– Хаэмуас, ты меня пугаешь. – Голос Нубнофрет донесся до него словно издалека. – Прошу тебя, пусти.
   Он пришел в себя и сквозь зубы пробормотал какие-то слова извинения. Затем отпустил ее руку. Нубнофрет потерла больное место.
   – Каса! – громко позвала она. – Уложи царевича в постель. Посмотри на него!
   В комнату вбежал Каса и, бросив быстрый взгляд на Нубнофрет, помог Хаэмуасу подняться с кресла и лечь на ложе.
   – Только не надо жреца, – тихо произнес Хаэмуас. Он лежал в постели, дрожа по-прежнему и подтянув колени к подбородку. – Прости меня, Нубнофрет. Ложись спать и не тревожься. Мне просто надо как следует выспаться. Я потерял сегодня один важный свиток, только и всего.
   При этих словах Нубнофрет вздохнула с облегчением.
   – В таком случае мне все ясно, – произнесла она с упреком. – Другие испытывают такие страдания, если только потеряют любимое дитя, ты же, дорогой брат, можешь обливаться слезами и дрожать над жалким клочком папируса.
   – Я знаю, – ответил он, сжимая зубы и стараясь унять дрожь. – Я глупец. Спокойной ночи, Нубнофрет.
   – Спокойной ночи, царевич. – И она выплыла из комнаты, не произнеся больше ни слова.
   – Царевич, чем еще я могу тебе помочь? – обратился к нему Каса.
   Хаэмуас приподнял голову с подушки и пристально посмотрел в полное тревоги лицо своего слуги. Такое напряжение оказалось ему не по силам. На него навалилась невыносимая тяжесть, и веки сами собой, без его воли, опустились.
   – Ничего не нужно, – выговорил он шепотом. – Не буди меня рано, Каса.
   Слуга поклонился и тихонько вышел. Хаэмуас наконец-то остался один, во всяком случае, он очень на это надеялся. Объяви сейчас Птах о конце света, Хаэмуас не смог бы заставить себя открыть глаза. Все звуки доносились до него издалека, будто с другого конца города, из другого мира. Он мгновенно погрузился в забытье. Так человек, теряющий опору под ногами, быстро сползает по краю темной бездны. Хаэмуасу снился сон.
   Стоял полдень, жаркий летний полдень, безжалостная жара обжигала дыхание. От яркого света он почти ослеп. Понуро опустив голову, Хаэмуас шел по дороге, покрытой белой пылью, которая тоже дышала на него отраженным жаром жестокого солнца. Немного впереди шла какая-то женщина. Хаэмуас видел только ее голые лодыжки, чуть припорошенные мельчайшим белым песком – облачка его поднимались при ходьбе, – да ритмично открывались загорелые икры женщины, когда во время движения отлетало в сторону ее алое одеяние.
   Некоторое время он, не обращая внимания на бесконечную усталость, на пот, ручьем стекавший ему на глаза, с удовольствием наблюдал за ее ритмичными движениями, смотрел, как поочередно напрягаются и расслабляются мышцы, как пальцы ног сгибаются, распрямляются и вновь погружаются в мягкий песок, рассеивая вокруг тусклые облачка. Вскоре, однако, ему захотелось посмотреть этой женщине в лицо. Хаэмуас попытался поднять голову, но ему это не удалось. Он приложил огромное усилие, напряг шею, стараясь заставить ее распрямиться, а голову – подняться. Но взгляд его все равно оставался прикован к дороге, монотонно скользившей вперед под легкой поступью незнакомой женщины.
   Хаэмуасу хотелось, чтобы женщина остановилась. Он уже задыхался от жары, да и усталость одолевала все сильнее. Он позвал ее, но слова слетели с губ беззвучным дуновением раскаленного воздуха. «Стой! – в отчаянии молил он мысленно. – Прошу тебя, остановись!» Но женщина по-прежнему продолжала свой путь. Хаэмуасом овладела некая гипнотическая завороженность. Ему смутно казалось, что по краям дороги должна расти зеленая трава, там стоят деревья, отбрасывающие живительную тень, за которую он отдал бы сейчас все на свете, но его попытка свернуть с пути не принесла успеха – он по-прежнему все шагал и шагал вперед, как зачарованный следуя за уверенной поступью женщины, не замечавшей его.
   Наконец, с первым неясным светом зари и ранним щебетанием птиц, Хаэмуас проснулся. В комнате царил полумрак. Было тихо. Ночная лампа давно погасла, и он чувствовал слабый запах прогоревшего фитиля, смешивающийся с испарениями своего тела. Он все еще дрожал, не в силах освободиться от кошмара. Простыни были влажными от пота. «Такие сны снятся в лихорадку, – размышлял Хаэмуас, пытаясь приподняться на постели. – В этом все дело». Он посмотрел на ночной столик, на свою кровать, ощупал руками лицо – словно еще раз желая убедиться, что теперь его окружает обычная реальность, жизнь, строящаяся по законам разума и материи. Вдруг он ощутил сильнейшее возбуждение, его охватило чувственное желание такой силы, какого он не помнил уже многие годы.
   Хаэмуас некоторое время лежал неподвижно, стараясь восстановить дыхание, успокоить разум. Потом он тихо позвал Касу и приказал приготовить утреннюю ванну и подать завтрак. Дворец уже начинал постепенно просыпаться, но сюда доносились лишь отдаленные звуки. В покоях Хаэмуаса всегда было тише, чем в других частях Пи-Рамзеса.
   Каса завязывал сандалии на ногах Хаэмуаса, когда появился Рамоз. Сердце у Хаэмуаса затрепетало, и он приказал глашатаю говорить. Но Рамозу нечего было сказать своему господину.
   – Помощники сообщают, царевич, что никто из тех, кого они опросили, не видел свитка и ничего о нем не слышал, – признался он. – Все же мы продолжаем поиски и всем сообщаем об обещанной тобой награде. Мне очень жаль.
   Ты не виноват, Рамоз. – Хаэмуас встал и сделал знак рукой – глашатай может идти. Он послал за Амеком. Дожидаясь, пока придет телохранитель, Хаэмуас не мог удержаться от того, чтобы еще раз обыскать и свою опочивальню, и приемную, и зал, ведущий в его личные покои, но все усилия оказались напрасными. Вскоре его уже приветствовал Амек.
   – Приготовь мне носилки, – приказал Хаэмуас. – Нынче утром я отправляюсь в храм бога Ра, чтобы вместе с другими жрецами вознести молитвы. – Он и сам не знал, что скажет именно эти слова, как не знал, откуда взялось это непреодолимое желание поехать в храм, вдохнуть аромат ладана, ощутить атмосферу власти и покоя. И все же Хаэмуас остро чувствовал, что, отказавшись от своего намерения, он немедленно об этом пожалеет.
   Оставшиеся дни, проведенные в Пи-Рамзесе, были посвящены встречам и беседам с правителями северных и южных земель, с иностранными посланниками, с настоятелями храмов и с отцом. Хаэмуас еще раз навестил мать. Однажды днем в сопровождении надежной охраны он отправился побродить по пестрым городским базарам в поисках подходящего подарка для Шеритры. Съездил поохотиться на болотах в компании хеттского посланника, и оперение незадачливых уток, сбитых хеттом с помощью палки, не шло ни в какое сравнение с роскошным убором из перьев у него на голове.
   Нубнофрет, конечно же, позабыла о своем недовольстве. Хаэмуас редко видел ее и Гори, пока наконец не настал день, когда им пора было возвращаться домой в Мемфис. Сам он, казалось, полностью оправился от приступа непонятной болезни, одолевшей его в тот вечер, когда он потерял свиток. К его вящему огорчению, свитка так и не нашли. Он, впрочем, и не надеялся. Глубоко в его душе зрело твердое убеждение, что здесь не обошлось без вмешательства духов, что по какой-то, понятной лишь им одним причине на мгновение стерлась граница между миром живых и мертвых, и он сам стал именно той точкой, в которой дрогнула разделявшая их стена. Тот старик был или великим чародеем, владеющим тайнами общения с невидимыми силами, – Хаэмуас, однако, в этом сомневался, – или же воплощением некоего духа, а свиток его – не более чем струйка дыма, небесное облачко, растаявшее без следа при первых признаках зари.
   Предсказания гороскопа, ясно виденный им обрывок свитка, сморщенный и почерневший от пламени факела, настойчивые мольбы старика – все это Хаэмуас постарался упрятать в самые отдаленные уголки памяти. Теперь он вернется домой, займется планами захоронений священного быка Аписа, продолжит раскопки и изыскания в Саккаре и вновь обретет чувство уверенности в себе и собственной правоты. И лишь сон преследовал его с прежней силой. Он ясно помнил каждую мельчайшую деталь, и долго еще обнаженные женские ноги в песке вызывали в его душе острый приступ внезапной опустошенности и сильнейшего желания.
   С семьей они отплыли домой, тяжело нагруженные разными хозяйственными покупками, а также подарками для Шеритры и друзей, оставшихся в Мемфисе. За то время, что они гостили у фараона, река разлилась еще сильнее, совсем разбухла и несла свои воды заметно медленнее. Обратная дорога заняла больше времени, несмотря на попутный ветерок, дувший с севера, поскольку судно двигалось против течения и пришлось налечь на весла.
   Хаэмуас, охваченный, как всегда, нетерпением поскорее увидеть недвижный лес пальм на фоне пустыни и пирамид, который всегда служил ему знаком приближения родных мест, сидел под навесом на палубе «Амона-повелителя», всецело поглощенный мыслями о предстоящих делах. Нубнофрет проводила время в уединении, дремала, наложив на лицо слой питательного крема, предохраняющего кожу от сухого воздуха пустыни, или играла в настольные игры с Вернуро. Гори и Антеф разбросали по выжженным солнцем доскам палубы свои новые игрушки и головоломки, предназначавшиеся для потрошения, которые им удалось отыскать на городских рынках. «Не может быть никаких сомнений, – думал Хаэмуас, вслушиваясь в плеск весел и хлопанье навеса на ветру, – что нет во всем Египте семьи, столь же удачливой, счастливой и благословенной, как наша».

ГЛАВА 4

   Смерть приводит к нему всякого,
   И является человек с дрожью в сердце,
   И объята душа его ужасом.

   Вскоре после завтрака они пришвартовались у пристани в имении Хаэмуаса, слуги тотчас же бросились исполнять свои многочисленные обязанности. Услышав шум, им навстречу выбежала Шеритра. Последовали возгласы приветствий и восторга, поцелуи и объятия. Наконец все удалились в сад. Лодки уже разгружали, и Хаэмуас знал, что вскоре их вытащат на берег, чтобы проверить, в каком они состоянии. Наслаждаясь тем, что он наконец дома, Хаэмуас опустился на траву в тени своих сикомор, рядом присела Шеритра. Фонтан по-прежнему разбрасывал хрустальные струи, разбивавшиеся о каменную чашу. Обезьяны с обычным своим высокомерием наблюдали за его прибытием, потом снова уселись, развалившись в траве рядом с дорожкой. Удобный старый дом, его высушенные солнцем стены, великолепные цветы – все радовалось возвращению хозяина. До его слуха изнутри дома доносились голоса и шум: это слуги занимались своей работой. Вскоре Иб обратится к нему с вопросом, где подавать обед – на открытом воздухе или же в прохладной столовой, а Пенбу, освежившись с дороги, уже будет ждать его в кабинете. Хаэмуас смотрел, как дочка радуется подаркам, как светится счастьем ее неприметное личико, а Нубнофрет в кои-то веки не высказывает своих бесконечных замечаний и советов при виде того, что дочка ссутулилась, склонившись над грудой ярких украшений, скатанными в рулоны тканями и разными безделушками.
   Вскоре из дома появился Иб, он приблизился своей полной достоинства, неторопливой походкой. С ним был и Пенбу, и даже на расстоянии Хаэмуас почувствовал, что он еле сдерживает переполняющие его эмоции. Даже Нубнофрет, не замечавшая обычно таких вещей, подняла голову, а Гори вскочил на ноги.
   – Царевич желает отобедать здесь или в столовой? – спросил Иб.
   Хаэмуас не отвечал, он вообще едва слышал, что к нему обратились с вопросом. Его внимание было целиком приковано к писцу. Пенбу весь дрожал, глаза его горели.
   – Говори! – приказал Хаэмуас. Никакие дополнительные распоряжения Пенбу не потребовались.
   – Царевич, в Саккаре обнаружена еще одна неизвестная гробница! – выпалил он. – Повинуясь твоим приказам о восстановлении храма солнца Осириса Неусера-Ра, рабочие стали расчищать это место. И глядь – вдруг появляется огромный камень. Целых три дня ушло только на то, чтобы сдвинуть его с места, а под камнем управляющий работами обнаружил ведущую вниз лестницу.
   Хаэмуас, сдерживая собственное волнение, улыбнулся столь необычному поведению Пенбу – тот никогда не терял достоинства.
   – Ступени расчистили? – спросил он.
   – Да. И в самом низу… – Он сделал паузу для пущей важности, и Гори не удержался:
   – Да говори же, Пенбу! Мы и так дождаться не можем новостей. Мы все в твоей власти!
   – В самом низу обнаружилась запертая и опечатанная дверь! – победоносно закончил Пенбу.
   – Вряд ли можно надеяться, что печать эта старинная, – заметил Гори с сомнением в голосе. Он взглянул на отца. Хаэмуас поднялся.
   – Каково твое мнение? – обратился он к писцу. Пенбу пожал плечами. Ему уже удалось восстановить привычное душевное равновесие.
   – На первый взгляд кажется, что печать старинная, – ответил он, – но нам ведь и прежде попадались весьма искусные подделки. Я поддался минутному волнению. Прошу меня простить. Управляющий работами на самом деле считает, что это нетронутая старинная гробница.
   Нубнофрет шумно вздохнула.
   – Иб, тебе, пожалуй, стоит собрать для царевича походный обед и передать слугам, которых он возьмет с собой, – сказала она, и Хаэмуас бросил на нее веселый взгляд, исполненный благодарности.
   – Прошу прощения, дорогая сестра, – сказал он. – Я должен по крайне мере осмотреть сегодня эту находку. Иб, распорядись, чтобы подготовили носилки. Гори, ты поедешь со мной?
   Молодой человек кивнул.
   – Но прошу тебя, отец, внутрь заходить мы сегодня не будем. Я даже не успел привести себя в порядок!
   – Посмотрим, что там такое. – Хаэмуас уже погрузился в собственные мысли, и его голос звучал несколько отстранение. Новая, не известная ранее гробница, новые надписи, новые знания, свитки, новые свитки… Не следует ожидать ничего особенного, твердо заявил он себе. Слишком малы шансы, что ему удастся обнаружить что-нибудь выдающееся. Гороскоп не предсказывает ничего хорошего на конец нынешнего дня. Как, собственно, и гороскоп всех остальных членов семьи, поэтому вряд ли можно ожидать от этой находки чего-то исключительно ценного. Он совсем уже собирался приказать Пенбу забросать вход в гробницу песком и землей, потому что сейчас главное – работа по восстановлению храма Осириса Неусера-Ра. Однако любопытство и охватившее его возбуждение взяло верх. Неусер-Ра подождет. Он уже ждал многие сотни хентис, поэтому пара лишних дней не причинит ему большого вреда. К Хаэмуасу уже приближался Амек в сопровождении носильщиков.
   – Поступили ли в мое отсутствие какие-нибудь срочные сообщения? – обратился он к Пенбу. Тот отрицательно покачал головой. – Хорошо. Шеритра, оставляю все на тебя, – продолжал он, обращаясь к дочери.
   Она улыбнулась. Девушка любовалась тончайшим голубым полотном, которое он привез ей в подарок.
   – Я уже привыкла, – ответила она со смехом. – Удачи тебе, отец. Желаю найти что-нибудь интересное и стоящее.
   Что-нибудь стоящее. Юношеское волнение охватило Хаэмуаса. Махнув рукой Гори, поцеловав Нубнофрет в прохладную щеку, он уселся в носилки и скоро уже мерно раскачивался в такт движениям несущих его рабов, направляясь к храму Нейт в округе Анк-Той. В животе урчало от голода, переодеться он не успел, но эти мелочи совсем его не тревожили. Вновь началась охота.
   Когда Хаэмуас сошел с носилок посреди выжженной Саккары, залитой послеполуденным солнцем, его сильно мучила жажда. Слуги поспешили заняться делами: некоторые ставили небольшой шатер, который Хаэмуас всегда брал с собой в пустыню, другие разводили огонь, чтобы готовить ужин, а многострадальный Иб уже отдавал распоряжения, как устанавливать стол, за которым Хаэмуасу предстояло вкусить свой запоздалый обед. К отцу, с трудом ступая по песку, подошел Гори.
   – Уф! – выдохнул он. – В Саккаре стоит жара в любое время года! Отец, прошу тебя, умерь свой пыл хотя бы на час, сжалься надо мной! Я не могу больше без еды, но не могу и отпустить тебя одного, когда ты пойдешь осматривать печати на дверях. Вход в гробницу, наверное, там.
   Он махнул рукой туда, где за широкой полосой безжизненной земли лежал в руинах храм Осириса Неусера-Ра. Прямо перед ним, у самой наружной стены, полуразвалившейся и неровной, возвышался огромный камень и была навалена груда темного песка и камней. Сделав над собой усилие, Хаэмуас оторвался от этого захватывающего зрелища и подошел к шатру, к столу, уже укрытому навесом и заставленному блюдами. Иб стоял за царским стулом, скрестив на груди руки.
   Хаэмуас и Гори с радостью принялись за еду, они ели и пили за приятной беседой, которая, впрочем, вскоре оборвалась. Гори овладела задумчивость. Подперев рукой подбородок и опустив глаза, он вычерчивал ножом узоры на скатерти. Воодушевление, охватившее Хаэмуаса, сменилось теперь беспокойством, которое продолжало нарастать. Он сидел, откинувшись на спинке стула и устремив взгляд на зияющую в песке темную дыру, которая, казалось, одновременно и звала его, и предостерегала. Стараясь стряхнуть с себя подобные мысли, Хаэмуас отвернулся, допил остатки пива, ополоснул пальцы, но очень скоро его взгляд вновь оказался прикован к этому зловещему провалу среди солнечной глади пустыни, в котором, помимо своего желания, Хаэмуас стал теперь видеть некий вход, дверь, открывающуюся из этого мира в иной, неизвестный. Дверь, из которой тянуло холодом.
   Иногда, когда приходилось вскрывать древние гробницы, Хаэмуаса охватывала необъяснимая тревога. Мертвые не любят, чтобы нарушали их покой. Хаэмуас всегда заботился о том, чтобы для ка усопших готовились специальные подношения, которые раскладывались рядом с гробом, чтобы сломанные и попорченные вещи восстанавливались, ремонтировались, чтобы усопшие получали причитающиеся им по праву дары. И когда над местом погребения вновь насыпали землю, он знал, что с ним теперь пребудет благодарность Осириса.
   В этот раз все было иначе. Чувство страха не оставляло его; этот страх, подобно змею-демону Эпапу, казалось, подползал к нему все ближе и ближе, неслышно скользя по переливающемуся на солнце песку. И снова Хаэмуасу захотелось отдать приказ своим людям отойти, не трогать гробницу. Но вместо этого он поднялся из-за стола, тронул за плечо Гори и вышел из приятной прохлады навеса.
   Гори шел впереди, Иб и Пенбу следовали за Хаэмуасом, и вскоре все они уже приблизились к ведущим вниз ступеням. Через сандалии ноги ощущали нагретый солнцем камень, покрытый местами очень темными пятнами, оставленными здесь долгими прошедшими веками. Ступеней было пять. Хаэмуас остановился в нерешительности перед небольшой квадратной дверью в скале, гладкой и когда-то давно выбеленной. Слева в двери торчал металлический крюк, точно такой же был глубоко вделан в камень рядом. Их соединяла прогнившая веревка, завязанная хитрыми узлами.
   Большой узел находился в самом центре высохшей печати – сухого, крошащегося шара, скатанного из земли и воска. Хаэмуас наклонился над ней, ощущая на шее легкое дыхание Гори. Молодой человек присвистнул.
   – Шакал и девять пленников! – воскликнул он. – Смотри, отец, когда разорители гробниц навешивают после своего разбоя новую, поддельную печать, им никогда не удается с такой точностью воспроизвести знак Обители мертвых, а иногда они и просто замазывают узел грязью. А взгляни на веревку – она такая старая, что тронь – и рассыплется в прах.
   Хаэмуас кивнул, внимательно осматривая дверь. Никаких следов взлома, хотя побелка кое-где отслоилась, древесина потемнела. Конечно, если дверь в целости и сохранности, это еще не означает, что гробница не разорена. Грабители и разбойники шли на любые хитрости и уловки, лишь бы только добраться до сокровищ, погребенных вместе с усопшим. Вдруг Хаэмуас осознал, что думает о грабителях почти с надеждой, он был бы рад, если бы оказалось, что до него здесь уже успели побывать более бесчестные, рискованные и безрассудные люди, что они уже приняли на себя гнев и ярость, оживили старинные заклинания, призванные защитить того, кто скрывался во мгле, царящей за этой таинственной дверью.
   – Царевич, мне страшно, – сказал Иб. – Не нравится мне это место. Никогда прежде нам не доводилось видеть нетронутую печать. Я не хочу, чтобы первый грех пал на наши души.
   – Мы не воры и не осквернители гробниц, – ответил Хаэмуас, не отрывая взгляда от грубой поверхности двери. – Я никогда не совершал святотатства по отношению к мертвым. Ты ведь знаешь – мы наложим на дверь новую печать, принесем положенные приношения для ка усопшего, заплатим жрецам, чтобы они молились об этом человеке. Мы всегда так делаем. – Хаэмуас развернулся и смотрел своему помощнику в глаза. Иб опустил взгляд, лицо его было мрачным. – Иб, я никогда тебя прежде таким не видел. Что с тобой?
   «Неладное творится не только с Ибом», – заметил Хаэмуас. Пенбу прижимал к голой груди свою дощечку и в замешательстве покусывал губу.
   – В этот раз все иначе, царевич, – быстро проговорил Иб. – Прошлой ночью, когда мы возвращались домой на нашем корабле, мне приснился сон – будто я пью теплое пиво. Это дурное предзнаменование. Нам суждено страдание.
   Хаэмуасу хотелось прикрикнуть на него, чтобы не болтал ерунды, но к таким снам нельзя относиться пренебрежительно. Рассказ Иба подхлестнул и его страхи, и Хаэмуас старался не выдать своих чувств.
   – Прошу простить меня, царевич, – заговорил Пенбу, – но и меня не покидают сомнения. Сегодня утром, когда я хотел вознести свои обычные моления Тоту, я никак не мог поджечь ладан. Тогда я заменил зерна, полагая, что старые оказались попорченными, но что бы я ни делал, все было напрасно. Потом вдруг меня охватил такой страшный приступ лихорадки, что несколько минут я не мог даже пошевелиться. – Он шагнул вперед, лицо его было напряжено. – Давай оставим эту гробницу, прошу тебя. Их будет еще много!
   Беспокойство Хаэмуаса возрастало.
   – Гори, – позвал он.
   Гори улыбнулся.
   – Я спал прекрасно, а утром помолился без всяких проблем, – ответил он. – Никоим образом, друзья, я не хочу умалить значимость увиденных вами предзнаменований, но ведь день еще не окончился, и, вероятно, эти знамения относятся вовсе не к гробнице. Разве можем мы оставить без внимания такую редкую находку? – убеждал он отца. – Только не говори мне, что ты тоже видел вещие сны!
   Перед мысленным взором Хаэмуаса предстал старик, дрожащими руками держащий свиток, хруст папируса, почерневшего под пламенем факела… «Не просто вещий сон, – подумал он тогда, – но предзнаменование, предчувствие, дрожь, объявшая всю мою душу».
   – Нет, – медленно ответил он, – и конечно же, я не стану отказываться от такого подарка богов. Я – честный человек. В Египте я творю только добро. Той ка, что обитает в этой усыпальнице, я предложу множество драгоценных даров в обмен на те крохи, что мы, возможно, здесь найдем.
   Он выпрямился и коснулся рукой веревки. На ощупь она оказалась неровной и жесткой, как мелкие камешки.
   – Иб, позови сюда каменщика и прикажи вырезать в этой двери проход. – Хаэмуас потянул за веревку, она легко поддалась. Печать с тихим треском развалилась на две половинки, и они упали на землю к его ногам. Хаэмуас, вздрогнув, попятился. Иб молча поклонился и стал подниматься по ступеням наверх, Гори же просто прилип к двери, пристально вглядываясь в щель, отделявшую дверь от каменной скалы. Хаэмуас с Пенбу сидели на ступенях, дожидаясь, пока прибудут каменщик и его помощники.
   – Не часто нам доводилось обнаружить в скале настоящую дверь, а не просто ход, заваленный камнями, – заметил Пенбу, но Хаэмуас ничего не ответил. Он старался побороть свой страх.
   Пришел каменщик с помощниками, и все прочие поднялись наверх, удалившись в тень навесов. Хаэмуас сидел в тени, разморенный дневным солнцем. Ему было хорошо видно, как под действием резцов в камне все более отчетливо прорисовываются очертания двери. Прошел час, и к нему приблизился каменщик. Он встал перед Хаэмуасом на колени. Его влажная от пота обнаженная грудь, ноги, его грубые рабочие руки – все было покрыто тонким налетом белой пыли.
   – Царевич, можно вскрывать дверь, – сказал он. – Прикажешь это сделать мне?
   Хаэмуас кивнул, и каменщик ушел. Вскоре послышался скрежет тяжелых ломов по камню.
   К отцу подошел Гори и присел рядом с ним на корточки. Они в молчании смотрели, как тяжелая каменная преграда постепенно поддается усилиям, а за ней открывается мрачная неизвестность. Наконец Гори поднялся.
   – Ну что, пошли, – сказал он тихо, и Хаэмуас весь напрягся.
   Из открывшегося отверстия наружу прорвалась тонкая струйка воздуха, она устремилась наверх, к прозрачному небу. Эта струйка была чуть окрашена серым. Хаэмуас смотрел, как на фоне этого серого цвета дрожала линия горизонта, и ему казалось, что он даже чувствует легкий, едва различимый запах – запах спертого, застоявшегося воздуха гробницы, сырого и отдающего тленом. Он отлично знал этот запах, помнил по множеству предыдущих находок, но в этот раз он казался Хаэмуасу особенно вредоносным.
   – Посмотри-ка туда! – Гори кивнул в сторону входа в гробницу. – Струя воздуха будто бы поднимается вверх правильной спиралью!
   И в самом деле, серая пыль поднималась все выше, и казалось, что она складывается в воздухе в какие-то немыслимые очертания. Хаэмуас подумал, что мог бы даже рассмотреть в этой игре некие изображения, картины, если бы они не рассеялись слишком быстро. Мгновение упущено. Столбец отравленного воздуха гробницы растворился в солнечном свете, и Хаэмуас быстро поднялся с места. Гори не отставал от него.