И в качестве финального аккорда он достал три экземпляра «Мими», которые я тут же подписала для жен банкиров.
   — Дело в шляпе, — сказал Антон, когда мы вошли в метро.
   Письмо на фирменном бланке банка пришло через два дня. Мы стали наперебой открывать конверт, и у меня в животе поднялась тошнота. Глаза запрыгали по тексту, я ничего не понимала, но Антон сообразил быстрее меня.
   — Черт!
   — Что?
   — Они желают нам удачи, но с наличными не работают.
   — Ну и все, — сказала я, с разочарованием и облегчением одновременно. — Пошли они…
   Но, конечно, этим дело не кончилось. Антон, с его неистребимым оптимизмом, просто назначил встречу с другим банком.
   — Под лежачий камень вода не течет, — объявил он.
   Несмотря на проявленную в очередной раз напористость и изобретательность, второй банк нас тоже послал; Антон, на бегу зализывая раны, тут же договорился со следующим. На этот раз, зная, что шансы невелики, я чувствовала себя дутой величиной, а Антон меня все нахваливал. Когда мы снова получили вежливый отказ, я взмолилась.
   — Еще разочек, — сказал он. — Ты слишком быстро сдаешься.
   Я кормила Эму завтраком (долгая и суматошная процедура, в результате которой пол и стены кухни и даже мои волосы оказывались в брызгах каши), когда Антон выложил на стол конверт.
   — На, взгляни. — Он улыбался, как дурачок.
   — Сам скажи. — Я боялась поверить, но ничто другое не приходило на ум…
   — Банк дал добро, они дадут нам денег. Дом наш.
   Я бросилась ему на шею, он закружил по кухне, и мы оба хохотали, как безумные. Потом я притихла и со страхом уставилась на него.
   Он какой-то алхимик. Иначе как объяснить, что он всякий раз умудряется находить выход из, казалось бы, неразрешимой ситуации? То нашел мне агента, и я смогла издаться, то «нашел» мне вторую книгу, когда я думала, что у меня ее нет, а теперь вот нашел, как осуществить мою мечту о доме, на который у нас нет денег.
   — Как ты это делаешь? — слабым голосом спросила я. — Продал душу дьяволу?
   Он сделал такой жест, будто полирует висящую на груди медаль, и рассмеялся над собой.
   — Лили, это же все твоя заслуга. Это ведь твоими гонорарами мы собираемся погашать кредит. Иначе я бы мог обрабатывать их сколько угодно, и все без толку. Выставили бы меня за дверь с помощью охраны — и все.
   Ой! — Я выхватила письмо из ручек Эмы, которая уже вовсю размазывала на нем кашу ложкой. Она недовольно завизжала, но оказать сопротивление не могла, так как была зажата в своем высоком стульчике. Я начала читать напечатанный на машинке текст, и меня потихоньку стала наполнять радость. Если банк согласился дать денег, все может получиться. Ясное дело, они решили, что у меня есть все шансы заработать достаточно, чтобы вернуть кредит; это был не просто кредит — это была поддержка моей карьеры.
   Но тут я прочла фразу, которая заставила меня умерить свой пыл. Я так и ахнула.
   Эма — тоже. Ее глазенки, в точности как у меня, округлились в тревоге.
   — Антон, здесь написано, ваше заявление о предоставлении кредита «будет рассмотрено». Что это значит?
   — Антон! Шотазачит? — требовательно повторил ребенок.
   — Они хотят убедиться, что мы просим не больше, чем стоит этот дом, — на случай, если мы не сможем расплатиться и им придется забирать его в свою собственность.
   Я содрогнулась. Упоминание о переходе дома в чужую собственность заставило меня похолодеть; оно напомнило мне, как мы уезжали из своего огромного дома в Гилдфорде.
   — Поэтому они всесторонне исследуют этот вопрос, чтобы убедиться, что это не какая-то развалюха.
   — А если он им не покажется?
   — А тебе показался?
   — Да, но…
   — Вот и хорошо.
   Антон вскрыл письмо. Молча прочитал, но атмосфера в комнате как-то странно помрачнела.
   — Что такое?
   — Так. — Он прокашлялся. — Это результат их исследования.
   — И?
   — Обнаружили в прихожей сухую гниль. Пишут, это очень плохо.
   От досады у меня брызнули слезы. Мой чудесный дом. А как же малиновые кусты, кушетка в эркере, я в летящем белом платье с корзинкой малины в руке? Светские ужины, которые я стала бы устраивать, чтобы отдать долг Ники и Саймону, Майки и Чаре, Вив, Базу и Джезу — и всем другим людям, которые без конца приглашают нас с Антоном к себе и которых я ни разу не позвала сюда, в эту тесноту. Мои губы сказали:
   — Что ж, значит, все.
   — Ничего подобного. Лили, не вешай нос, с этой гнилью можно справиться. Велика беда! Дадут они нам кредит, не волнуйся, только немного меньше. На триста восемьдесят тысяч.
   — А где мы найдем остальные двадцать?
   — Да пойми ты, не надо нам будет их нигде брать! Мы пойдем к продавцам и еще собьем цену.
   — Но надо же еще и плесень эту убрать! Вот я и спрашиваю: где мы возьмем двадцать тысяч фунтов?
   — Никакая плесень не потянет на двадцать тысяч за ремонт. Максимум — две тысячи.
   — Но банк же говорит…
   — Банк просто перестраховывается. Ну? Что скажешь?
   — Ладно, — сказала я. — Делай, как знаешь.
   К моему величайшему изумлению, продавцы уступили еще двадцать тысяч. Сколько мне еще надо указаний на то, что этот дом предназначен мне? Однако в самый последний момент я струсила, и, когда Антон спросил: «Так покупаем?» — я простонала:
   — Нет, мне слишком страшно.
   — Ладно.
   — Ладно? — Я удивленно уставилась на него.
   — Ладно. Тебе страшно — забудем о доме.
   — Ты ведь так не думаешь. Просто хочешь меня убедить методом от противного.
   Он покачал головой:
   — Нет. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
   Я с недоверием посмотрела на него. Мне показалось, он говорит правду.
   — Хорошо. Тогда постарайся меня убедить. Он замялся.
   — Ты уверена?
   — Скорее, Антон! Уговори меня, пока я не передумала.
   — Ну, что ж. — Он перечислил все причины, почему нам следует купить именно этот дом: скоро мы получим мои гонорары; моя карьера на подъеме, и в ноябре я заключу астрономический контракт; банк — известный своей осторожностью — дал нам добро на кредит; купить этот дом будет лучше, чем маленькую квартиру, из которой через год опять придется переезжать; нам не нужен дом вообще — нам нравится этот конкретный дом, он будто создан для нас. И наконец — «если вдруг настанут тяжелые времена, мы сможем его продать и выручить свои деньги назад».
   — А если он упадет в цене, вместо того чтобы вырасти, и мы останемся на бобах?
   — Такой дом? В таком районе? Конечно, он будет только дорожать, это ясно. Мы ничего не теряем. Все будет хорошо.

Часть вторая

ДЖЕММА

1
   Прошло восемьдесят дней с папиного ухода. Без малого три месяца, но если мерить днями, то звучит не так страшно. Ничего особенного не происходило, пока не случились сразу ЧЕТЫРЕ важных события.
   Первое — в конце марта переводили часы. Знаю, ничего в этом особенного нет, но погодите, это не само событие, это только начало. Итак, в конце марта переходили на летнее время, все воскресенье я занималась переводом часов у мамы в доме — на духовке, микроволновке, видеомагнитофоне, телефоне, на семи настенных и настольных часах и даже на ее наручных, но дошло до меня только тогда, когда в понедельник, на работе, среди бела дня, Андреа вдруг заявила:
   — Ну что ж, я пошла. Я говорю:
   — Так ведь еще рано! А она отвечает:
   — Без двадцати шесть.
   Тогда меня осенило — я чуть не задохнулась от ужаса: вечера теперь станут длиннее, дело идет к лету, а ушел он в разгар зимы. Куда подевалось все это время?
   Мне надо было его увидеть. Не ради мамы; ради самой меня. Я редко когда уходила с работы раньше семи, но в этот день меня настолько одолело желание повидаться с отцом, что никакими силами Франциск и Франческа меня бы не удержали.
   Я протолкалась на улицу, села в машину и помчалась прямиком к нему на работу — домой к ним я и за миллион не поехала бы. Машина отца стояла на парковке, значит, он еще не ушел. Я нервно смотрела поверх руля, как персонал фирмы покидает контору. Забавно, но среди них не больше толстых, чем среди обычных людей, думала я. А ведь повсюду шоколад… О господи, вот он идет. С Колетт. Черт! Я надеялась перехватить его одного.
   Он был в костюме и выглядел как всегда; я знала его не хуже себя самой, и было странно, что мы так долго не виделись.
   Волосы у Колетт, как и в тот раз, были подкрашены, не похоже было, чтобы, заарканив себе мужичка, она распустилась. Вроде не беременна, слава тебе господи. • Они приближались и болтали настолько непринужденно, что мне сделалось нехорошо. Я вышла из машины и предстала перед ними. Я рассчитывала произвести эффект, но они шагали так быстро, что чуть не проскочили мимо.
   — Пап! — окликнула я.
   Оба повернулись; лица растерянные.
   — Папа?
   — А, Джемма. Привет!
   — Ты что-то давно голос не подавал.
   — Ах да. Ну… понимаешь… — Ему было не по себе. Он повернулся к Колетт: — Ты нас не подождешь в машине, милая?
   «Милая» бросила на меня недовольный взгляд, но уплыла в сторону «Ниссана».
   — Обязательно быть такой стервой? — спросила я. Не смогла удержаться. — Какие у нее основания так себя вести?
   — Она просто чувствует себя немного неуверенно.
   — «Она». А я? Я тебя не видела почти три месяца.
   — Неужели так много времени прошло? — Он нетвердо, по-стариковски, перетаптывался.
   — Да, папа. — Я сделала отчаянную попытку пошутить и спросила: — Тебе не хочется взять надо мной опеку? Ты мог бы отсудить право брать меня на воскресенье. В «Макдоналдс» бы водил.
   Но он лишь сказал:
   — Ты уже взрослая. Самостоятельный человек.
   — И у тебя никогда не возникает желания меня повидать?
   Никогда не следует задавать вопрос, ответ на который тебе неизвестен. Конечно, у него возникает желание меня видеть. Но он сказал:
   — Пожалуй, это к лучшему, что мы пока не видимся.
   — Но, папа… — Горе волной накрыло меня, и я заплакала. Мимо нас шли люди и оглядывались, но мне было плевать. Волна переросла в цунами. Я не виделась с отцом три месяца, я рыдала и задыхалась, как будто подавилась орехом, но он до меня даже не дотронулся. Я кинулась ему на грудь; а он стоял, как жердь, и смущенно похлопывал меня по спине.
   — Ну, Джемма, ну, перестань.
   — Ты меня больше не любишь.
   — Люблю. Конечно, люблю.
   Невероятным усилием воли я заставила себя прекратить рыдания, прокашлялась и быстро взяла себя в руки.
   — Папа, пожалуйста, возвращайся домой. Я тебя очень прошу.
   — Ноуэл, нам пора за детьми! — крикнула Колетт. Я повернулась к ней:
   — По-моему, он велел тебе ждать в машине.
   — Ноуэл, дети! — Она игнорировала меня, как предмет мебели. — Они не будут знать, куда мы пропали.
   — Знаешь что? — Я посмотрела на нее и показала на отца. — Я — его ребенок и тоже не понимаю, куда он пропал.
   Потом еще добавила:
   — Так что — пошла ты!
   Она смерила меня ледяным взором.
   — Сама ты пошла!
   — Две минуты, — обратилась она к отцу. — Время пошло. — Она вернулась в машину.
   — Класс!
   — Как твоя мама поживает? — спросил отец.
   Не «моя мама», а твоя жена. — Последнее слово я проорала на всю стоянку. Те, кто еще не таращился, теперь тоже повернулись к нам. — Твоя жена поживает великолепно. У нее кавалер, швейцарец по имени Гельмут. У него красный «Астон Мартин» с распашными дверями.
   — Нет, кроме шуток? Послушай, Джемма, мне надо идти. Джерри с ума сходит, если мы опаздываем.
   Теперь я не испытывала ничего, кроме презрения. Я посмотрела на отца.
   — Ты трус.
   Укрывшись от посторонних глаз в машине, я снова дала волю слезам. Все мужики — трусы.
   Да, и в ближайшее время ничего не изменится; меня просто убивало сознание того, что папа с Колетт стали производить впечатление дружной семейной пары. А куда теперь деваться мне? Как мне жить дальше?
   Мама держалась молодцом, она действительно старалась быть мужественной. Она выработала своего рода рутину, в которой спасительным мостом через пропасть ей служили мыльные оперы — она усаживалась их смотреть с самого утра. Она снова стала ходить в церковь и даже пару раз ходила с миссис Келли пить утренний кофе, но домой всякий раз возвращалась дрожащая, как желе. И по-прежнему мне приходилось каждый день ночевать у нее.
   Я и подумать не могла о том, что она когда-нибудь скажет: «Джемма, может, на выходные куда-нибудь сходишь? Напейся, подцепи сразу пару парней и прокувыркайся с ними до начала рабочей недели. Это пойдет тебе на пользу». Нет, пока это была несбыточная мечта.
   И никто не поможет мне расслабиться, чтобы потом с новыми силами включиться в работу. Я подумала об Оуэне — парнишке, которого я притащила к себе в ночь, когда праздновали день рождения Коди (хотя как это произошло, я не помнила). Он дважды приглашал меня куда-нибудь сходить, и во второй раз я согласилась, но не смогла назначить день, поскольку не знала, как быть с мамой.
   Обещала, что сама ему позвоню, но пока так и не позвонила.
2
   Второе событие — и, пожалуй, наименее значимое из четырех — то, что на службе у меня появился новый клиент. Мне позвонили на следующий день в час десять, как раз когда я собиралась на обед. Уже по одному этому можно было судить, как пойдет дальше; есть люди, которые, сами того не желая, ведут себя беспардонно. Испорченной дивой оказалась Лесли Латтимор, небезызвестная светская барышня. Она славилась тем, что ходила на все тусовки и сорила деньгами, причем сама не заработала ни пенса. Ее папаша, Ларри Латтимор по прозвищу Денежный Мешок, сколотил состояние сомнительными контрактами по строительству и грабежом ирландских налогоплательщиков, но никого это не волновало. А меньше всего — Лесли.
   — Я хочу, чтобы вы организовали торжество по случаю моего тридцатилетия. Я слышала, свадьбу Давинии Вестпорт устраивали вы?
   Я не стала спрашивать, была ли она на свадьбе Давинии Вестпорт: я и так знала, что нет. Она была дочерью дельца с сомнительной репутацией, и Давиния не стала бы мараться. Но сейчас Денежный Мешок явно вознамерился устроить своей дочери не менее грандиозное чествование.
   — Каким вы себе видите это торжество?
   — Гостей двести с лишним. Тема — принцесса. Что-то вроде Барби в готическом стиле. — Мне сразу же захотелось это организовать. — Когда вы могли бы подъехать обсудить детали?
   — Сегодня. Сейчас.
   Я схватила какие-то папки с фотографиями самых пышных приемов, которые я устраивала, и отправилась к Лесли. Она жила в центре города, в двухэтажной квартире с видом на реку. У нее были ухоженные сверх всякой меры волосы, загар с Французской Ривьеры, а новая одежда сверкала так, словно ее покрыли лаком. Сумочка у нее, конечно, была крохотная — в подтверждение моей теории, что чем человек богаче, тем меньше у него сумка. Типа — что им может понадобиться? Золотая кредитка, ключи от «Ауди-ТТ», крохотный мобильник и тюбик помады. У меня, например, сумка размером с тележку, на которой стюардессы развозят еду, она набита папками, косметикой, подтекающими ручками, квитанциями из химчистки, недоеденными шоколадными батончиками. Прибавьте еще солпадеин, диетическую колу и, конечно, мой мобильный телефон величиной с кирпич.
   Еще Лесли имела крайне высокомерную манеру держаться — где-то между небрежностью и откровенной грубостью, что в сочетании с ее лексиконом полностью затмевало ее достаточно неприметную внешность.
   То есть вы не сразу замечали ее длинноватый нос и заостренный подбородок. По правде говоря, роль ведьмы — вместо принцессы— подошла бы ей куда больше. Странно, что папаша еще не купил ей новый подбородок. Однако, несмотря на мое внутреннее сопротивление, у нас с ней оказался общий взгляд на предстоящий праздник.
   — Убедите меня, что мне следует нанять именно вас, — заявила Лесли, и я принялась расписывать, какие мероприятия на моем счету — свадьбы, конференции, церемонии награждения. Потом я замялась и с сомнением раскрыла последний козырь.
   — И у меня есть волшебная палочка, — объявила я. — Серебряная звезда с фиолетовым пухом вокруг.
   — И у меня такая есть! — вскричала она. — Я вас беру. Она убежала, принесла волшебную палочку и торжественно обвела ею круг вокруг моей головы.
   — Жалую тебе честь устроить день рождения Лесли.
   Потом протянула ее мне и сказала:
   — Говори: «Жалую тебе замок с орудийными башнями».
   — Жалую тебе замок с орудийными башнями, — повторила я.
   — Жалую тебе торжественный средневековый зал.
   — Жалую тебе торжественный средневековый зал. — Эти забавы уже начали меня утомлять.
   — Жалую тебе отряд рыцарей.
   — Жалую тебе отряд рыцарей.
   В промежутке между «пожалованиями» мне надлежало обводить круг над ее головой и по очереди касаться звездой ее плеч.
   Я испытывала крайнюю степень унижения, пока ей не наскучило играть. Тогда я чуть не закричала от радости. Тем более что мне надо было еще записать все ее пожелания.
   Ну и списочек вышел! Она пожелала: серебристое царственное «облачение» (цитата) с рукавами длиной до пола, сходящими на клин; белый горностаевый плащ; остроконечный головной убор и серебряные туфельки (разумеется, с острыми носами). Напитки должны быть розового цвета. Стулья — серебряные на гнутых ножках. Еда — тоже розовая.
   Я все записывала и кивала: «Угу, отличная идея». Никаких хитрых вопросов не задавала — типа как заставить гостей мужского пола пить напитки розового цвета или как гости станут танцевать под лютневый ансамбль менестрелей. Пока не время подвергать сомнению ее самые безумные затеи. Наши взаимоотношения находились еще на стадии медового месяца, а для выяснения отношений — когда она станет на меня орать, а я буду только смиренно улыбаться — у нас еще масса времени, просто масса.
   — И когда вы хотите это устроить?
   — Тридцать первого мая. — Через два месяца. Лучше бы, конечно, если бы через два года, но такие девицы никогда не думают о других.
   Тем не менее я уехала полная идей, и жизнь сразу стала казаться легче. Новая клиентура — это всегда как глоток свежего воздуха, не то что просиживать в конторе. Я снова дышала полной грудью, и стало ясно, что ближайшая пятница будет идеальным днем для встречи с Оуэном. Маме можно будет наврать, что у меня работа, а самой приятно провести время и наутро помучиться похмельем. Нехорошо, конечно, обманывать маму, но мне было плевать. После того как я убедилась в серьезности папиных отношений с Колетт, надо было попробовать что-то изменить.
   К тому времени как я добралась до своего рабочего места, Лесли успела позвонить мне четыре раза — у нее появились новые «классные» идеи: приглашения пусть доставляет прекрасный принц а гостям по прибытии пусть вручат сумки с подарками — но платить за них она не хочет. «Позвоните в „Клиник“, — сказала она. — И в „Ориджинс“. И в „Перспективз“. Скажите, нам нужны бесплатные подарки».
   Следующая запись на автоответчике гласила: «И еще в „Деклеор“ и „Джо Малоун“.
   И еще одна — «Дизайн пакетов закажите у Лулу Гиннесс».
3
   Третье большое событие — мое свидание с Оуэном. Я позвонила и сказала:
   — Это Джемма — Угольное Ведерко. В пятницу вечером устроит?
   Для себя я заранее решила: если он не сможет в пятницу, пусть катится. Однако он ответил:
   — В котором часу? В девять? Я замялась, и он сказал:
   — В десять?
   — Нет, я бы предпочла в восемь. Понимаешь, по ряду причин, о которых я сейчас не хочу распространяться, я редко теперь куда-либо выхожу, поэтому мне надо выжать из этого вечера максимум возможного.
   — Тогда можем начать в семь.
   — Нет, к семи я еще не освобожусь. Второй вопрос: где мы встретимся? Ты у нас парень молодой, должен знать все модные заведения, вот туда и пойдем.
   — Во все сразу?
   — Я же тебе сказала: я теперь редко выхожу.
   Он задумался.
   — Это всего лишь Дублин, а не Нью-Йорк. Модных заведений раз, два и обчелся.
   — Это я понимаю. — Я попробовала объяснить. — Я хочу, чтобы это был такой бар, когда не знаешь, где находишься, особенно если пойти в туалет. Мне просто хочется ощутить себя живой, понимаешь?
   Тогда, может, в «Крэш»? Там сплошь зеркала и лестницы. Все вечно спотыкаются и натыкаются сами на себя.
   Превосходно. Тем более что я собиралась наведаться в это заведение, оно меня интересовало с точки зрения работы.
   — Пятница, восемь часов, «Крэш». Не опаздывай! — предупредила я.
   Я, спотыкаясь, спустилась по увешанной зеркалами лестнице в зал и увидела Оуэна; он показался мне далеко не таким симпатичным, каким я его помнила тем ужасным утром, когда он лежал на полу моей спальни, — наверное, у меня глаза еще косили после выпитого. Нет, он, конечно, был ничего, но совсем не тот милый парнишка из уличной банды, как мне запомнилось.
   Однако…
   — Красивая рубашка, — сказала я. На ней был нарисован «Кадиллак», мчащийся по пустынному шоссе. Очень круто. — И волосы твои мне нравятся. — Они блестели и стояли торчком — видно было, что он немало потрудился над прической.
   — Спасибо, — ответил он и, помолчав, добавил: — Я их какой-то дрянью намазал, чтоб держались. Не слишком?
   — Да нет.
   — Можно предложить тебе выпить?
   — Бокал белого вина. — Я устроилась на диванчике. — Но буду чередовать с минеральной водой. А перед тем как идти, я выпила стакан молока, теперь оно обволокло стенки желудка, и сегодня я не стану вытворять черт знает что, как в прошлый раз. Не слишком откровенно?
   — Хм-мм… Да нет.
   Он прошел к стойке. На спине его рубашки был такой же рисунок, только «Кадиллак» теперь не приближался, а удалялся.
   Потом «Кадиллак» опять повернулся ко мне передними фарами.
   — Твое вино. — Он поднял бокал. — За твой выход в свет.
   Мы чокнулись, сделали по глотку, поставили бокалы на стол, и последовала неловкая пауза.
   — Итак… как там угольное ведерко? — спросил Оуэн.
   Но он опоздал — я уже успела начать атаку.
   — Оуэн, эти неловкие паузы меня не устраивают. По ряду причин, о которых я сейчас не хочу распространяться, у меня на такие паузы времени нет. Нам надо двигаться ускоренными темпами. У нас нет времени неспешно узнавать друг друга; надо нажать на педаль. Это, конечно, звучит глупо, но, может, мы как-нибудь проскочим первые месяца три и перейдем к той стадии, когда люди остаются друг у друга дома «смотреть видео»?
   Он с некоторой настороженностью посмотрел на меня, но потом, к моему вящему облегчению, произнес:
   — То есть я уже видел тебя без косметики, так?
   — Вот именно, ты правильно улавливаешь. И мы больше не спим каждую ночь. — Тут я почувствовала, что краснею; это был настоящий лесной пожар, он разгорался и разгорался. Я вспомнила, что мы с ним вообще ни разу не спали. Так. — О господи! — Я закрыла щеки руками. — Прости.
   Мне захотелось домой. Я еще не была готова к выходу в свет, моя прямота меня пугала. Я сама себя не узнавала: что происходит?
   — Прости меня, — повторила я. — Я не в своем уме, ну, немножко… Стресс, понимаешь?
   Весь вечер вдруг повис на волоске, но тут Оуэн легко принял мои извинения и даже рассмеялся.
   — После той нашей встречи я уже знаю, что тебе закон не писан.
   Я жалко улыбнулась, мне не очень понравилось это определение, но, с другой стороны, раз он все равно уже считает меня чокнутой, то нет нужды и стараться выглядеть нормальной.
   — Давай начнем игру, — предложил он. — Расскажи мне о себе, Джемма.
   Хотя это была моя затея, мне вдруг стало неловко.
   — Мне тридцать два года, я единственная дочь у родителей, занимаюсь организацией всевозможных мероприятий, работа ужасно нервная, но это не значит, что я ее терпеть не могу, живу в Клонскеге… Ничего не забыла?
   — Машина?
   — «Тойота МР-2». Да, я думала, это произведет на тебя впечатление. Теперь твоя очередь.
   — «Хонда Сивик»-купе, со всеми наворотами, двухгодовалая, но в отличном состоянии.
   — Повезло тебе. Что-нибудь еще?
   — Кожаные сиденья, деревянная панель…
   — Не прикидывайся. — Мне стало смешно. — Я имела в виду твою биографию.
   — Мне двадцать восемь лет, я средний ребенок в семье, и с понедельника по пятницу я продаю свою душу корпорации «Эдачи Электронике».
   — В какой именно ипостаси?
   — Маркетинг. — Немного усталым тоном: — Пытаюсь убедить людей купить то, что мы производим.
   — А есть у тебя куча ненавистных соседей по квартире?
   — Нет, я живу… — тут он предательски сглотнул, — один.
   — Отлично. Мне нужно в туалет.
   — Удачи.
   Вернулась я под впечатлением.
   — Хитро придумано: кабинки спрятаны за умывальниками и зеркалами. Я их сто лет искала. Ты удачно выбрал заведение. А теперь давай продолжим рассказывать о себе. Два с половиной года назад моя лучшая подруга увела у меня любовь моей жизни, они и сейчас вместе, у них есть ребенок, но я их так и не простила — ни его, ни ее. Ты можешь уловить в моих словах обиду, но это оттого, что так оно и есть. А ты?
   — Господи Иисусе! — Он был шокирован моим натиском. Ну вот, я опять переборщила. Но он ответил: — Я… Я встречался с одной девушкой.
   Я ободряюще кивнула.
   — Но мы расстались.
   — Когда? И как долго вы встречались?
   — М-ммм…
   Я снова кивнула.
   — Мы почти два года были вместе. Расстались… — он снова сглотнул, — перед самым Рождеством.
   — Меньше четырех месяцев назад? А встречались два года?
   — Со мной все в порядке.
   — Не говори глупостей. Конечно, ты еще не отошел. Он продолжал стоять на своем, а я подумала: «И слава богу! Значит, ему от меня ничего не нужно!»