– Я не хочу видеть никого, кроме Мангелотти.
   Как только Сонни вышел, молодой и энергичный темноволосый доктор быстро сделал мне перевязку. Он сказал, что я примерно месяц не смогу владеть рукой, но в целом все в порядке.
   – Хотя полиции явно кажется, что здесь вы в большей безопасности, – глаза его смотрели на меня с любопытством.
   – Но я считаю по-другому, – заверил его я.
   После этого я прочитал «Современное материнство». От корки до корки, включая объявления. И тут же понял, то должен сменить спортивную обувь и позаботиться о своем пенсионном обеспечении. На ленч мне принесли кусок цыпленка, такого бледного, что его едва можно было разглядеть на тарелке. Я съел все, даже обглодал косточки.
   Когда спустя несколько часов появился Джон, Мангелотти отказался впустить его без разрешения из управления. На получение разрешения ушло довольно много времени, и пока они с Мангелотти препирались под дверью, я встал с кровати, выплеснул в раковину предназначенный мне раствор глюкозы и взглянул на себя в зеркало. Лицо у меня было чуть порумянее съеденного цыпленка и явно нуждалось в бритье. В отместку за журналы я помочился в раковину. К тому моменту, когда Мангелотти убедился, что его не уволят из полиции, если он впустит ко мне Джона, я успел забраться обратно в кровать, чувствуя себя так, словно я только что взобрался на какую-нибудь невысокую альпийскую вершину.
   Джон вошел с потрепанной холщовой сумкой через плечо, закрыл за собой дверь, прислонился к ней и в отчаянии покачал головой.
   – Можешь себе представить – этот парень еще служит в полиции. И что же он здесь делает?
   – Защищает меня от журналистов, – сказал я, с вожделением глядя на сумку, на боку которой было написано красными буквами «Аркхэм».
   – Самое странное, что ты действительно выглядишь как парень, в которого только что выстрелили, – сказал Джон. – Я заехал домой и захватил для тебя кое-какие книги. Никто не хотел говорить мне, сколько ты тут пробудешь, так что я захватил побольше. – Он раскрыл сумку и начал выкладывать на тумбочку книги – «Библиотека Хамманди», Сью Графтон, Росс Макдональд, Доналд Уэстлейк, Джон Ирвинг, А. С. Байэт, Мартин Эмис. – Некоторые книги принадлежали Эйприл, – сказал Джон. – А еще я подумал, что тебе интересно будет увидеть вот это. – Он поднял толстую книгу в зеленой обложке, так, чтобы я видел название – «Концепция святости» Алана Брукнера. – Это, наверное, его лучшая работа.
   Я взял у Джона потрепанный том, который читали, наверное, больше ста раз, и сказал, что очень благодарен ему.
   – Оставь себе, – он откинулся на спинку стула и встряхнул руки. – Ну и ночка нам выдалась.
   Я спросил, что случилось с ним после того, как меня увезли.
   – Они затолкали нас с Аланом в машину и повезли на Армори-плейс. Потом заперли нас в маленькой комнате и стали задавать одни и те же вопросы.
   Через пару часов Джона отвезли домой, дали ему немного поспать, а потом снова привезли в управление и продолжили допрос. Наконец мистер Маккендлесс снял с него показания и отпустил. Ему не предъявили никаких обвинений.
   Джон взял меня за руку.
   – Ты ведь ничего не сказал о машине? И обо всем остальном? – он имел в виду Байрона Дориана.
   – Нет. Я рассказал в основном об «Элви», Франклине Бачелоре и убийствах «Голубой розы».
   – А, – Джон благодарно взглянул мне в глаза. – Я не знал, в каком ты вообще состоянии. Но вижу, что все неплохо. Мне пришлось изрядно побеспокоиться.
   – А как Алан? Я слышал, он в Центральной больнице.
   Джон застонал.
   – Алан сломался. Он цитировал вновь и вновь одни и те же гностические тексты, потом стал лепетать, как младенец. Не знаю, что он делал на допросе, но Монро сказал мне в конце концов, что он в Центральной и его пичкают седативными средствами. Думаю, его обвинят в неосторожном обращении с оружием или чем-нибудь в этом роде, но Монро сказал мне, что ему скорее всего не придется даже являться на суд. То есть, он не закончит свой век в тюрьме. Но Господи! Ты бы его видел!
   – Ты ходил к нему?
   – Я чуть сам рассудка не лишился. Прихожу в Центральную, а Алан лежит в кровати и говорит: «Я живу в маленьком белом домике. Мой папа уже дома? Мой братик пописал с моста». Буквально вот так. Считает, что ему четыре года. Думаю, он уже не поправится.
   – О, Господи! – сказал я.
   – Со мной связался его адвокат и сказал, что, поскольку Алан еще несколько лет назад назначил Эйприл распорядительницей ее имущества, теперь, после ее смерти, распорядителем являюсь я, если только не захочу передать эту обязанность адвокату. Ну это вряд ли. Ему самому лет восемьдесят. Знаешь, такой диккенсовский адвокат. А значит, мне придется иметь дело с банком, придется подписать миллион бумаг, следить за ходом его дела в суде, продавать его дом.
   – Продавать дом?
   – Он не может больше там жить. Я должен найти богадельню, которая согласилась бы его принять, что не так просто, учитывая его состояние.
   Я представил себе Алана, бормочущего про маленький белый домик, и почувствовал такой прилив горя и жалости, что чуть было не лишился чувств.
   – А что творится за этими стенами? – спросил я, пересилив себя. – Какие новости?
   – Ты хочешь знать, передали ли про нас в новостях? Когда я приехал домой спать, включил радио и услышал сообщение о том, что детектив Пол Фонтейн был убит в происшествии в районе Ливермор-авеню. Вот что я тебе скажу – на Армори-плейс делают все, чтобы информация не просочилась в прессу.
   – Я уже догадался.
   – Тим, мне пора двигаться отсюда. Заниматься делами Алана. – Он встал и посмотрел на меня сверху вниз. – Я рад, что ты поправляешься. А то вчера я ведь даже не мог понять, что с тобой случилось.
   – Алан ранил меня в плечо, – конечно, Джон знал об этом, но я считал, что этот факт заслуживает более пристального внимания.
   – Ты чуть не перевернулся через голову. Я не шучу. Твои ноги так и взлетели в воздух. Пах! – и ты на земле.
   Моя рука автоматически потянулась к пластырю на груди.
   – Знаешь, что самое странное во всем этом? Никто, Кажется, не сомневается, что Фонтейн убил Эйприл и Гранта Хоффмана. У них нет записей – они утверждают, что нет – и нет никаких улик. У них есть только то, что дали им мы, а Фонтейна они знает больше десяти лет. Его отдел, люди, которые еще вчера считали его богом, через двенадцать часов вдруг повернулись на сто восемьдесят градусов.
   – Ну конечно, – Джон улыбнулся и покачал головой, глядя на меня так, словно я провалил простенький тест. – Маккендлесс и Хоган обнаружили, что они никогда не знали этого парня по-настоящему. Они не показывают этого нам, но они чувствуют себя преданными и обиженными. Как раз в тот момент, когда им надо доказать городу, то наша полиция все же чего-то стоит, их лучший детектив оказывается таким грязным типом. – Джон пошел к двери, застегивая на ходу костюм. – Монро ведь обыскал его квартиру, так? Он нашел документы на имя Бачелора, но кто знает, что еще он нашел. Тот факт, что они не говорят нам, что там были найдены нож или окровавленная обувь, как раз означает, что скорее всего они что-то нашли.
   Когда Джон увидел, что я понял его намек на то, что с нами обращались бы куда жестче, если бы не имели доказательств виновности Фонтейна, он быстро взглянул на дверь и понизил голос.
   – Я думаю, что Монро нашел записи, которые не удалось найти нам, он передал их Маккендлессу, а тот, прочитав их, отправил в машину для уничтожения документов. И дело закрыто.
   – Значит, они никогда официально не раскроют убийство Эйприл?
   – Маккендлесс сказал, что привлечет меня за взлом и нарушение границ частной собственности, если узнает, что я рассказал хоть слово прессе. – Джон пожал плечами. – Но почему это толстое дерьмо сидит у тебя под дверью? Он ни на что не годится, когда речь идет об охране, но вполне способен отшвырнуть от твоей двери Джеффри Боу.
   – И ты сможешь с этим смириться? – спросил я, хотя ответ был ясен с того момента, когда Джон вошел в палату.
   – Я знаю, кто убил мою жену, и этот сукин сын мертв. Могу ли я с этим смириться? Конечно, могу, – Джон посмотрел на часы. – Эй, я уже опоздал на встречу в банке. С тобой все в порядке? Тебе нужно что-нибудь еще?
   Я попросил его заказать мне авиабилет на послезавтра и сообщить об этом Маккендлессу.

5

   Книга Алана Брукнера помогла мне отвлечься от боли часа на два-три, несмотря на то, что я понимал примерно четверть того, о чем читал. Книга была напряженной и элегантной, как струнный квартет Элиота Картера, и примерно такой же легкой для восприятия. После того как маленькая румяная медсестра сделала мне чудодейственную инъекцию, книга стала гораздо понятнее, но речь в ней шла так или иначе об иллюзорных вещах.
   Я услышал звук закрывающейся двери и, подняв глаза, увидел идущего к кровати Майкла Хогана. Его длинное красивое лицо казалось сейчас не более выразительным, чем железная маска Маккендлесса, но, когда он подошел ближе, я увидел, что это следует отнести за счет усталости.
   – Я решил зайти к вам, прежде чем отправлюсь домой. Можно присесть?
   – Конечно, садитесь, – сказал я, и Хоган устало опустился на стул. От его мятого полосатого костюма исходил запах пороха и дыма. Я поглядел на лицо Хогана, по-прежнему красивое, несмотря на чудовищную усталость, и понял, что такой же запах я вдыхал последний раз у сгоревшего дома Санчана. Как и Фонтейн, Хоган провел большую часть вчерашнего дня рядом с горящими зданиями и не успел с тех пор побывать дома.
   – Вы выглядите лучше, чем я думал, – сказал Хоган. – Как идут дела? Вам очень больно?
   – Спросите меня об этом часа через полтора.
   Хоган выдавил из себя улыбку.
   – Насколько понял, беспорядки прекратились, – сказал я, но Хоган только отмахнулся и посмотрел на меня взглядом, пронзившим меня, подобно электрическому заряду.
   – Знаете, то, что пытались сделать вы с Рэнсомом, было исключительно глупо, – сказал он.
   – Мы не знали, кому можно доверять. Мы думали, что никто не поверит нам, если только мы не схватим его в его старом доме и не заставим говорить.
   – А как же вы собирались заставить его говорить?
   Хоган старался не упоминать имени Фонтейна – процесс, предсказанный Джоном, уже начался.
   – Как только мы связали бы его, – я представлял, что наша встреча с Фонтейном должна была закончиться именно так. – Я собирался сказать ему, что знаю, кто он на самом деле. Я мог доказать это. И у него не осталось бы другого выхода – он понял бы, что попал в ловушку.
   – А доказательством должен был служить тот старик по фамилии Хаббел?
   – Да. Хаббел опознал его, не колеблясь ни секунды.
   – Представьте себе, – сказал Хоган. – Что завтра мы обязательно пошлем к нему своего человека. Но не ожидайте прочитать сообщение о Франклине Бачелоре в «Нью-Йорк таймс». Или даже в «Леджер». Когда мы связались с армией, они сначала ничего нам не ответили, а потом перезвонил человек из ЦРУ и сказал, что дело майора Бачелора не только является секретным, оно не подлежит рассекречиванию еще пятьдесят лет. По официальным данным, этот человек считается мертвым. И все, что про него захотят напечатать, должно быть сначала согласовано с ЦРУ. Вот так вот.
   – Вот так вот, – повторил я. – Спасибо, что рассказали.
   – Я еще не закончил. Насколько я понимаю, вы беседовали с лейтенантом Маккендлессом.
   Я кивнул.
   – И учел все его пожелания.
   – Он обычно не оставляет собеседнику другой возможности. Но, возможно, он не сказал вам некоторых вещей, которые вам необходимо знать.
   Я ждал, больше всего боясь, что он скажет что-нибудь про Тома Пасмора.
   – Пули из пистолета старика отдали на баллистическую экспертизу. Они там еле шевелятся. Отчет будет готов не раньше чем через неделю. Но пуля, убившая нашего детектива, не могла вылететь из того же ствола, что пуля, ранившая вас.
   – Вы заходите в своих заключениях слишком далеко, – сказал я. – Я был там. Я видел, как Алан выстрелил дважды. Но зачем вам это надо? – и тут я понял, зачем – если Фонтейна убил не Алан, то всю эту историю вполне можно выдать за подавление уличных беспорядков.
   – Это правда. Вы видели, как Брукнер выстрелил дважды, потому что первая его пуля полетела в воздух. Вторая попала в вас – а если бы в вас попала первая, вы бы уже не увидели второго выстрела.
   – Значит, первая попала в Фонтейна.
   – Вы знаете, что с ним случилось? Если бы в вас попал снаряд того же калибра, от вашего плеча и ключицы осталась бы дыра. И вы ни за что бы не выжили.
   – Так кто же стрелял в него? – едва задав этот вопрос, я уже знал на него ответ.
   – Вы сказали Маккендлессу, что видели за кустами человека.
   Да, я сказал – по крайней мере, мне казалось, что я его видел. Но даже если бы я не видел, Маккендлесс бы все равно предположил, что человек был. Я просто предложил ему то, что ему было нужно.
   – В этом городе по-прежнему есть полиция, – сказал Хоган. – И рано или поздно мы его найдем.
   Я увидел конец веревочки и схватился за него.
   – Маккендлесс говорил мне о человеке по имени Вентура. Кажется, Николас Вентура.
   – Это еще она вещь, о которой я хотел вам сообщить. Вентуру прооперировали, наложили гипс и предоставили ему палату в Центральной больнице. Но вскоре после того, как начались беспорядки, он исчез. С тех пор его никто не видел – и не думаю, что увидит.
   – Но как он мог исчезнуть? – удивился я.
   – Центральная – очень неорганизованное место. Наверное, просто встал и вышел.
   – А по-моему, вы считаете совсем иначе.
   – Я действительно не думаю, чтобы Вентура мог встать самостоятельно, а тем более покинуть больницу. – Злость в глазах Хогана, похоже, относилась к запаху гари, как будто этот запах источало его тело. – В общем, это все, что я хотел вам сказать. А теперь я вас оставлю. – Он встал и угрюмо взглянул мне в лицо. – Все это было реально.
   – Слишком реально, – сказал я.
   Хоган кивнул мне на прощанье и вышел из палаты, а запах его гнева и отчаяния остался висеть в воздухе и оседал, подобно пеплу, на моей одежде, простынях, на книге, которую я держал в руках.

6

   – Я предупреждал тебя, что может случиться что-нибудь в этом роде, – сказал Том Пасмор на следующее утро, после того как я описал ему свой разговор с Хоганом. – Но я не думал, что окажусь прав до такой степени.
   Слой отчаяния по-прежнему покрывал меня, так что я даже чуть не начал благодарить Бога за то, что из-за отчаяния почти не чувствую боли. Том был одет в непривычный для него угольно-черный костюм, который не был даже оживлен, как обычно, желтым жилетом или торчащим из кармана красным платком. Видимо, Том был не в лучшем настроении, чем я.
   Мы оба держали перед собой страницы «Леджер», на которых преобладали фотографии сгоревших зданий и статьи о добровольцах, занятых работами по расчистке территории, без которой невозможно начать реконструкцию. В верхней части третьей страницы, где красовались когда-то фотографии жертв Уолтера Драгонетта, на сей раз поместили снимки восьми несчастных, погибших в уличных перестрелках. Все они были мужчинами, семеро – чернокожими. Белым мужчиной был детектив Пол Фонтейн. Под фотографией Пола помещалась небольшая статья, в которой перечислялись его заслуги в расследовании труднейших убийств, за которые он получил даже прозвище «Фантастика». Говорилось также о его добром нраве и чувстве юмора. Его смерть, как и смерть остальных, приписывали случайным пулям в ходе перестрелки.
   На второй странице следующей секции поместили статью под названием «Дело сорокалетней давности наконец раскрыто». В статье говорилось, что расследование, проведенное лейтенантом Россом Маккендлессом, позволило наконец назвать имя преступника, убившего в октябре пятидесятого года четырех человек, – это Роберт К. Бандольер. Он работал в то время менеджером в отеле «Сент Элвин».
   «Мы испытываем чувство глубокого удовлетворения, понимая, что спустя столько лет можем оправдать детектива Уильяма Дэмрока, чья репутация незаслуженно оставалась запятнанной в течение всех этих лет, – сказал в интервью Росс Маккендлесс. – Вещественные доказательства, найденные в доме Бандольера, неопровержимо доказывают его причастность к убийствам „Голубой розы“. Спустя сорок лет мы можем наконец сказать, что воздали справедливость Уильяму Дэмроку, который был преданным сотрудником отдела по расследованию убийств в лучших традициях полиции Миллхейвена».
   И все. Ничего о Филдинге Бандольере или Франклине Бачелоре, ничего о Гранте Хоффмане и Эйприл Рэнсом.
   – Что ж, дело закончено, – сказал я.
   Том бросил на пол свою газету, заложил ногу на ногу и подпер ладонью подбородок. В глазах его светилось любопытство.
   – Интересно, если я знал заранее, как все будет, почему сейчас я так погано себя чувствую?
   – Они просто защищают себя, – сказал я. Том знал это, но это его не интересовало. – Думаю, ты просто чувствуешь себя не у дел.
   – Я говорю сейчас совсем не об этом. Я ни в чем тебя не обвиняю, но мне казалось, что в этом будем участвовать ты и я, а не ты и Джон. И уж на Алана я никак не рассчитывал.
   – Конечно, – сказал я. – Но если бы ты не настаивал на том, чтоб о твоем участии в деле никто не знал...
   – То меня бы не держали от него подальше, – закончил за меня Том. – Меня оттолкнул Джон. Сначала он попытался купить одну из моих картин, а потом меня самого.
   Я согласился, что Джон вел себя не совсем правильно.
   – Но если бы ты провел хотя бы полчаса в обществе его родителей, ты сразу понял бы, почему он такой. А за этим всем он очень хороший парень. Он оказался не совсем таким, каким я ожидал его увидеть, но что делать – люди меняются, я к этому готов.
   – А я нет, – сказал Том. – Думаю, в этом часть всех моих проблем. Я всегда занимаюсь одновременно двумя-тремя делами, но это было одним из самых интересных за много лет. Мы действительно сделали грандиозную вещь, а сейчас все это кончено.
   – Почти, – сказал я. – Ведь у тебя по-прежнему есть еще два-три дела, которыми ты занимаешься.
   – Но все они не такие волнующие, как это. Говоря твоим языком, они как короткие рассказы. А это дело было целым романом. Но теперь никто не прочтет его, кроме тебя, меня и Джона.
   – Не забывай про Росса Маккендлесса.
   – Росс Маккендлесс всегда напоминал мне шефа полиции в тоталитарном государстве, – вспомнив, что может передать мне свежую сплетню, Том просиял. – Ты слышал, что Васс скорее всего подаст в отставку?
   Я покачал головой.
   – Из-за Фонтейна?
   – Возможно, что Фонтейн, – истинная причина, но мэр намекает на то, что Васс заканчивает свою карьеру из-за Уолтера Драгонетта, уличных беспорядков и мальчика, застреленного у ратуши.
   – Эта информация уже опубликована?
   – Нет, но очень многие – те, кто в курсе дела – говорят об этом, как о деле решенном.
   Я подумал, кого это он имеет в виду, но потом вспомнил, что Сара Спенс провела всю жизнь среди людей, которые обычно бывают в курсе всех дел.
   – А как насчет Мерлина?
   – Мерлин – как жидкий газ. Он принимает форму любой емкости, в которую его заключают. Думаю, он найдет где-нибудь в другой части страны чернокожего шефа, будет петь ему хвалы, пока тот не потеряет голову, а потом объявит о новом назначении.
   – Вся жизнь – политика, – сказал я.
   – Даже там, где ее не должно быть, – Том угрюмо изучал стопку книг на моей тумбочке. – Я должен был защищать тебя лучше.
   – Защищать меня?
   Он отвел глаза.
   – Да, кстати, я принес реконструированные компьютером варианты последней фотографии. Если, конечно, еще есть смысл смотреть на них. – Он полез в карман пиджака и вынул оттуда три сложенных листочка.
   – Так это был ты – ты следовал за мной к дому Джона в ту ночь?
   – Ты хочешь взглянуть на них или нет?
   Я взял листочки, но сдаваться не собирался.
   – Так это был ты.
   На щеках Тома появились красные точки.
   – Не мог же я отпустить тебя одного, после всего, что рассказал тебе в ту ночь.
   – И в Элм-хилл я тоже видел тебя?
   – Нет. Это был Фонтейн. Или Билли Риц. Что лишний раз доказывает: я должен был прилипнуть к тебе как репейник. – Он наконец улыбнулся. – Но ты не должен был меня заметить.
   – Я скорее не видел, а чувствовал тебя, – сказал я, со стыдом вспоминая свой страх, связанный с преследующим меня всю жизнь Минотавром. Я развернул странички и взглянул по очереди на каждый компьютерный макет.
   Это были образы домов, которых никогда не существовало на самом деле, с верхними этажами, выступающими над нижними. Они выглядели как взгляд эксцентричного миллионера на современный музей искусств.
   – И это все? – спросил я.
   – Остальные были еще хуже, – пожаловался Том. – Ну, знаешь как говорят: «из мусора нельзя получить ничего, кроме мусора». У компьютера было недостаточно информации. Но мы ведь и так знаем, что это.
   – На магазине Штенмица висела треугольная вывеска, – сказал я. – Должно быть, это намек на нее – я показал на странный силуэт округлой формы под изображением верхних этажей.
   – Думаю, да, – Том с выражением отвращения собрал листочки. – Было бы очень мило, если бы...
   – Если бы я узнал какое-нибудь другое здание?
   – Я не хочу, чтобы это закончилось так быстро, – признался Том. – Но, боже мой, это закончилось. Хочешь сохранить это – отвезти домой в качестве сувенира?
   Я не сказал, что уже везу домой один сувенир – мне хотелось оставить себе компьютерные галлюцинации. Я прилеплю их к холодильнику под фотографией матери Тома Банди.

7

   На следующий день Том принес новость, что Арденн Васс будет отправлен в отставку, как только ему найдут достойную замену. Васс ожидал, что Уотерфорд не примет его отставки, но тот немедленно заявил, что отпускает старого друга, хотя я с великой скорбью, а Комитету за справедливость в Миллхейвене будет предоставлено право голоса при выборе кандидатуры нового шефа полиции. Офицера, убившего тринадцатилетнего мальчика, отстранили от службы, но слушание его дела все время оттягивалось. Том сидел у меня примерно час и ушел, пообещав звонить время от времени.
   Через полчаса, перед самым концом приемных часов пришел Джон Рэнсом и сообщил мне, что он решил, что хочет делать дальше – купит фермерский домик в Дордоне, где сможет работать над своей книгой, и снимет квартирку в Париже, чтобы проводить там выходные.
   – Мне надо иногда бывать в городе, – сказал он. – Для работы нужны покой и тишина, но деревня не для меня. Когда устроюсь, хочу чтобы ты приехал погостить. Приедешь?
   – Конечно, – сказал я. – Это будет здорово. А то этот визит был каким-то беспорядочным.
   – Беспорядочным? Да это было настоящим кошмаром. Я почти все время был не в себе. – За все время своего визита Джон даже не присел. Сейчас он засунул руки в карманы и повернулся к окну, а потом снова посмотрел на меня. – Я еще увижу тебя завтра, когда ты приедешь забрать вещи. Но все равно хочу сказать, что я очень ценю все, что ты для меня сделал. Ты был просто неподражаем, Тим. Я никогда этого не забуду.
   – Это было довольно интересно, – сказал я.
   – Я хочу сделать тебе подарок. Я долго думал над этим – все равно ничто не будет достойной наградой за все, что ты сделал, – и решил подарить тебе картину, от которой ты в таком восторге. Вюлларда. Пожалуйста, прими ее, я хочу, чтобы она принадлежала тебе.
   Я смотрел на Джона, слишком пораженный, чтобы произнести хоть слово.
   – Я все равно не могу на нее больше смотреть, – сказал он. – В ней слишком многое напоминает об Эйприл. И не хочу продавать ее. Поэтому сделай мне такое одолжение, возьми ее, хорошо?
   – Если ты действительно этого хочешь, – сказал я.
   – Она твоя. Я позабочусь о том, чтобы ее нормально упаковали. Спасибо, – он потоптался еще немного с видом человека, который не знает, что сказать дальше, и вышел из палаты.

8

   За четыре часа до вылета моего самолета Джон позвонил, чтобы сообщить, что он находится на заседании адвокатов и никак не может оттуда вырваться. Не мог бы я открыть дверь запасным ключом, а потом бросить его в почтовый ящик? Он отошлет мне картину, как только у него появится свободное время, и свяжется со мной, как только уточнятся его планы.
   – Счастливо дописать книгу, – пожелал он. – Я знаю, как это важно для тебя.
   Через пять минут позвонил Том Пасмор.
   – Я пытался напроситься с тобой в аэропорт, но Хоган отшил меня, – сообщил он. – Я позвоню тебе через день-два узнать, как дела.
   – Том, – сказал я, неожиданно озаренный новой идеей. – А почему бы тебе не перебраться в Нью-Йорк? Тебе бы понравилось там, у тебя появилась бы куча интересных друзей и никогда не было бы недостатка в проблемах, над которыми можно поработать.
   – Что? – Том очень комично изобразил голосом негодование. – И забыть о своих корнях?
   Когда я подписывал больничные бумаги, офицер Мангелотти стоял рядом со мной, как сторожевой пес. Потом он отвез меня на Эли-плейс и ходил вокруг дома, пока я пытался одной рукой упаковать вещи. Синяя перевязь, на которой болталась моя рука, не позволяла за один раз снести самому вниз все вещи, и Мангелотти, стоя посреди гостиной, угрюмо наблюдал, как я бегаю туда-сюда по лестнице.
   Когда я спустился во второй раз, он спросил, указывая на стену:
   – Ведь это настоящие картины, масляные, так?