И вот впервые за много недель Гори рассмеялся искренним, безудержным смехом. Он не мог остановиться, и слезы стекали по щекам, оставляя в слое пыли мокрые дорожки. Он чувствовал, как постепенно черная тьма, густым облаком охватившая его сердце, начинает рассеиваться. Неферт-кай почла за благо принять оскорбленный вид.
   – Милая моя, – прохрипел он сквозь приступ смеха, – хотя бы кто-нибудь может точно сказать, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно? Уверяю тебя: едва я пойму, что готов вступить в брак, твое имя будет вторым в том списке, что я представлю на одобрение своему отцу.
   – Почему вторым?
   – Ну разумеется, после царственной зануды!
   С легким толчком носилки опустились на землю. Отодвинув занавеси, Неферт-кай высунула голову наружу.
   – Отличное место! – воскликнула она. – Молодчина, Симут! Выходи, царевич, и я забью тебе рот грязью за то, что ты не упал к моим ногам, охваченный мгновенным восхищением и восторгом.
   Они выбрались из носилок. Неподалеку, почти неслышная, неспешно катила свои воды река; на берегу среди чистого песка поднимались два сучковатых, покрытых наростами древесных ствола. Дороги не было видно, а приглушенные голоса да топот ослиных копыт раздавались где-то позади, за невысоким пригорком.
   Гори охватила бесшабашная беспечность. Одним движением он сорвал с себя юбку, небрежно бросил ее на землю рядом с носилками и побежал к воде, успев заметить, что Неферт-кай, следуя его примеру, быстро стягивает с себя платье. Она со звоном сбрасывала на землю свои украшения. И вот Гори уже погрузился в воды Нила, приятная прохлада омыла все его тело, нежно ласкала кожу, слизывала песок и грязь, нежно журча у самого рта. «Я что, сплю? – спрашивал себя Гори. – Может быть, радость жизни еще вернется ко мне?» В этот момент Неферт-кай бросилась в воду, и его качнуло резкой волной. Она плыла совсем рядом, отбрасывая назад мокрые волосы, а вода струилась по ее гладкой, отливающей атласным блеском смуглой коже. Вдруг она исчезла, и Гори почувствовал, как она под водой хватает его за колени. Быстро втянув в себя побольше воздуха, он сам погрузился в воду с головой и попытался ее схватить, а девушка между тем ныряла все глубже, увлекая его дальше и дальше от берега.
   Около часа они так плавали и резвились, а в ответ на их смех и возгласы доносились вольные шуточки тех, кто продолжал свой путь по прибрежной дороге. Потом они вылезли на берег, легли на горячий песок, укрывшись в скудной тени чахлых деревьев, и так лежали рядом, обнаженные, тяжело дыша и посмеиваясь.
   – А как ты думаешь, твоя благородная царственная супруга когда-нибудь наберется смелости, чтобы измазать тебя с ног до головы речным илом? – спросила его Неферт-кай, сощурив глаза от яркого солнечного света. Гори приподнялся на локтях, а она притворно поморщилась, словно из-за брызг, слетевших с его волос.
   – Конечно нет, – быстро ответил он. – Она вообще не станет выходить на солнце, опасаясь, как бы кожа у нее не почернела, словно у какой-нибудь крестьянки, а вода, в которую она соизволит опустить свое драгоценное тело, непременно будет идеально чистой и сдобренной изысканными благовониями.
   И он ее поцеловал, нежно прижимая рот к ее мягким подвижным губам. Она подняла руки, чтобы его обнять, и он ощутил трепет и напряжение ее юного тела. Но стоило ему ощутить во рту нежный кончик ее языка, и он понял – все бесполезно. На вкус, на ощупь она была не той, кого он жаждал. Ее лицо казалось чужим. Она была ниже ростом, у нее были юные, не такие большие груди, как у Табубы. «Это измена», – холодная, четкая мысль мгновенно его отрезвила. «Не будь смешным, – ответил другой голос. – Ты не связан с Табубой никакими клятвами и обещаниями, кроме разве что тех, которые сам себе выдумал». Гори попытался отдаться во власть чувств, еще крепче зажмурившись и впившись жгучим поцелуем в губы девушки, однако он не переставал думать, что совершает предательство по отношению к Табубе. Это чувство все росло и крепло. Наконец Гори сдался. Высвободившись из объятий Неферт-кай, он встал на ноги.
   – День клонится к вечеру, – коротко бросил он. – Мы должны возвращаться.
   Через секунду она тоже была на ногах. Вид у нее был смущенный и озадаченный. Девушка нерешительно коснулась его щеки.
   – Чем я обидела тебя, царевич? – робко спросила она. – Или ты не простил мне моих дерзких разговоров?
   Мучимый раскаянием, жалостью к ней, да и к себе тоже, он взял ее руку и поднес к губам.
   – Нет, – произнес он со страстью. – Неферт-кай, ты красивая, умная и веселая, и я всем сердцем надеюсь, что наступит день, когда твой отец обручит тебя с человеком, достойным столь редкой награды.
   Ее глаза потемнели.
   – Но это будешь не ты, царевич Гори.
   – Нет, это буду не я. Мне очень жаль.
   Она заставила себя слабо улыбнуться.
   – Мне тоже жаль. Есть другая женщина? – Он кивнул, а она вздохнула. – Я должна была сама догадаться. Наивно и глупо было думать, что самый красивый юноша во всем Египте еще не нашел себе сердечную привязанность. Что же, давай тогда щедрой рукой набросаем песка в мои носилки, чтобы рабам нынче вечером было чем заняться. – И она направилась вверх по склону холма, туда, где валялась их одежда. Гори неловко зашагал за ней следом, с грустью отметив, какая красивая у нее спина и как заманчиво сжимаются при ходьбе ягодицы.
   Они быстро оделись, разбудили дремавших неподалеку носильщиков, и Неферт-кай приказала везти их обратно во дворец. В тесноте зашторенной кабинки она яростно принялась стряхивать песок, прилипший к ногам, потом стала убирать волосы, при этом не переставая болтать о каких-то пустяках. Гори старался, как мог, отвечать ей в тон, но он не решался поднять на девушку взгляд.
   Неферт-кай высадила его у главного входа. Гори церемонно поблагодарил ее за прекрасно проведенное время, а потом двинулся прочь, ни разу не оглянувшись. Никогда прежде он не чувствовал такого глубокого презрения к себе. Теперь же ему казалось, что он воочию видит прутья клетки, окружившей его со всех сторон. Гори прекрасно понимал, что сам выстроил себе эту клетку, но не мог вспомнить, когда и как это произошло. И выхода для него не было.

ГЛАВА 16

   Будь милостив к ближним своим,
   Ибо таков долг тех, кому дарована благодать богов.

   Прошло четыре дня с тех пор, как семейство Хаэмуаса возвратилось из Фив. Царевич сидел у себя в кабинете, стараясь разобраться в грудах писем, скопившихся у него на столе в последнее время, когда доложили о приходе Птах-Сеанка. Предвкушая близкую возможность еще на некоторое время отложить очередную мелкую жалобу какого-нибудь чиновника средней руки, Хаэмуас с радостью отпустил младшего писца и, охваченный нетерпением, поднялся навстречу молодому человеку.
   Птах-Сеанк вошел в кабинет и поклонился. Его кожу покрывал темный, почти черный загар, на фоне потемневшего лица белки глаз отливали голубым. Губы у него обгорели и шелушились. Хаэмуасу показалось, будто вид у него усталый и измученный, и первое пришедшее ему в голову объяснение заключалось в том, что молодому человеку, видимо, нелегко далась дальняя дорога из чужих краев в компании одних стражников и прислуги, да еще с мертвым телом Пенбу. Хаэмуас обнял Птах-Сеанка.
   – Добро пожаловать домой! – воскликнул он, подводя своего старшего писца к столу и подавая ему чашу с пивом. – Полагаю, с мумификацией тела твоего отца все обстоит благополучно. Сем-жрецы и сам Верховный жрец Птаха ожидают, когда им представится возможность оказать ему последние почести.
   Птах-Сеанк быстро выпил пиво и осторожно поставил чашу на стол.
   – Благодарю тебя, царевич, – сказал он. – Тело моего отца покоится сейчас в Обители мертвых. Я собственными глазами осмотрел его и могу сказать, что мастера, мумифицировавшие тело, честно исполнили свою работу.
   «А это, должно быть, далось тебе нелегко», – с жалостью подумал Хаэмуас. Он жестом пригласил Птах-Сеанка сесть, но молодой человек продолжал стоять в нерешительности.
   – Что касается той работы, которую ты мне поручил, – робким голосом продолжил он, – могу сказать, что я все исполнил в точности и готов представить тебе плоды своих трудов. – С этими словами он протянул царевичу свиток. Хаэмуас нетерпеливо схватил папирус, потом бросил быстрый взгляд на писца, стоявшего, потупив глаза.
   – В чем дело? – спросил он, и в сердце у него шевельнулась тревога. – Ты принес мне плохие вести? – И он постучал свернутым папирусом по ноге. – Или ты устал с дороги и плохо себя чувствуешь?
   Птах-Сеанк наконец овладел собой. Вскинув голову, он встретил взгляд своего господина смелой и уверенной улыбкой.
   – Я просто устал с дороги, царевич, – сказал он. – Ничего более.
   А Хаэмуас уже разломил личную печать Птах-Сеанка, скреплявшую свиток.
   – Тогда тебе сегодня лучше как следует отдохнуть и выспаться дома. Я сообщу жрецам о том, что все готово для похорон Пенбу. Твоего отца следует похоронить через три дня. Ты не будешь возражать?
   Птах-Сеанк поклонился, выражая тем самым свое согласие. А Хаэмуас уже позабыл о его присутствии. Он хмурился, вчитываясь в содержание свитка. Затем постепенно лицо его стало проясняться, и к концу чтения он весь сиял от счастья.
   – Ты отлично выполнил свою работу, Птах-Сеанк, – сказал. – Ты просто молодец. Теперь можешь идти.
   Оставшись один, Хаэмуас бросился в кресло и закрыл глаза. Последнее препятствие, стоявшее на пути к этому желанному браку, было устранено, и его охватило огромное облегчение. Табуба говорила ему правду. Нельзя сказать, чтобы он не доверял ее словам, и все же в глубине души у него оставалась легкая тень сомнения – он не верил, что ее род настолько древний и благородный, как она утверждала. Но вот оно, подтверждение, ясно изложенное ровным, изысканным почерком Птах-Сеанка черными значками на светлом папирусе. Имение небольшое, но вполне благополучное. Не очень высокий, но вполне благородный титул. Небольшой, но удобный и пригодный для жизни дом, куда они могли бы уезжать время от времени вдвоем, скажем, зимой, когда Коптос из раскаленной добела печи превращался просто в жаркое место и когда царевич сам захочет увезти ее подальше от осуждающего взгляда Нубнофрет. Там его не будут донимать неотложные государственные дела, там никто не станет посягать на его время, и они вдвоем смогут наслаждаться друг другом посреди безбрежной пустыни южных краев. А как дивно будет смотреться там она, в своих родных местах, столь непохожих на шумный и суетливый Мемфис. Хаэмуас прекрасно помнил юг. Ничем не нарушаемая тишина и покой, дивные мгновения, наполненные восхитительным ощущением полного одиночества – его приносил пустынный ветер, вздымающий песок, такой горячий, что на нем невозможно стоять босыми ногами, о нем шепчут воды Нила, неспешно катящиеся в бесконечность мимо простых, лишенных разнообразия пейзажей, окрашенных лишь в два цвета – голубизну небес и желтый оттенок песка, мерцающего под солнечными лучами.
   – О, Табуба, – шептал он, – когда же ты придешь ко мне.
   Хаэмуас поднялся, ощущая легкость и пустоту. Он позвал писца. Царевич продиктовал ему короткую записку, адресованную Табубе, затем отправился на поиски Нубнофрет. Через три дня – похороны Пенбу. А на четвертый в этот дом может войти Табуба. Уже наступит месяц пахон, время сбора урожая, пора изобилия и богатства. «И тогда, – радостно думал Хаэмуас, – тогда начнется для меня новая жизнь».
 
   Его старого друга, человека, долгие годы бывшего Хаэмуасу ближайшим товарищем, советчиком и помощником, а нередко и строгим судьей, со всеми почестями похоронили в гробнице, столь старательно приготовленной им самим посреди пустынной Саккары. Стены этого последнего пристанища украшали яркие картины, изображающие самые важные события его жизни. Вот он сидит, выпрямив спину, склонив в усердии голову, и пишет под диктовку своего господина. Вот стоит в небольшой лодке, у его ног – Птах-Сеанк, еще совсем ребенок, с мягкими детскими кудряшками на голове, а Пенбу заносит копье, выбрав себе жертву из стаи болотных уток, навеки застывших в полете. Вот он совершает подношения своему покровителю, богу Тоту, держа в руках курильницу с благовониями, а бог, обернув к нему голову с клювом ибиса, взирает на него с благожелательным одобрением. При взгляде на эти росписи, а также на вещи, при жизни принадлежавшие Пенбу и принесенные теперь в его гробницу, Хаэмуас испытал умиротворение и радостное спокойствие. Этот человек прожил жизнь не напрасно. Он по праву гордился тем, что ему удалось совершить в этом мире. Он прожил отпущенные ему годы честно, и ему нечего бояться высшего суда, когда его сердце будет взвешено на весах истины. Конечно, он умер относительно молодым, он был ненамного старше Хаэмуаса, и обстоятельства его кончины оказались весьма плачевными, и все же Хаэмуас полагал, что душу Пенбу не терзали горькие сожаления, страдания и раскаяние.
   Уже прошли поминки, устроенные в тени бело-голубых полосатых навесов, отзвучала похоронная музыка, было выпито вино и сказаны все слова сожаления об утрате. Хаэмуас сидел и смотрел, как жрецы опечатывают гробницу, как слуги закидывают вход камнями и засыпают песком. Царевич уже отдал распоряжения о том, чтобы вход в гробницу охраняли от непрошеных гостей специально приставленные воины. В течение четырех месяцев будут они стоять здесь на страже. Хаэмуас вполне сознавал свою непоследовательность – ведь разве сам он не был разорителем чужих усыпальниц? Однако ему не хотелось глубоко над этим задумываться, и едва заметный ветерок, чуть расшевеливший знойный полуденный воздух, без труда рассеял эти неприятные мысли. «Да продлится твоя жизнь в вечности, мой старый друг, – мысленно обращался Хаэмуас к Пенбу. – Вряд ли захочется тебе в той жизни вновь прислуживать в моем доме. Ты принадлежишь к древней, ныне столь редкой породе людей, для которых превыше всего – забота о собственном доме и семье, а твоя преданность, надо полагать, намного превосходит преданность Птах-Сеанка». Царевич сидел не шевелясь до тех пор, пока перед входом в гробницу не выросла высокая груда песка, пока не отпустили последнего из слуг, трудившихся здесь не покладая рук. Тогда Хаэмуас поднялся, приказал подать носилки и отправился домой.
   На следующее утро все обитатели дома Хаэмуаса высыпали на берег, чтобы приветствовать Табубу в ее новом жилище. Мрачную картину являли собой Хаэмуас, Нубнофрет, Гори и Шеритра. Они стояли рядом, и это создавало некую иллюзию близости и единства, хотя Шеритра и взяла отца за руку, едва только на реке показалась украшенная цветными лентами лодка Сисенета. Гори, сияющий чистотой, изысканно загримированный и облаченный в торжественный наряд со множеством драгоценных украшений, с отсутствующим видом смотрел, как небольшое суденышко поворачивает к их причалу. Нубнофрет, исполненная царственного величия, но по-прежнему замкнутая в себе, резко кивнула, подавая знак жрецу, не спускавшему с нее внимательных глаз, и он в ту же секунду быстро спустился по ступеням причала и принялся распевать священные гимны, призванные очистить и благословить прибывших, тогда как служка – его помощник – поливал теплые камни молоком и бычьей кровью.
   Из каюты появилась Табуба. Она опиралась на руку сына. Хармин бросил быстрый взгляд на Шеритру, потом повернулся к Сисенету и что-то ему сказал, прежде чем передать руку матери тем, кто ждал на берегу.
   А ждали все. В центре стояла Нубнофрет, и именно перед ней, как того требовал обычай, Табуба распростерлась ниц. Нубнофрет – царевна, а также вершительница всех дел и событий под крышей этого дома. Хаэмуас, охваченный напряженным волнением и недобрым предчувствием, вглядывался в лицо жены. Он прекрасно понимал, что в этот важный день ее благородное воспитание возьмет свое. Пусть в ее дом ворвутся орды хеттских воинов, пусть ей самой останется жить не более нескольких минут, даже тогда Нубнофрет не оставит безупречных манер и не забудет о том, как полагается держать себя истинной царевне. При этой мысли он невольно улыбнулся. Шеритра отпустила руку отца. «Она тоже охвачена волнением, – заметил Хаэмуас, – ее невзрачное личико покрыла бледность».
   – Табуба, приветствую тебя на пороге этого дома от имени моего и твоего мужа, царевича Хаэмуаса, жреца Птаха, жреца Ра и повелителя твоей и моей жизни, – ясно и четко произнесла Нубнофрет. – Поднимись и поклонись ему.
   С легким изяществом, сводившим Хаэмуаса с ума с тех самых пор, как он впервые увидел ее, Табуба поднялась на ноги. Она повернулась, и солнечный свет заиграл на серебряной диадеме, украшавшей ее голову. Табуба вновь опустилась на горячий камень, на этот раз перед Хаэмуасом. Едва заметным движением она прижалась губами к его лодыжке, и Хаэмуаса словно обдало жаром. Он почувствовал, как лицо заливает краска, а Табуба уже стояла перед ним и смотрела на него своими глубокими, густо подведенными сурьмой глазами, блеск которых не могла затмить золотистая краска, покрывавшая ее веки.
   – Мы заключили с тобой брачный договор, Табуба, – начал Хаэмуас, всем сердцем надеясь, что при виде этих слегка приоткрытых, ярко накрашенных губ, при взгляде в ее огромные, исполненные тайны глаза он не забудет сказать положенные по обычаю слова. – Клянусь перед лицом Тота, Сета и Амона, покровителей этого дома, что я перед тобой честен до конца, подтверждением чего служит моя подпись в брачном договоре. Клянешься ли и ты в своей честности?
   – Благородный царевич, – громко и подчеркнуто торжественно начала Табуба, – перед лицом Тота и Озириса, покровителей дома, где я когда-то жила, клянусь, что не имею другого живого мужа, клянусь также, что сообщила тебе истинную правду относительно владений, бывших ранее моей нераздельной собственностью, и подтверждением благородства моих намерений служит подпись, поставленная мною под брачным договором. Клянусь тебе.
   За ее спиной Сисенет, уставший стоять неподвижно, незаметно переминался с ноги на ногу. А Хармин открыто улыбнулся, глядя на Шеритру. Казалось, что всех троих – Сисенета, Табубу и Хармина – обуяло какое-то безудержное веселье, словно в любой момент они могли разразиться хохотом.
   «Чему здесь удивляться, – думал Хаэмуас, протягивая руку Табубе, – они просто счастливы. И я счастлив. Мне тоже хочется смеяться. Мне хочется схватить и задушить ее в объятиях самым неподобающим образом». При этой мысли он улыбнулся, а Табуба ответила на его улыбку прохладным пожатием тонких пальцев.
   По обе стороны широкой дорожки, ведущей к дому, торжественно выстроились слуги. Вперед выступила Нубнофрет, вновь подав знак жрецу, что можно начинать песнопения. Служка шел впереди, и на разогретых солнцем камнях вскипали и шипели, убегая в траву, бело-розовые ручейки из молока и бычьей крови. Шествие возглавляла Нубнофрет, а слуги по обе стороны дорожки пали ниц, воздавая почести своей новой госпоже, что плавным шагом шла вперед, опираясь на руку царевича. Ее родня замыкала шествие.
   Неспешно продвигаясь по усадьбе, они миновали главный вход в дом, где дорожка уводила в сторону, туда, где с северной стороны раскинулся сад, огибая тем самым незаконченную стройку. Быстро повернув голову, Табуба одобрительно взглянула на возводимое строение, потом ее лицо вновь приняло торжественное и серьезное выражение.
   Когда они обошли дом, к шествию присоединился арфист Хаэмуаса. Он начал играть, и его приятный высокий голос сливался с заунывным пением струн и с гомоном множества птиц, как всегда, прилетевших к фонтану, чтобы напиться и поплескаться в воде.
   Позади господского дома обширную территорию занимали домики для слуг, кухни, хозяйственные постройки, склады и амбары. Чуть правее, в окружении зеленых зарослей, виднелся дом наложниц. Его обитательницы тоже приветствовали праздничное шествие, облачившись в нарядные одежды. Хаэмуас обратился к ним с короткими словами приветствия, напомнил, что Табуба стоит выше их по положению и, пока она живет в их доме, ей должно оказывать почтение. Он было собирался добавить, что ее слово для них – закон, но вовремя прикусил язык, поскольку наложницами, как и всем хозяйством, ведала Старшая жена, то есть Нубнофрет. Отступив чуть в сторону, он подал ей знак. Нубнофрет медленно подошла к Табубе, взяла ее за руку и ввела в дом. Остальные последовали за ними.
   – Теперь ты вступаешь в этот дом и попадаешь под защиту и покровительство его господина, – произнесла Нубнофрет. – И равно как ты ждешь от него доброты и снисходительности, так и он ждет от тебя верности и преданности – и телом, и душой. Согласна ли ты на это?
   – Согласна, – ответила Табуба.
   Раздался звон – это разбились горшки с молоком и кровью, которые жрец бросил оземь у самых ног Табубы, знаменуя тем самым, что положено начало счастливому и плодовитому браку. Все принялись хлопать в ладоши. Пройдя мимо Нубнофрет, Хаэмуас приблизился к Табубе и заключил ее в объятия.
   – Когда достроят твои личные покои, мы еще раз повторим этот восхитительный обряд, – сказал он с улыбкой, – но, боюсь, пока тебе придется довольствоваться вот этими двумя комнатками. Прошу тебя пожаловать в свой дом, дорогая сестра. – И он поцеловал ее под громкий приветственный шум голосов собравшихся, после чего все ушли, и Табуба осталась одна.
   – Уже прибыли нубийские танцовщицы, которых ты приказал нанять на весь вечер, – сказала мужу Нубнофрет, когда они шли к дому. – Представления не имею, что мне с ними делать, надо будет, наверное, поставить шатры в южной части сада. И вообще, мне необходимо еще переговорить с Ибом о том, где расставлять столы. – Она искоса бросила на Хаэмуаса отстраненный, холодный взгляд. «Ты совсем потерял голову, поддался обманчивому чувству, что вновь превратился в юношу, – казалось, говорили ее глаза, – а меня ждут важные неотложные дела».
   И она быстро ушла, подгоняя радостно-возбужденных слуг. Шеритра тронула отца за руку. Он повернулся к ней. Подошвы сандалий сделались липкими от молока и крови, а запах этой смеси, густой и сладковатый, тяжелой волной разливался в жарком воздухе.
   – Хармин только что сказал, что останется жить со своим дядей, – сказала Шеритра. – Я-то думала, он вместе с матерью переедет сюда, к нам. Может быть, у нас найдется для него уголок? Прошу тебя, отец!
   Хаэмуас всмотрелся в эти светлые, исполненные мольбы глаза, густо подведенные сурьмой. Волосы Шеритра разделила на прямой пробор, и блестящие пряди спадали ей на плечи. Голову дочери венчала диадема царевны, и на ее гладком лбу восседала мрачная и подозрительная богиня Мут – хищная птица, крепко вцепившаяся когтями в тонкий золотой обруч, а сзади трепетали золотые перья Амона. На Шеритре было сегодня расшитое золотом полупрозрачное одеяние из мягкой ткани, не скрывавшей крошечную грудь и мальчишескую талию. Хаэмуас вдруг подумал, что еще совсем недавно его дочь предпочла бы одежду из ткани настолько плотной, что такой наряд стал бы в знойный летний день тяжким испытанием, а сама она ходила бы ссутулившись, тем самым словно стремясь оградить себя от излишне любопытных взглядов. Хаэмуас не мог бы сказать наверняка, но ему показалось, что она накрасила соски, – под покровом легкой ткани просвечивали два маленьких темно-золотистых пятнышка. Внезапная тревога охватила его, и Хаэмуас взял дочь за подбородок.
   – Ты ведь сама понимаешь, Солнышко, что Хармину негде жить в этом доме, пока не будут завершены все строительные работы, – объяснил он, погладив дочь по лицу. – Но ждать осталось недолго. К тому же, мне кажется, Хармин будет рад остаться с дядей. Мы ведем слишком беспокойную жизнь. С недовольным видом она выскользнула из-под его руки.
   – Если он не останется жить здесь, я буду часто навещать его, – гневно воскликнула она. – А без нянюшек и прислуги ты меня не отпустишь, и придется нам чинно восседать посреди сада или большого приемного зала и вести светские беседы ни о чем. А мне вовсе не этого хочется.
   – Ну, не стоит преувеличивать, – мягко возразил Хаэмуас. – Хармин может хоть каждый день приезжать сюда, чтобы навестить мать, пока сам не решит окончательно перебраться в этот дом.
   – Но я хочу видеть его в любое время! – Шеритра почти перешла на крик. – Ты нашел свое счастье, отец, и я тоже хочу быть счастливой!
   – Знаешь, Шеритра, не могу сказать, что мне безоговорочно нравятся те перемены, что произошли с тобой в последнее время, – тихо произнес он. – Ты сделалась самолюбивой, своевольной и к тому же грубой. – Он думал, что при этих словах дочь смутится, зальется румянцем и опустит взгляд, но она по-прежнему сердито смотрела на отца, гордо вскинув свое изящно накрашенное, теперь в чем-то даже незнакомое личико.
   – Нам тоже не нравятся перемены, которые произошли с тобой, отец. О моем благополучии ты уже давно перестал заботиться, поэтому мне, наверное, не следует так удивляться, почему ты и теперь не проявляешь ко мне сочувствия и понимания. Я хочу обручиться с Хармином. Когда ты думаешь переговорить об этом с Сисенетом?