останавливаться по пути для молитв в храмах, не было никакого смысла: такие остановки отняли бы слишком много драгоценного времени, к тому же Гори не покидала мрачная уверенность в том, что боги оставили его семейство. В чем скрывалась причина их гнева, он понятия не имел. Знал он лишь одно: страстные слова молитв, что он нашептывал, сидя на палубе и вглядываясь, прищурив глаза, в бесконечный яркий свет южных берегов, рикошетом возвращались назад, терзали его душу, словно упругие мячики, отскакивая от не желающих слушать ушей бессмертных.
   Наконец настал тот день, когда лодка, неуклюже развернувшись, ткнулась носом в восточный берег, вытащили сходни, и вскоре Гори, чувствуя под ногами твердую землю, окидывал взором Коптос. А смотреть было особенно не на что.
   Здесь начинался и оканчивался путь многих пустынных караванов, вот почему на базарах и в лавчонках бурно кипела жизнь, тогда как дальше, за пустынной дорогой, ведущей к Восточному морю, сам небольшой городок лежал, погруженный в тихую дрему. Кое-где виднелись пальмовые рощи, вода к которым поступала по узким неглубоким каналам. От года к году здесь мало что менялось. «Так вот где у нее дом, – сказал себе Гори. – Возможно, я смотрю на него прямо сейчас, только не знаю об этом».
   – Антеф, – позвал он, – сходи на базар и узнай, где живет градоправитель. Потом пойди к нему и скажи, пусть пришлет за мной носилки.
   После чего он удалился в каюту и долго сидел, вслушиваясь в привычные и знакомые звуки – те, из которых складывается жизнь прибрежного города. Вскоре, однако, его слух уловил нечто новое – точнее, полное отсутствие всяких звуков. Казалось, Коптос заключил некий союз с пустыней и погрузился во всеобъемлющую, раскаленную солнцем тишину песков. Туда не долетает шум голосов и людской работы. Он не более чем тонкий писк, мгновенно затухающий, поглощенный бескрайним простором и вечным молчанием пустоты.
   Прошло некоторое время, и вернулся Антеф в сопровождении четверых носильщиков.
   – Градоправитель, узнав о твоем прибытии, впал в неописуемую панику! – воскликнул молодой человек. – Из-за тебя он весь дом перевернул вверх дном!
   Гори рассмеялся, и страх на короткое мгновение отступил. Он уселся в носилки, Антеф и двое стражников сопровождали его пешком, и вскоре вся небольшая процессия вошла в ворота, миновала маленькую сторожку и направилась через крошечный садик к дому градоправителя. Хозяин уже поджидал их, стоя в тени парадного входа. Это был высокий человек, от всей фигуры которого веяло спокойствием и уверенностью. Однако когда Гори сошел на землю и приветствовал его, то не мог не заметить, что на лбу у градоправителя залегла тревожная складка, а его почтительный поклон был чуть поспешен.