Вскоре появился отец. Он остановился прямо в дверях. До ее слуха донеслись его раздраженные восклицания при виде устроенного в комнате беспорядка, потом она увидела совсем близко от себя его голые ноги. Опустившись на одно колено, он принялся просматривать свитки, возможно пересчитывая их, чтобы удостовериться, что все на месте.
   Теперь Шеритре было хорошо видно его лицо, напряженное и суровое. Она старалась не смотреть на него, суеверно полагая, что стоит лишь ему поднять взгляд, как он встретится с ней глазами и тогда ее тайное убежище будет раскрыто. И все же от ее взгляда не ускользнуло, как он сунул в шкатулку еще один свернутый папирус. Это был Свиток Тота. При дневном свете кровавое пятно на папирусе отливало ржавчиной. Хаэмуас захлопнул крышку, но не убрал шкатулку с пола. Опустившись теперь на оба колена, он принялся осматривать и другие ларцы.
   Теперь выражение его лица изменилось. Суровая напряженность пропала, однако взгляд его сделался более сосредоточенным, более решительным. Хаэмуас что-то шептал вполголоса, и до слуха Шеритры долетали лишь разрозненные, бессвязные, лишенные смысла слова. Именно такое выражение, как она помнила, возникало на лице Хармина, когда он преследовал дичь в пустыне. Хаэмуас, по-прежнему не поднимаясь с колен, сжимал и разжимал кулаки. Спустя некоторое время он, казалось, принял некое окончательное решение. Чуть склонившись вперед, он поднял крышку ларца, за которым пряталась Шеритра. Она буквально кожей чувствовала, как он перебирает содержимое, совсем близко слышала его обрывочные фразы, словно Хаэмуас беседовал сам с собой. Смысл его слов тем не менее до нее не доходил. Крышка со стуком захлопнулась, и девушка вздрогнула в своем укрытии.
   Потом отец вышел из кабинета, но она успела рассмотреть, что в правой руке он сжимает небольшой вырезанный из камня сосуд. Шеритра не стала тратить время на раздумья. Быстро вскочив на ноги, она стремглав бросилась вслед за отцом. В первой комнате ей пришлось ненадолго задержаться, пока Хаэмуас о чем-то говорил со стражником, и она постояла еще некоторое время, чтобы отец удалился от кабинета и не услышал бы голосов, вздумай стражник обратиться к ней с вопросом. После чего она вышла в коридор, кивнула изумленному стражнику и направилась вслед за Хаэмуасом, звук шагов которого раздавался теперь далеко впереди. Сам он уже скрылся из виду.
   Она не могла объяснить свое неуемное желание во что бы то ни стало следовать по пятам за отцом. Этот каменный сосуд вселял в ее душу пока непонятные опасения, которые еще не успели оформиться в какую-нибудь связную, законченную мысль.
   Она с осторожностью заглянула за угол, понимая, что находится сейчас совсем рядом с покоями Гори. Отец стоял посреди коридора, он был неподвижен, но весь его вид свидетельствовал о сильнейшем напряжении. Шеритра, охваченная недоумением, не отрываясь смотрела на него. В поведении отца, во всем его облике сквозила какая-то неуверенность, словно бы он никак не мог принять окончательного решения, и девушка заметила, что на лице у него выступили крупные капли пота. То и дело он отирал лоб подолом юбки. И не прекращая бормотал что-то вполголоса. Шеритра ждала.
   Прошло некоторое время, и до ее слуха донеслись чьи-то шаги, они приближались с другой стороны коридора. Шеритра видела, как отец медленно двинулся с места. Появился Антеф, в руках он держал поднос, на котором от тарелки с едой поднимался пар. Завидев Хаэмуаса, он в нерешительности остановился. Хаэмуас медленно приблизился к юноше.
   – Что это? – резко спросил он.
   – Это каша для царевича, – неуверенно произнес в ответ Антеф. – Я все время готовлю для него такую кашу, с тех пор как он заболел. Он ничего не ел со вчерашнего утра, царевич.
   – Дай мне тарелку, – сказал Хаэмуас, а Шеритра, не пропустившая из сказанного ни единого звука, закрыла глаза и стояла, опершись о стену. «Конечно нет! – думала она, охваченная ужасом. – Отец не способен опуститься до подобной гнусности!» – Мне надо поговорить с ним, Антеф, а заодно я и отнесу ему еду, – продолжал тем временем Хаэмуас. – А ты иди. – Чуть поколебавшись, молодой человек передал поднос царевичу. По-прежнему нерешительно и как бы нехотя он наконец развернулся и пошел прочь.
   Когда он скрылся из виду, Хаэмуас поставил поднос на пол, посмотрел направо и налево и отвернул крышку флакона. Шеритра видела, как из этого сосуда в тарелку с жидкой кашей посыпались какие-то крупинки черного цвета. «Он хочет сделать так, чтобы Гори наверняка умер, и умер немедленно, – думала она, парализованная ужасом. – Он ничего не оставляет на волю случая, а если вдруг кто-нибудь станет настаивать на расследовании этой смерти, к примеру дед, он всегда сможет свалить всю вину на Антефа – ведь именно Антеф в последний раз принес Гори еду».
   Дрожащим пальцем Хаэмуас перемешивал кашу в тарелке, его лицо обратилось в непроницаемую каменную маску, и в этот миг Шеритра окончательно поняла, что он утратил рассудок. «Сделай же что-нибудь! – раздался у нее в голове бешеный вопль. – Это надо прекратить!» Отступив от стены на один-единственный шаг, она чуть не упала, а потом бросилась бежать по коридору прямо к отцу. Со всего размаху врезавшись в Хаэмуаса, она схватилась за его плечо, словно бы для того, чтобы удержать равновесие, поднос в его руках качнулся, тарелка соскользнула, и вся каша разлилась на пол.
   – Шеритра! – закричал он и схватился за ногу, куда попали горячие брызги похлебки. – Что с тобой такое? – Он пронзил ее взглядом, и Шеритра могла поклясться, что прочла в его глазах ярость зверя, способного на убийство.
   – Отец, умоляю, прости меня, – проговорила она, едва переводя дух. – Мне хотелось повидать Гори. Я торопилась, потому что Бакмут дожидается меня, чтобы идти в купальню… Я и не знала, что…
   – Не имеет значения, – пробормотал он. – Я и сам хотел поговорить с ним, но этот разговор можно и отложить. Скажи на кухне, пусть ему сварят еще каши.
   Он не стал дожидаться ответа. Он двинулся прочь по коридору, он шел неверным шагом, пошатываясь, словно пьяный, и Шеритра вздохнула с облегчением. Пока Гори в относительной безопасности, но у нее не было и тени сомнения в том, что отец скоро предпримет новую попытку умертвить его. Если только Гори не умрет прежде и без его помощи. При этой мысли в горле у Шеритры заклокотал истерический хохот. «Бедный Гори! Если с тобой не сумеет расправиться Табуба, это сделает за нее отец». Вдруг она почувствовала, как на глаза наворачиваются горячие слезы. Издав сдавленный крик, она бросилась следом за отцом, мимо неглубокой ниши, в которой открывалась дверь в покои Гори, охраняемая часовым, а потом в широкий главный коридор, ведущий по всему дому. Отца нигде не было видно, но в дальнем конце коридора она разглядела фигуру Антефа, который выходил в сад.
   – Антеф! – позвала она, и он остановился, поджидая, когда она подбежит к нему. Она тяжело дышала. – Антеф, – повторила Шеритра. В груди у нее давило от быстрого бега. – Я хотела больше не обращаться к тебе за помощью, но у меня нет другого выхода. Нам необходимо увезти Гори из этого дома и, если возможно, сделать так, чтобы он уехал в Дельту. Прости меня за эту просьбу, – добавила она, заметив, какое выражение появилось у него на лице, – но мне просто не к кому больше обратиться. Ты мне поможешь?
   – Не представляю себе, как можно вывезти его отсюда, – произнес он с сомнением. – Царевич содержится под строжайшим надзором, и, честно говоря, царевна, если я ослушаюсь твоего батюшки, это может стоить мне жизни.
   – Я тоже не представляю, как именно нам его спасти, – призналась Шеритра, – но мы обязаны предпринять такую попытку. Приходи в мои покои через час, тогда я уже умоюсь и оденусь, и мы попробуем что-нибудь придумать.
   Он поклонился, и они расстались.
   Шеритра вернулась к себе. Пока она не переступила порог своей комнаты и Бакмут не бросилась ей навстречу, девушка даже не осознавала, что доведена почти до предела. Однако стоило ей возвратиться в привычную тишину собственной спальни, где ее встретил знакомый аромат благовоний, где ее окружали такие родные, любимые вещи, самообладание оставило ее. Ее била крупная дрожь так, что Шеритра практически не могла сдвинуться с места, и служанке пришлось самой усаживать ее в кресло.
   – Дай мне вина, – пробормотала Шеритра сквозь стиснутые зубы.
   Бакмут принесла ей кувшин и чашу, сама налила вина, вложила чашу ей в руку и сомкнула пальцы. Шеритра быстро осушила первую чашу до дна, попросила служанку налить еще и так сидела, медленно потягивая вино. Дрожь мало-помалу унималась. «Если у меня не будет другого выхода, – думала она, – я смогу убить часового у покоев Гори. И Табубу я тоже убью. Я убью всех и каждого, если только это поможет спасти Гори».
   – Мне надо умыться, – скомандовала она, – и поскорее. Сегодня мне предстоит еще много дел.

ГЛАВА 21

   Не слышны твои стенания тому, кто обрел покой,
   И тому, кто лежит в гробнице,
   Не понять твоих слез.

   Стражники уложили Гори на постель и ушли, а он мгновенно погрузился в тяжелый, навеянный дурманом сон, в котором ему являлась Табуба. Облаченная в ослепительно белые одежды, она сидела в саду в густой тени сикоморы, обнажив одну свою восхитительную грудь. К сморщенному соску грубо слепленным, лишенным губ ртом приникла маленькая восковая кукла, из головы и живота которой торчали медные иголки. Кукла сосала, мерно и ритмично раскачиваясь взад и вперед. «Осталось немного, Гори, дорогой, – нежно ворковала Табуба, – смотри, он почти наелся».
   Гори проснулся, его горло сдавил беззвучный, не способный вырваться наружу крик. Охваченный мгновенной паникой, он тотчас ощутил уже знакомую пульсирующую боль в голове и в животе. Он принялся неистово шарить руками по постели, пока постепенно разум не вернулся к нему. Потом он долго лежал неподвижно, стараясь притерпеться к боли, сродниться с ней.
   А за стенами его покоев жизнь большого господского дома шла своим чередом. До его слуха доносились звуки шагов, вздохи стражников, что переминались с ноги на ногу прямо за его дверью, откуда-то со стороны сада слышались обрывки музыки, носом он чуял запах пшеничной похлебки. С трудом повернув голову, Гори понял, что, пока он спал, кто-то заходил в комнату и принес ему поесть. На прикроватном столике его поджидала уже остывшая миска с похлебкой, а также тарелка с ломтиками дыни, вымоченными в меду. Рядом лежал ножик для фруктов, его острие ярко блестело в солнечном свете, проникавшем в комнату сквозь высокое окно под самым потолком.
   Гори тупо уставился на нож. В голове у него медленно кружились сцены и события минувшей ночи, их призрачный хоровод напоминал скорее дурной сон, но Гори точно знал, что все это – правда. «Отец без колебаний отмел все мои доводы, все то, что я так стремился ему сообщить, – устало размышлял Гори. – Шеритра преданно поддерживает меня, но и она боится и не хочет взглянуть правде в глаза. Она слишком поглощена Хармином, чтобы допустить мысль о том, будто он… будто Табуба… И что мне осталось? Меня не спасет никакое заклинание, а куклу найти нам никак не удается. Я думаю, Шеритра права. Кукла спрятана в доме на восточном берегу. Если бы только мне хватило сил туда добраться…» Нож для фруктов по-прежнему лежал совсем рядом, невинно поблескивая в солнечных лучах. С его острия стекали в тарелку капли меда.
   Созерцая блеск металла, Гори вновь погрузился в полудрему. Он не понял, закрылись ли у него глаза, потому что, когда он опять пришел в себя, взгляд его по-прежнему был устремлен на маленький фруктовый ножик. Боль только усилилась. Ему казалось, что какая-то дикая кошка острыми зубами вгрызается в его внутренности. Никто к нему не приходил. «Никому я не нужен, никто не зайдет, чтобы посмотреть, как тут я, – думал он в приступе жалости к самому себе. – Ни одного слуги, кто мог бы искупать и успокоить меня, ни одного лекаря, кто приготовил бы для меня благословенный напиток забвения. Все меня оставили».
   По щекам его катились слезы слабости и одиночества. Гори, поддавшись настроению, тихо лежал, подтянув колени к груди, а эта страшная хищная тварь все так же вгрызалась в него изнутри, когтями терзала мозг. Но спустя некоторое время он, заставив себя приподняться на постели, потянулся к фляге с маковой настойкой, которую сам же бросил на столик перед тем, как тяжелым камнем рухнуть в омут беспамятства. Встряхнув флягу, Гори сделал большой глоток. Питья оставалось на дне. Внезапно он ощутил явный прилив сил и просветление в голове, отчего его охватила новая волна панического страха. Отец Гори – лекарь, и юноше было прекрасно известно, что часто у смертельно больного человека вдруг наступает резкое, но очень краткое улучшение, к нему возвращаются силы и ясность рассудка, но все это – всего лишь на миг. Потом быстро наступает конец. Так свеча, перед тем как навсегда погаснуть, вспыхивает в последний раз. «Этим моментом надо воспользоваться, – решил Гори. – Долго он не продлится».
   Мучительная агония отступила, теперь его тело терзала тупая, глухая боль, а острый нож все так же спокойно лежал на маленьком столике. «В доме на восточном берегу, – неспешно размышлял Гори. – Я не хочу умирать без борьбы. Сколько стражников несут караул у моих покоев? Вряд ли больше одного. И вряд ли этот один все время начеку, ведь он приставлен охранять смертельно больного человека. – Рука его потянулась к ножу, он сомкнул пальцы на рукояти. – Нынче вечером», – сказал он себе, после чего опять заснул, не выпуская из рук ножа.
   Кода он проснулся, было темно. Бесшумный, бестелесный и невидимый слуга успел за это время поставить на столик ночную лампу, но не потрудился унести несведённый завтрак. «На месте отца я устроил бы этому слуге взбучку», – подумал Гори с мрачной усмешкой. Пальцы его, пока он спал, просто приросли к ножу, рука запуталась в простынях. Выпутавшись, он разжал руку и стал осматривать себя. Чувствовал он себя гораздо лучше. Гори прекрасно понимал, что это улучшение не более чем затишье перед последней опустошительной бурей, однако он предпочел долго об этом не задумываться.
   Со всеми возможными предосторожностями он сел на постели, нащупал ногами пол и аккуратно встал. Комната чуть поплыла перед глазами, но это быстро прошло. Тут он заметил, что стоит совершенно голый, но его грязная одежда, которую, видимо, с него сняли стражники, валяется здесь же в кресле. Медленно и осторожно, все еще опасаясь выпрямиться во весь рост из страха, что в ту же секунду его пронзит невыносимая боль, Гори проковылял к креслу и оделся. Из-за двери до его слуха не доносилось ни единого звука. Осторожно ступая, он неслышно приблизился к двери, крепко сжимая в пальцах нож, и приложил ухо к теплой поверхности из кедровой древесины. Ему удалось лишь расслышать, как стражник по ту сторону медленно ходит взад и вперед. Гори слегка приоткрыл дверь.
   Стражник стоял справа от него, с расслабленным и скучающим видом опираясь о стену. Его фигура находилась в тени. Ближайший факел горел на некотором отдалении в глубине коридора, прикрепленный к стене. Гори набрал полную грудь воздуха. Он хорошо сознавал, как мало осталось у него сил. Если задуманное не удастся с первого раза, второй возможности уже не представится. Бесшумно ступив в коридор, он, изо всех сил сжимая нож, бросился к своей цели. Схватив стражника за руку, он быстро всадил нож ему в горло. Воин захрипел, схватился рукой за грудь и сполз на пол. В неясном свете факела Гори видел, что в его широко раскрытых глазах застыл ужас. У него не хватило сил, чтобы втащить мертвое тело в комнату, но теперь это не имело значения. Через несколько минут его самого уже не будет в доме. Чтобы убить воина, который лежал сейчас у его ног, истекая кровью, Гори израсходовал невероятное количество сил и энергии. Ему пришлось некоторое время неподвижно стоять, упираясь рукой в стену, пока безлюдный коридор не перестал кружиться у него перед глазами. Боль, возобновившаяся с новой силой, распирала ему живот и словно бы посылала вниз, в ноги, огненные столбы пламени. Стараясь дышать ровнее, Гори склонился над мертвым телом, уперся ногой ему в плечо и высвободил свое оружие. Он вытер об одежды стражника кровь. После чего направился в сторону сада.
   Все входы в дом охранялись, Гори это отлично знал, и конечно же, там, где открывался выход в непроглядную ночь, маячила еще одна высокая фигура часового. Гори не хотел больше никого убивать. Воины ни в чем не повинны, они просто честно исполняют свой долг. Однако в накатившей волне холодного отчаяния он ясно осознал, что ему придется по крайней мере как-то подобраться к стражнику и обезвредить его. Иного пути нет.
   Он крался вперед, держа нож наперевес. Стражник переступил с ноги на ногу, и рукоять его меча глухо стукнула о пряжку на поясе. Гори резко выбросил вперед руку, целясь в подколенные связки. Он ясно почувствовал их под острием ножа, а стражник, издав глухой стон, рухнул на пол. Он кричал, извиваясь от боли. Поблизости стоял высокий кувшин с питьевой водой, выставленный сюда, чтобы вода охлаждалась на сквозном ветерке, задувающем с обоих открытых концов коридора. Крякнув от натуги, Гори перевернул кувшин. Вода плеснула ему на ноги, потоком закружилась вокруг упавшего стражника и, смешавшись с его кровью, хлынула в сад, на траву. Подхватив кувшин, Гори со всей силы ударил им стражника по голове. Крик и стоны мгновенно стихли. Покрытый испариной, весь дрожа, Гори, миновав бездвижное тело, вышел наконец в сад.
   Стояла тихая ясная ночь, в небе, усыпанном яркими звездами, светила полная луна, но у Гори не было времени восхищаться этой красотой. Он направился к причалу, пошатываясь и запинаясь на ходу. Все же ему удалось преодолеть это расстояние довольно быстро. Он по запаху понял, что река поднялась. Под легким покровом нежных ароматов цветущих растений и влажной травы явственно различался густой, тяжелый, сыроватый запах реки. Гори шел по траве, минуя дорожку, с осторожностью пробираясь вперед, весь обратившись в слух, готовый в любую минуту столкнуться с какими-нибудь караульными. Но в тот раз удача сопутствовала ему. Все стражники, видимо, несли караул вокруг главного дома.
   От реки поднималась ночная свежесть, во влажном воздухе мерцало и приплясывало пламя факела, освещавшего спуск к воде. Он пошел прямо на этот свет, слишком измученный, чтобы предпринять обходной путь, скрываясь в темноте. Гори не знал, как он сумеет поладить со стражником, охраняющим лодки. Он осторожно спустился по ступеням, едва не теряя равновесия от боли, что опять стучала молотом у него в голове, и увидел караульного. Он сидел у самой воды, прислонившись к камню, и спал крепким сном. «Вот еще один слуга, которому на пользу пошла бы хорошая взбучка», – подумал Гори и чуть не рассмеялся в голос. Так, а где же ялик? Он заметил лодку чуть в стороне, справа. Привязанная к шесту, она слегка колыхалась на волне.
   Стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы ступени не ходили ходуном под его ногами и не разбудили бы тем самым стражника, Гори выдернул воткнутый в речное дно шест для управления лодкой. В самой лодке весел не оказалось, но это и не важно. Он понимал, что сил грести у него все равно не хватит. Теперь ему придется полностью положиться на волю течения реки, которое с каждым днем, по мере нарастания половодья, набирало силу. Ему предстоит проплыть на север совсем немного. Отвязав лодку, он свалился внутрь, на дно.
   Сжимая в руках шест, он оттолкнулся о берега, и маленькое суденышко, качнувшись, устремилось к середине реки. Когда лодка достигнет основного течения, ему больше ничего не придется делать, просто сидеть и ждать, когда река принесет его к цели. Голова кружилась, и внезапно Гори стало страшно при мысли о том, что он может потерять сознание. Нож он все еще сжимал в руке. Пояса, за который можно было бы заткнуть оружие, на нем не было, одна лишь юбка болталась на бедрах, поэтому Гори просто положил нож на дно лодки и прижал его сверху ступней. Обеими руками он еще раз оттолкнулся шестом, лодка сначала заупрямилась, но через секунду Гори почувствовал, как ее легко подхватил и понес основной поток. Он издал тяжелый вздох облегчения.
   Когда Гори вновь пришел в себя, он увидел, что лодка плывет в разорванном луче лунного света, слева от него темнеют городские стены, а справа за скудную прибрежную почву цепляются тонкие хилые ветви акаций. Значит, он все-таки потерял сознание. Тихо постанывая, он хотел похлопать себя по щекам, но пальцы лишь слабо коснулись кожи. Прилив сил, благодаря которому он сумел забраться так далеко от дома, теперь быстро покидал его, и Гори стало страшно, что он может умереть прямо здесь и его тело, скрюченное на дне лодки, будет долго носиться по волнам, пока наконец его не прибьет к берегу где-нибудь в Дельте. «И тогда будет слишком поздно бальзамировать его, – в ужасе подумал он. – Оно уже успеет сгнить. О, Амон, царь всех богов, сделай так, чтобы мне удалось благополучно добраться до ее дома!»
   Лодка медленно покачивалась на волнах, и вскоре Гори уже мог различить темные очертания знакомых прибрежных зарослей, разраставшихся по мере того, как они уходили вглубь берега, превращаясь в густую пальмовую рощу, в самом сердце которой скрывалось жилище Табубы. Гори принялся усердно работать шестом, неловко отталкивая лодку от середины реки и направляя ее к берегу. В первую минуту ему было тяжело, и он стал бояться, что течение в конце концов пересилит его жалкие потуги, но потом наконец лодка поддалась, и вскоре раздался глухой удар – это борт ялика ударился в старые, стертые каменные ступени. Нащупав в темноте на дне лодки нож, Гори с трудом выбрался на берег. Ялик в то же мгновение отклонился в сторону, и его начало сносить течением, но Гори это было безразлично.
   Ему казалось, что прошло очень много времени. Опустившись на четвереньки, он выбрался на дорожку и некоторое время лежал ничком, прижимаясь щекой к твердому утоптанному песку. «Как мне хочется спать, – думал он. – Хочется зарыться в эту землю и никогда больше не выходить наружу». Сознание и в самом деле оставило его на некоторое время, потому что, когда он вновь открыл глаза, луна уже начала бледнеть.
   С глухим стоном он поднялся на ноги и, шатаясь, двинулся вперед. Под пальмами царила непроглядная тьма. Словно огромные черные колонны, деревья обступали его со всех сторон, глухой неприступной стеной стояли справа и слева, погруженные в свою неведомую и неразгаданную тайну. Гори изо всех сил старался не дать этим зловещим теням разлучить его с реальностью, однако на последнем повороте, когда его взору уже открылся дом, ему стало казаться, что он вновь очутился в Коптосе, что видит перед собой погруженные в гробовую тишину древние развалины, среди которых царит мрачный покой. Сжав в кулак остатки воли, Гори все же заставил себя отвлечься от мыслей о прошлом и возвратиться в настоящее. Чувство безнадежного одиночества и смертной тоски тем не менее не покидало его. Царившая здесь тишина была полна мрачных и недобрых сил, и пока Гори с трудом пробирался вперед, осторожно ступая по скудной иссохшей траве, он мог поклясться, что за его действиями пристально наблюдают чьи-то нездешние, неподвластные земной реальности взоры. «Мне больше нечего терять, – внушал себе Гори. – Не может быть худшего зла, чем то, что мне уже причинили, как не может быть и более мучительной боли, чем та, что съедает теперь мое тело. Я войду в дом через главный вход, я хочу сразу оказаться в этом огромном, пустом и холодном зале. Я не стану смотреть на здешних безмолвных слуг, если кто-то из них встретится мне на пути, потому что и они не заметят меня. В темные часы ночи, когда господа не нуждаются в их услугах, ушебти возвращаются в свой сумеречный мир полужизни-полусмерти, где бесцельно блуждают, слепые, глухие и бесчувственные, словно дерево…» Гори передернул плечами, отчего по всему телу новой обжигающей волной разлилась боль, и ступил из прохладного сумрака ночи в плотную и густую тьму, царящую в доме.
   В дальнем углу зала он увидел слугу, стоявшего у стены, ровно соединив ступни, прижав руки к бокам и закрыв глаза. Гори приблизился, бросил на него один-единственный быстрый взгляд и спокойно прошел мимо. Слуга не шелохнулся. Впереди, словно выход в ничто, темной дырой зиял коридор. Чуть замешкавшись, Гори вытер о подол потную ладонь, крепче сжал нож и ступил в эту мрачную тьму.
   Тьма стояла кромешная. Гори знал, что бывшая комната Табубы расположена с левой стороны от выхода, ведущего в сад. Туда он и направился, опираясь одним плечом о стену. В противоположной части дома спят сейчас Сисенет и Хармин. «Или что там делают по ночам живые трупы, – подумал Гори, не в силах удержаться от очередного приступа мрачного веселья, в котором сам он различал явные признаки истерики. – Не надо им мешать». Плечом он почувствовал, что натолкнулся на косяк, и протянул руку, ощупывая стену. Да, вот она, дверь. Она легко поддалась и беззвучно открылась. Пахнуло лишь легчайшее дуновение воздуха. Гори вошел в комнату.