И конечно же, уже пробираясь сквозь кусты, она заметила, как впереди мелькнуло что-то белое. Еще через секунду она усаживалась на землю подле брата. Он сидел на циновке, рядом стояла фляга с пивом и обкусанный кусок черного хлеба, намазанный маслом. Над хлебом уже усердно трудились муравьи, но Гори ничего не замечал. Он поднял взгляд на Шеритру, и ей с большим трудом удалось сдержать возглас испуга и изумления, когда она увидела, во что он превратился. От Гори остались кожа да кости, под глазами залегли темно-лиловые тени. Волос давно не касался гребень, одежду никто не стирал.
   – Гори, – выпалила она первое, что пришло в голову, – ты сегодня еще не успел умыться?
   – Добро пожаловать домой, Шеритра, – произнес он насмешливо. – Полагаю, ты уже знаешь новости. Да, ты права, я сегодня не умывался. Меня всю ночь не было дома, я веселился у сына Гая. Потом пробрался на кухню, стащил там хлеба и пива и вот принес сюда. Потом, наверное, заснул. – Он попытался улыбнуться, и для Шеритры этот слабый, длящийся не более мгновения изгиб губ показался куда более страшным и мучительным, чем если бы он скорчил какую-нибудь ужасную гримасу. – Надо, наверное, пойти домой и приказать слугам, чтобы вымыли меня. Вид, я думаю, у меня отвратительный. – Он устало провел рукой по лицу. Как ты узнал о смерти бабушки и Пенбу? – с любопытством спросила она.
   – Я подслушал разговор служанок, пока добывал себе на кухне пропитание. Ты поэтому приехала?
   Шеритра робко коснулась пальцами его колена.
   – Нет. Я переживала за тебя, Гори, и еще сердилась, почему ты ни разу не навестил меня и даже не прислал письма. – Она помолчала, потом продолжила: – И есть еще кое-что, о чем я хотела бы поговорить с тобой. Мне очень больно видеть, как ты страдаешь. Я люблю тебя.
   Гори неловко обнял ее за плечи, но вскоре убрал руку.
   – Я тоже люблю тебя, – ответил он, и голос его дрожал. – И ненавижу сам себя за то, что поступаю как последний трус, что иду на поводу у обстоятельств, Шеритра, за то, что вообще позабыл, что значит быть сильным. И все же я ничего не могу с собой поделать. Мысли о Табубе преследуют и мучают меня каждую секунду. Все те минуты, что мы провели вместе, вновь и вновь с предельной ясностью встают у меня перед глазами, и от этого мне еще хуже. Никогда прежде не испытывал я такой изощренной пытки.
   – Ты рассказывал о своих страданиях Антефу? Гори резко отодвинулся от сестры.
   – Нет. Я предал нашу дружбу. Антеф теперь тоже страдает, не понимая, что со мной происходит, и вина перед ним тяготит меня больше всего остального. Но Антеф, я уверен, не способен понять меня и не сможет ничем помочь. С отцом говорить на эту тему бесполезно.
   «О, Гори, – подумала она, в ужасе от того, что ей предстояло сообщить брату, – ты и сам не знаешь, как ты прав!»
   – Ты знаешь, что отец распорядился сделать к дому новую пристройку? – спросила она через некоторое время, и Гори отрицательно покачал головой.
   – Мне никто не сообщал, а сам я вопросов не задавал, – ответил он. – Ты не понимаешь, Шеритра, что это такое. Меня не интересует, почему дом перестраивают. Мне это просто безразлично. Я весь – одни только мысли о Табубе, а все прочее, вся окружающая жизнь вообще утратила для меня всякий смысл.
   Шеритру била дрожь. О, она хорошо знала, какие чувства обуревают сейчас Гори.
   – Эта пристройка предназначена для Табубы, – тихо сказала она. – Отец женится на ней. Они уже подписали брачный договор. Пенбу поехал в Коптос, чтобы побольше узнать о ее семье и происхождении. Но во время этой поездки он умер.
   Гори издал тонкий, жалобный звук, словно котенок, который ищет и не может найти свою мать. Он по-прежнему сидел не шевелясь, повернувшись лицом к реке, где медленно плыла рыбачья лодка и ее белый треугольный парус лениво хлопал под порывами легкого ветерка. Но сюда, сквозь плотные заросли прибрежной растительности, не проникало ни единого дуновения, и далеко внизу поблескивал Нил. Шеритра отмахнулась от назойливой мухи, которая, привлеченная запахом пота, кружилась у самых глаз. Ей хотелось говорить, хотелось сказать что-то важное и доброе, но, осознав всю силу охватившего Гори наваждения и мрачную безысходность ожидавшего его будущего, она не смогла найти верных слов. Тогда заговорил он, и его голос вверг девушку в испуганное изумление.
   – Неудивительно, что со мной она вообще отказалась иметь дело, – простонал Гори. – Зачем ей какой-то сын-юнец, если можно заполучить отца – богатого, могущественного, красивого? Она ведь знала о моих чувствах, почему она сама мне об этом не сказала?! Почему не сказала?! – Горечь и тоска в его голосе привели Шеритру в отчаяние. – Я чувствую себя как последний дурак, – тихо продолжал Гори. – Как полный идиот, как несмышленое дитя! То-то она, должно быть, потешается надо мной!
   – Нет! – не выдержала наконец Шеритра. – Она никогда не станет смеяться над тобой. А что до того, что она тебе ничего не сказала, так ведь она тогда и сама не знала о чувствах отца. Это было бы неправильно.
   – Да, наверное, ты права, – нехотя согласился Гори. – Но почему, Солнышко, мне сообщаешь об этом ты? У отца что, не хватило силы духа самому все рассказать?
   Шеритре вспомнилось, какое потерянное, смущенное было у Хаэмуаса лицо, как он обрадовался и оживился, когда она предложила ему свои услуги для разговора с Гори.
   – Да, – ответила она брату, – но дело не в том, будто он думает, что ты тоже в нее влюблен. Он настолько поглощен собственными переживаниями, что, мне кажется, сейчас вообще не способен разглядеть что-либо вокруг. Он всегда был таким сильным, спокойным, разумным человеком, – правда, Гори? – всегда владел собой, всегда был доволен той жизнью, творцом которой он сам и был. И вот этому самообладанию пришел конец, и ему стыдно, что так случилось.
   Теперь Гори повернулся, чтобы взглянуть Шеритре в лицо. В его глазах уже не было прежней безысходности и тоски.
   – А ты изменилась, – мягко проговорил он. – В твоих словах, Шеритра, слышится какая-то новая мудрость, знание людей, вовсе не свойственное тебе прежде. Ты стала взрослой.
   Шеритра сделала глубокий вдох и почувствовала, как краска смущения привычным теплом разливается по всему лицу и шее.
   – Я была близка с Хармином, – честно призналась она и ждала, что скажет брат, но он молчал. Гори только внимательно смотрел на нее. – Я знаю, что ты сейчас испытываешь, любимый брат, потому что и сама мучаюсь тем же недугом. И все же мне повезло больше. Мне удалось заполучить предмет своей страсти.
   Да, тебе и в самом деле повезло, – медленно произнес он. – И это… везение станет еще больше, когда отец… женится. – Он споткнулся на этом слове, но быстро совладал с собой. – Когда Табуба переедет в этот дом, Хармин тоже станет жить здесь или, во всяком случае, часто здесь бывать, чтобы навестить мать. Тогда как мне… – Он едва перевел дух, потом продолжил: – Прости меня, Шеритра! Меня захлестнула самая отвратительная и эгоистичная жалость к собственным несчастьям! – И вдруг, потеряв контроль над собой, он залился слезами, разразился громкими, безудержными рыданиями, которые от его усилий сдержать себя становились лишь более мучительными.
   Опустившись на колени, Шеритра молча притянула его голову себе на грудь. Она смотрела вокруг – на плотные заросли, окружавшие поляну, на блеск речной воды внизу, на густые полчища муравьев, по-прежнему кишащих на забытом куске хлеба. Наконец Гори выпрямился, отер лицо своей грязной измятой юбкой.
   – Мне уже лучше, – сказал он. – Мы ведь всегда помогали друг другу, правда, Шеритра? Прости, что в последнее время я о тебе позабыл, даже не послал человека справиться о твоих делах, пока ты там гостила.
   Не важно, – ответила она. – Что ты будешь теперь делать, Гори? Он пожал плечами:
   – Не знаю. Остаться здесь, жить в этом доме под одной крышей с ней – боюсь, мне этого не вынести. Возможно, мне лучше поселиться у деда в Пи-Рамзесе и ходатайствовать о том, чтобы мне дали какую-нибудь должность при дворе. Я, в конце концов, наследник престола. – И он одарил ее задорной улыбкой, которая, впрочем, была лишь бледным подобием его прежнего озорства и веселья, и все же эта улыбка вселила в сердце Шеритры надежду. – Или я могу посвятить все свое время Птаху и сделаться истинным жрецом, а не так как сейчас – я исполняю эти обязанности лишь три месяца в году.
   – Гори, прошу тебя, – перебила его Шеритра, – не принимай так стремительно бесповоротных решений, какие бы мучения ни терзали твою душу!
   – Хорошо, Солнышко, – сказал он, гладя ее по волосам, – пока я подожду, как и обещал, но мне вовсе не хочется, чтобы моя боль длилась бесконечно.
   Они замолчали. Шеритру вдруг охватила дремота. После всех переживаний сегодняшнего дня ее тело требовало отдыха, и она с удовольствием думала о собственной постели. Но прежде чем она сможет пойти отдохнуть, надо еще обсудить вопрос о сережке, беспокойным молоточком непрестанно стучавший в глубине сознания. Гори лежал на песке, вытянувшись во весь рост, закинув руки за голову и скрестив ноги в лодыжках. Она пододвинулась ближе, чтобы смотреть ему в лицо.
   – Гори, помнишь, ты нашел старинную сережку, когда выбирался из гробницы потайным ходом? – начала она. Он кивнул. – Ты ведь показывал ее Табубе, правда?
   По лицу молодого человека прошла тень, и он вздохнул.
   – Какой это был день! – сказал он. – Ей так понравилась старинная сережка!
   – И точно такую же я нашла у нее в ларце с драгоценностями. Когда я спросила, откуда она у нее, Табуба сказала, что заказала себе новую пару, взяв за образец ту, что ты ей показал, а потом одну сережку потеряла. Но… – Закусив губу, Шеритра отвернулась, и Гори, со своей всегдашней проницательностью, закончил фразу вместо нее:
   – Но ты испугалась, что она лжет, что это я, охваченный страстью, позабыв обо всем на свете, отдал ей старинное украшение. – Шеритра лишь слабо кивнула. – Разумеется, я не мог совершить подобного святотатства. Знаешь, у меня, конечно, голова закружилась, но я не вовсе лишился рассудка и не ведал, что творю.
   – Вот как. – И все же Шеритра испытывала лишь слабое облегчение. – Тогда где она теперь? Все еще у тебя?
   Гори не отвечал.
   – Отец распорядился закрыть и опечатать гробницу, – ответил он, но она не спускала с него пристальных глаз, ожидая, что он скажет дальше.
   – Гори! Отвечай же! Сережка по-прежнему у тебя?
   – Да! – громко выкрикнул он, резко садясь. – Да, она по-прежнему у меня. И я собираюсь возложить ее на алтарь Птаха в искупление своего греха, за то, что не вернул ее в гробницу. Но пойми, Шеритра, эта вещь так сильно напоминает мне о Табубе, что я не в силах с ней расстаться, по крайней мере не теперь! Это вовсе не воровство, я просто позаимствовал сережку на время. Птах сам убедит усопшую, что я не хотел причинить ей зла.
   Зло ты причиняешь лишь себе самому, мучаясь всякий раз, когда только посмотришь на эту сережку, – пылко возразила Шеритра. – Что же, хорошо хотя бы, что у тебя хватило ума не подарить ее Табубе. Знаешь, Гори, когда я увидела у нее ту сережку, я могла поклясться, что эта вещь – подлинная, старинная. Ну ладно. – Она привстала, опершись на руки, отряхнула песок с локтя, смахнула с ноги муравья. – Ты говоришь, отец уже опечатал гробницу? Почему? Разве все работы уже закончены?
   – Нет.
   И он рассказал ей о приезде Сисенета, о том, как этот человек помог отцу перевести древний текст, как Хаэмуас вдруг потерял контроль над собой. Пока Гори говорил, его голос становился все более глухим и безжизненным, тусклым и бесстрастным, так что радужные надежды Шеритры быстро потухли.
   – Отец действительно поверил, что нашел в этой гробницу Свиток Тота? – перебила она брата. – А Сисенет сказал, что это смешно, и стал убеждать его в том, что такого не может быть?
   Гори кивнул и продолжил свой рассказ:
   – Этим все и закончилось. Гробницу закрыли, спуск завалили камнями и щебнем, а сверху накатили огромный валун. Отец наконец согласился с Сисенетом, он тоже считает, что этот свиток не более чем порождение легенды. И он лишь слегка разочарован тем, что многие годы, еще со времен своей юности, жил несбыточной мечтой.
   Дурные предчувствия, охватившие Шеритру, стремительно разрастались, превращаясь в настоящую тревогу. Ей чудилось теперь, будто некая аморфная масса, дышащая угрозой и враждебностью, стала быстро обретать конкретные очертания, формы, пока незнакомые и неведомые, но способные в единый миг превратить ее беспокойство в панический страх.
   – Гори, я еще не во всем тебе призналась, – сказала она. – В доме Сисенета кто-то сотворил смертельное заклинание. – При этих словах он резко повернулся к сестре, и под его напряженным взглядом она опустила глаза. – Даже теперь, когда я говорю с тобой, мне кажется, что это сущая ерунда и глупость, – запинаясь, проговорила Шеритра, – но почему-то у меня в душе остался неприятный осадок.
   – Расскажи мне все, – потребовал Гори.
   Она повиновалась, и по мере того как она говорила, ее беспокойство и смущение росли с каждым словом.
   – Это не имеет ничего общего с охранительным заклинанием, – закончила Шеритра. – Я понимаю, в чем разница. Сначала я подумала: может быть, Табуба таким образом решила отвратить от себя гнев истинной владелицы древней сережки – если только ты отдал ей свою находку, но в глубине души я всегда знала, что это не так. То, что я нашла, – доказательство действенного смертельного наговора, совершенного над заклятым врагом.
   Гори, в отличие от Хармина, не стал говорить о дрязгах среди слуг. Он не выдвинул никакого разумного и допустимого объяснения, как на то втайне надеялась Шеритра. Выслушав ее рассказ, он просто сидел, длинным пальцем потирая переносицу.
   – Это может быть все, что угодно, – сказал он наконец. – Возможно, Табуба испугалась какой-нибудь соперницы, хотя, честно говоря, трудно представить, чтобы такая уверенная в себе женщина стала бы беспокоиться о сопернице. Или это мог сделать Хармин, снедаемый теми же подозрениями. Или Сисенет, который захотел избавиться от какого-нибудь врага, оставшегося в Коптосе. Как знать. Или же твоя находка провалялась в этой мусорной куче уже очень долгое время.
   – Нет, – с жаром отозвалась Шеритра. – Обломки, которые я нашла, были выброшены в кучу совсем недавно, они валялись сверху. Вот так. – Она с трудом поднялась. – Наверное, я раздуваю из мухи слона, но дело все в том, что я очень расстроена. Я вынуждена буду остаться дома на все время траура, и мне придется написать письмо Табубе с извинениями и объяснением, почему я не смогу вернуться к ней, как обещала, – сказала она. – Еще я хочу послать письмо Хармину. Прошу тебя, давай вернемся в дом, и ты приведешь себя в порядок. Мне больно, что ты чувствуешь себя так одиноко. Мы должны как-то продержаться эти семьдесят дней, поэтому давай помогать и поддерживать друг друга.
   Он нехотя поднялся.
   – Хорошо, я попробую, – сказал он. – Только не проси меня встречаться с отцом. Вдруг мне захочется разделаться с ним, и я не смогу сдержаться.
   Она готова была рассмеяться, однако, взглянув в лицо брата, ей стало вовсе не смешно.
   – Гори… – прошептала она, но он лишь нетерпеливо махнул рукой в сторону дорожки, и она послушно пошла вперед. Он последовал за ней, и вдвоем они молча вернулись в дом.
 
   Через четыре дня, предварительно уведомив Хаэмуаса о своем приезде, Табуба сошла на причал царского дома, где ее, замерев в почтительном поклоне, уже ждал Иб, который и проводил гостью в покои царевича. Весть о том, что господин собирается взять себе Вторую жену, быстро разнеслась среди прислуги, и теперь, когда Табуба шествовала к дому, все встречали ее поклонами и восторженным шепотком.
   Она безусловно подходила на роль жены правителя. Белое одеяние украшали блестящие серебряные нити, сандалии перевивали серебряные ремешки. На руках позвякивали тяжелые браслеты из серебра и электрума, украшенные яшмой и сердоликом. Блестящие черные волосы она убрала под серебряную трехполосную повязку, а ее лоб украшала одна-единственная яшмовая подвеска. На веках мерцала мельчайшая серебристая пыльца, а глаза были густо подведены сурьмой. Твердую линию рта оттеняла яркая красная хна, такая же, как на крупных ладонях. На грудь тяжело спадала массивная цепь из электрума, состоящая из множества переплетенных анков и полумесяцев, сзади на голой спине Табубы висела подвеска – большое золотое изображение присевшего павиана. Объявив о ее появлении, Иб удалился, и Хаэмуас с улыбкой на устах вышел к ней навстречу.
   – Табуба, добро пожаловать в дом, который совсем скоро станет твоим! – сердечно приветствовал он вошедшую. Она приветствовала его, а потом подставила щеку для поцелуя. – Ты чудесно выглядишь, милая сестра!
   – Благодарю тебя, Хаэмуас. – Она жестом приказала удалиться двум слугам, мгновенно возникшим по обе стороны от нее с подносами, заставленными вином и закусками. – Цель моего нынешнего приезда – провести некоторое время с Нубнофрет. Я говорила тебе, что у меня есть такие намерения. Мне вовсе не хочется, чтобы ей казалось, будто ею пренебрегают, и я уверена, что скоро мы с ней станем лучшими подругами.
   Хаэмуаса захватила теплая волна признательности, желания защитить эту женщину от любой возможной опасности.
   – Ты не только прекрасна, ты еще добра и нежна, – произнес он торжественно. – Как странно устроена жизнь, Табуба! Когда я впервые увидел тебя в городе среди толпы – ты выступала с видом поистине царской гордыни, – кто бы мог подумать в тот день, что придет время и ты станешь моей женой?
   Она нежно рассмеялась.
   – Да, жизнь поистине удивительна, или, лучше сказать, судьба человека – вещь настолько странная и непредсказуемая, что остается лишь затаить дыхание и ждать, что же будет дальше, – ответила она. – Царевич, ты сделал меня бесконечно счастливой.
   Некоторое время они молча стояли, нежно улыбаясь друг другу. Первой отвела взгляд Табуба.
   – Хаэмуас, прежде чем отправиться к Нубнофрет, я хотела бы обратиться к тебе с одной просьбой, – сказала она. – Мне необходимо продиктовать письмо – весьма подробный перечень указаний, предназначенный для управляющего имением в Коптосе. Это по поводу предстоящего сбора урожая, а также кое-какие распоряжения относительно уплаты налогов фараону. Сисенет принял на службу писца; это добрый и бесхитростный юноша, но он только-только вышел из храмовой школы. Боюсь, он не справится с такой задачей, – ему не понять, что именно я имею в виду и что хочу написать в своем письме. На эту работу мне потребуется не более часа. – Она замолчала. – Мне бы не хотелось злоупотреблять твоей добротой…
   Он протестующее поднял руку.
   – Но ты хотела бы воспользоваться услугами моего писца, – закончил он за Табубу. – Больше ничего говорить не нужно.
   – На того человека, что будет записывать мои распоряжения, падет огромная ответственность, – продолжала Табуба. – Все должно быть передано слово в слово…
   – И ты хочешь, чтобы я дал тебе лучшего из своих писцов. – Хаэмуас просиял, счастливый оттого, что может оказать ей услугу. – У меня в услужении состоит сейчас сын Пенбу, Птах-Сеанк. Удивительно, но как раз сегодня утром он явился ко мне. Он тебя устроит?
   – Благодарю тебя, Хаэмуас, – снова повторила Табуба самым серьезным тоном. – Он великолепно справится с этой задачей.
   – Отлично. – Хаэмуас хлопнул в ладоши, и подошел Иб. – Скажи Птах-Сеанку, что мне незамедлительно требуются его услуги, – приказал Хаэмуас и знаком велел остальным слугам удалиться. – Птах-Сеанк – истинное воплощение благоразумия, – сказал он, обращаясь к Табубе. – Деловые переговоры должны оставаться сугубо частным делом между этой госпожой и ее писцом. Я не хочу, чтобы кто-либо из слуг, даже таких вышколенных, как наши, имел возможность услышать, а потом пересказывать на стороне любые подробности твоих личных дел, любовь моя. У меня есть кое-какие свои дела, но в случае, если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся и зови меня. Она нежно поцеловала его в губы.
   – Ты хороший человек, – тихо сказала она.
   Он кивнул, польщенный ее похвалой, и вышел из комнаты.
   Скоро слуга объявил о приходе Птах-Сеанка. Писец быстрым шагом вошел в комнату и, держа под мышкой дощечку, поклонился. Табуба знаком приказала ему подняться.
   – Писец, тебе известно, кто я такая? – спросила она.
   Он бесстрастно смотрел на нее.
   – Несомненно, мне это известно, благородная госпожа, – ответил он. – Ты – госпожа Табуба и скоро станешь Второй женой моего господина. Чем я могу тебе служить?
   Она быстро улыбнулась, сложила вместе красные от хны ладони и принялась медленно ходить по комнате. Птах-Сеанк устроился на полу, положил дощечку на колени, раскрыл пенал и вытащил тростниковое перо.
   – Я хочу, чтобы ты написал для меня очень важное письмо. Папирус ты должен оставить мне. Я все тебе объясню, когда закончишь. Ну что, готов?
   Табуба ходила перед ним взад и вперед, и Птах-Сеанк не мог украдкой не бросать взгляды на ее стройные лодыжки, на развевающееся при ходьбе платье.
   – Да, царевна, я готов.
   – Пока еще, Птах-Сеанк, я не царевна, – возразила она, – но скоро стану ею. Очень скоро. В начале письма оставь пустое место для обращения. Мы впишем правильное имя чуть позже. Итак, начнем.
   Птах-Сеанк обмакнул тростниковое перо в склянку с черной тушью. Сердце у него учащенно забилось. Ему еще не доводилось исполнять своих прямых обязанностей в этом доме – писать под диктовку своего господина либо кого-нибудь другого, и хотя он в достаточной мере был наделен и разумом, и способностями, все же ему трудно было сохранять спокойствие. Подобно всем писцам, состоявшим на царской службе, он считал ниже своего достоинства записывать сперва черновую копию документа, выцарапывая слова на воске или же вычерчивая тушью на глиняных дощечках, и только потом переписывать все набело. Вот и теперь он хотел исполнить задание безукоризненно – записать все верно и аккуратно на папирусе, где уже нельзя делать никаких исправлений. Писец сосредоточился на предстоящей работе.
   – «Завершив тщательное исследование родословной и истории происхождения семьи благородной госпожи Табубы, ее брата Сисенета и сына Хармина, внимательнейшим образом ознакомившись с древними свитками, хранящимися в священной библиотеке Коптоса, а также собственными глазами осмотрев родовую усадьбу и прилегающие к ней земли на восточном берегу Нила в Коптосе, я, Птах-Сеанк, клянусь, что все, изложенное ниже, является истинной правдой».
   Она замолчала, и прямо перед глазами писца оказались эти стройные, плотно сомкнутые ноги, одну из которых украшала легкая золотая цепочка с подвеской в виде жука-скарабея. Птах-Сеанк не мог не заметить этих ног, но смущался и не смотрел на них прямо. Его сердце билось в груди тяжелым молотом, а над верхней губой выступил пот. Он страстно молился, чтобы от волнения у него не задрожали руки. «О чем это она?» – подумал он, но подавил в себе желание перечесть написанное. Задача писца состоит в том, чтобы машинально записывать со слуха все, что ему говорят, не вникая в содержание. И все же любой опытный писец непременно перечитывал написанное на случай, если господину угодно будет поинтересоваться его мнением. Судорожно переведя дух, он спросил:
   – Благородная госпожа желает, чтобы я перечитал написанное?
   – Ну конечно, разумеется, – мягко, словно мурлыкая, проговорила Табуба. – Я хочу, чтобы ты точно знал, Птах-Сеанк, какую именно услугу ты мне оказываешь.
   Она произнесла эти слова вкрадчиво и нежно, но за ее внешней мягкостью слышалась некая скрытая угроза, что вовсе не понравилось Птах-Сеанку. Зажав перо в руке, он стал ждать. Табуба продолжала:
   – «Усадьба включает в себя большой господский дом, состоящий из пятнадцати комнат, штат домашней прислуги насчитывает шестьдесят человек, имеются также необходимые хозяйственные постройки, такие как амбары, кухня, помещения для слуг, конюшни для десяти лошадей, впрягаемых в колесницу, а также складские помещения. Само имение – около трех тысяч акров плодородного чернозема, на котором имеется хорошо налаженная система оросительных каналов, что делает эту землю пригодной для выращивания разнообразных злаков, льна и овощей. Пятьсот акров земли отведены под пастбища для скота». Ты меня внимательно слушаешь?
   – Да, благородная госпожа, – еле выдавил из себя писец. Его уже начинали терзать ужасные сомнения. Переложив перо в левую руку, он куском тряпицы вытер правую от пота и приготовился продолжать. Он жалел, что не остался сегодня дома, чтобы вместе с матерью горевать об умершем отце.
   – Тогда продолжим, – вновь раздался ее медоточивый голос с легким, едва заметным акцентом, определить происхождение которого Птах-Сеанку оказалось не под силу. Стройные ноги по-прежнему проплывали у него перед глазами туда-сюда, сверкали серебряные кисти, украшавшие подол одежды. – «Что касается предков госпожи, ее родословную можно проследить вплоть до некоего Амонмоза, состоявшего в услужении у царицы Хатшепсут, которому были дарованы земли и титулы «ерпа-ха» и «смер» и кто по приказу царицы ведал делами пустынных караванов, направлявшихся из Коптоса к Восточному морю. Всю родословную можно проверить по свиткам, хранящимся в библиотеке Тота в Коптосе, где они содержатся в полной сохранности до нынешнего дня и где можно сделать все необходимые списки с древних папирусов. Я, Птах-Сеанк, посчитал, что переписывание этих документов не является обязательным, при условии, что царевич – мой господин – доверяет слову своего верного слуги. Такие же списки имеются и в библиотеке дворца Пи-Рамзес. Подтверждаю, что собственными глазами видел имена предков благородной госпожи». – Табуба помолчала. – Как тебе кажется, Птах-Сеанк, этого достаточно? Ах да, это послание следует адресовать царевичу Хаэмуасу. Не забудь также перечислить все его титулы.