Казалось, каждое слово доставляло ему боль.
   – Почему эти люди схватили тебя? Роману было все равно, что пленник минуту назад вынырнул из волн Стикса и теперь, стоя по пояс в ледяной воде, клацает зубами от холода. Парень должен ответить на вопросы – остальное колдуна не интересовало. Но Алексей замотал головой и – к удивлению Романа – в первый раз воспользовался ожерельем: провел пальцем вдоль водной нити и резко откинул руку в сторону, подняв фонтан брызг. Роману прекрасно был известен этот жест: теперь пленника бесполезно о чем-либо спрашивать – его голосовые связки парализованы в течение часа. О Вода-царица! А этот тип не так уж прост, как показалось вначале. Скорее всего, он и там в доме проделал тот же трюк. Вот почему похитители стали ладить провода к его груди. Верный расчет – в этом случае действие заклятия прекращается. Но побочный эффект чуть не свел все усилия к нулю. Разумеется, Роман к действию электричества прибегать не будет. Но неужели ты думаешь, дурашка, что можешь так просто перехитрить господина Вернона?! Роман лишь коснулся пальцем серебряной нити в ожерелье Алексея, и тот, не издав ни звука, ушел под воду. Роман успел поймать его за руку и выволок на берег. Странное свечение, исходившее от тела, тут же погасло. Парень был в глубоком обмороке. Так даже и лучше – отложим разговор до завтра. На берегу стоял Юл и переминался с ноги на ногу, дожидаясь.
   – Что он сказал? – спросил мальчишка. – Кто он вообще? Откуда взялся?
   – Подтвердил кое-какие мои подозрения, – уклончиво отвечал Роман. – Но твоего отца он не убивал. Не тот размер обуви. – И он пнул неподвижно лежащего пленника по лодыжке.
   – Я и сам знаю, – пробормотал Юл, отвернувшись.
   – Откуда?
   – Чувствую. Теперь.
   – Ты уверен? – Против воли в душе колдуна шевельнулась зависть – хотел бы он сам точно так же легко проникать в чужую душу. Юл опустился на корточки и положил ладонь на лоб пленника. – На его душе нет этой крови. Мы облажались. – Роману не понравилось, как мальчишка произнес с ударением это самое мы.
   – Ты облажался, – уточнил Роман.
   – Нет, ты! – Мальчишка не желал уступать и стиснул кулаки. – Ты заметил, что я неправильно задал вопрос. А теперь валишь на меня!
   Роман усмехнулся: ну что ж, если пацан настаивает, пусть вина ложится на господина Вернона. Все равно по счету заплатит Юл. Колдун затащил пленника на заднее сиденье машины.
   – Я пытался его расспросить, но парень попался не из болтливых, – сообщил колдун. – Так что сначала его надо хорошенько спрятать.
   – Где?
   – Подальше отсюда.
   Роман вытащил из багажника сухую одежду и переоделся. Затем швырнул шерстяное одеяло мальчишке.
   – Стащи с этого типа брюки и заверни его в плед.
   Пока Юл занимался пленником, колдун взял фонарик и вернулся к дому. Господа покойнички, принц возвращается, чтобы отыскать обожаемую Золушку по оставленному следу сорок пятого размера. Первым делом он оглядел ноги той мумии, что валялась на улице. Размер явно был маловат. Тогда он вошел в особняк. Было парно, и пахло как в предбаннике – неприятный плотский влажный запах. Роман с отвращением коснулся стены – она вся была мокрой. Лишь третья примерка оказалась успешной. Кроссовки сорок пятого нашлись у того парня, что служил Роману бронежилетом. Как раз те самые – местной фабрички с поддельным клеймом на подметке. Роман приложил ладонь к подошве правой ноги. Так и есть – след полностью совпал с отпечатком, оставшимся в луже. И руки у парня были густо обсыпаны веснушками, и наколка на пальце имелась, насколько это можно было разглядеть на сморщенной коже покойного. Какого цвета волосы – неизвестно, потому как голова у этого типа была чисто выскоблена. Итак, киллер мертв. Чего нельзя сказать о заказчике. А заказчик будет очень недоволен беспорядком, учиненным в его доме. Из четырех охранников в живых остался только один – тот, что валялся в коридоре без сознания. Минуту Роман постоял возле него, раздумывая, не взять ли его с собой в Пустосвятово. Но потом решил, что это слишком хлопотно. И так нельзя быть уверенным в дружеских чувствах Алексея, хотя парень был обязан ему жизнью. Ну а этот точно начнет кусаться, едва очухается. Держать двух псов на поводке – нет уж, увольте. Можно было, конечно, просто добить человека. Роман даже наклонился и руку протянул. Но настроя не было. Змея не пожелала выползать из своего убежища. То, что колдун сделал в пылу драки, он не мог совершить намеренно, пусть и для того, чтобы замести следы. Оставалось надеяться, что охранник не скоро сможет рассказать о том, что здесь приключилось. У всех четверых “быков” Роман опустошил карманы. Забрал деньги, ключи, кастет, складной нож, брелок и записку от какой-то Маши. Кто знает, что в жизни может пригодиться. Пистолеты оставил – огнестрельного оружия он старался даже не касаться.
   Потом Роман внимательно осмотрел комнату, подобрал одежду пленника, бумажник и ключи. Странно, но никаких документов Алексей при себе не имел. Колдун еще раз внимательно обыскал комнату и карманы убитых, но не нашел ни паспорта, ни водительских прав. Хотя, судя по всему, Алексей прибыл в Темногорск на своей машине. И денег в бумажнике было до смешного мало.
   Значит, и деньги, и права, и документы пленник где-то оставил.
   Роман вернулся к своей “шестерке”.
   – У него здоровенный ожог на руке, – сказал Юл. При этих словах Роман передернулся, не в силах сладить с отвращением.
   – Не надо мне об этом говорить, – отвечал он глухим голосом и сел за руль.
   От одного слова “ожог” его начинало тошнить, а вид волдыря, оставленного огненной стихией, мог довести до полуобморока.
   – Приедем в Пустосвятово, я ему смою язву, – пообещал Роман, выводя “шестерку” на дорогу.

Глава 5 ПУСТОСВЯТОВО

   В тот вечер Василий Васильевич Воробьев со своей второй женой Варварой мирно глядел в прямоугольник телеэкрана и то и дело клевал носом. Время было позднее, зато вечер пятничный, наутро идти никуда не надо, и Василий Васильевич любил по старой привычке наслаждаться этим самым бездельным и потому самым любимым вечером недели. Впереди два выходных, и нет ничего в мире лучше, чем предвкушение этих двух дней. В субботу женушка непременно придумает какие-нибудь дурацкие неотложные дела, а не придумает – так просто начнет ворчать по привычке. Но в полночь, в пятницу, никто не будет тебя гнать на улицу колоть дрова для бани или чинить забор.
   Варвара, глядя в телик, то и дело хихикала.
   – Смешно? – спрашивал Василий Васильевич, разлепляя глаза.
   – Не-а, – отвечала Варвара.
   – А чего тогда смеешься?
   – Потому что не смешно.
   Василий Васильевич, так ничего не поняв, вновь начинал дремать. И тут Варвара толкнула его локтем в бок. Василий распахнул глаза, все еще видя остатки краткого бредового сна.
   – Машина перед домом остановилась, – шепнула Варвара. – Ты звал кого?
   Василий Васильевич отрицательно мотнул головой и подскочил к окну – поглядеть. Не видно было ни зги – осенняя влажная хмарь лежала густой пеленой: местная шпана успела расколотить все лампочки на покосившихся столбах. Потом вспыхнули огни фар и погасли: кто-то сигналил, вызывая хозяев. Этот район Пустосвятова, где проживал Василий Васильевич, застроен был лет сорок назад деревянными, успевшими изрядно обветшать домиками. Соседи наживали добро медленно, скоро умели лишь пропивать. Налетчики со стороны бывали здесь редко, крали друг у друга обычно свои. Полночные гости не вызывали у Василия Васильевича радости.
   – Ты калитку-то на ночь запирал? – спросила Варвара дрогнувшим голосом.
   – Запирал, – отозвался Василий.
   Да что толку запирать, если через низенькую огородочку перемахнул длинноногий парень и направился прямо к крылечку. Пес Бобка тут же подал голос, но не рьяно, как на чужого, а вежливо, дружелюбно: мол, заходи, я тебя давно признал, ну и хозяину звоночек: гости у тебя.
   – Ромка никак, – облегченно выдохнул Василий Васильевич и, отворив форточку, крикнул наружу: – Роман, ты?
   – Я, батя, кому ж еще быть?
   – Кому, кому… найдется кому, – бормотал Василий Васильевич, идя открывать. – Чем больше о твоих фокусах слухов ходит, тем чаще к нам в дом воры шастают. Я уж отчаялся дома водку хранить. Все равно залезут и вылакают, обормоты.
   Он долго возился с замочком и наконец открыл.
   – Хоть бы предупредил, что приедешь, – вместо приветствия укоризненно выговорил он сыну.
   – У тебя же нет телефона, – пожал плечами Роман, давно привыкший к стариковскому ворчанию отца.
   Однако в дом он вошел не сразу, а, похлопав отца по плечу, скорее покровительственно, чем сыновне почтительно, вернулся к машине. Минут через пять Роман воротился вместе с пацаном. На плече, как тюк с тряпьем, Роман нес какого-то парня с совершенно белым лицом и – как показалось Воробьеву-старшему – мертвого. Во всяком случае, он хорошо разглядел, что веки человека полуприкрыты и сквозь щелки видны зеленоватые белки закатившихся глаз.
   – Кто это? – спросил Василий Васильевич.
   – Клиент, – кратко отвечал Роман. – Посвети-ка, я его на чердак затащу.
   – Он хоть живой-то?
   – К утру проспится. Скажи Варваре, чтобы нам поужинать собрала, а то я с дороги ужас до чего оголодал, да и Юл тоже.
   Варвара тем временем давно уже стояла в сенцах и наблюдала всю эту непотребную картину вторжения в ее собственный дом.
   – Ты бы хоть разрешения у отца спросил! – гаркнула она в ярости, и на щеках ее выступили пунцовые пятна.
   – Мы ненадолго, – невозмутимо отвечал Роман. – Завтра и съедем.
   – Значит, завтра и пожрешь, – отвечала Варвара, упирая руки в бока, – когда свое из магазина принесешь.
   – Варя, голубушка, все-таки сын, – попытался успокоить супругу Василий Васильевич.
   – Мог бы и с собой жратвы привезти, – не унималась Варвара, – чай, не из последнего живет, как мы с тобою!
   Как ни привык Роман к подобным Варвариным выходкам, а все же весь передернулся. Явился даже соблазн – а не швырнуть ли обратно старухе всю ее змеиную злобу в лицо. Но глянул на отца и остерегся.
   – Некогда было, – сказал он примиряюще. – Завтра схожу, обещаю.
   – Он непременно сходит, – поддакнул Василий Васильевич. – Ты для Вареньки конфеток шоколадных возьми. – И он многозначительно подмигнул сыну. – Варя у нас женщина добрая, это она для виду только сердится.
   Последнее утверждение было весьма спорно. Однако, пока гости устраивались, Варвара все же посетила холодную кладовку, достала сала с чесноком домашнего приготовления, яиц, грибов маринованных да квашеной капустки. Когда Роман с Юлом спустились вниз, стол был накрыт. У оголодавших гостей разом потекли слюнки. Юл, не дожидаясь, тут же подцепил вилкой несколько кругленьких сопливых маслят из керамической плошки.
   – Во, живоглоты, – зло процедила сквозь зубы Варвара, и Юл, растерявшись от такого приема, уронил вилку вместе с грибами на пол.
   – Мы заплатим, – пообещал Роман.
   – Заплатишь, – вздохнула Варвара. – Знаю я твою плату – рупь дашь, десять назад отберешь.
   – Что-то вы опять ворчите, Варвара Алексеевна. В прошлый раз говорили: “Куплю телевизор японский, мигом подобрею”.
   – Так мы ж его так и не купили, – вздохнул Василий Васильевич.
   – Как так? Я же деньги дал. На телевизор и на видак.
   – Ты дал, а кто-то взял. Уехал ты – на другой же день воры в дом залезли и все твои пятьсот баксов стырили. Вот так-с. Наваждение какое-то. Чуть у меня что заведется, вещь какая или деньга, тут же сопрут. Сей момент. Кажется уже, только всю жизнь на одних воров и работаю, сам уже жду: ну где же они, ребятушки, почему так долго не идут, почему не крадут?
   – А как же милиция? – спросил Юл, ковыряя вилкой яичницу.
   – Милиции-то зачем воров искать? Хлопотно. У них там свои дела поважнее, не до нас им.
   – Пес же во дворе, – чистосердечно удивился Юл.
   – Пес, наверное, гавкал, так он на цепи. А цепь до крыльца ему дотянуться не дает. Эх, наливай. – Василий Васильевич водрузил на стол бутылку самогону.
   – Батя, ты же знаешь: я не пью, – сказал Роман, косясь неприязненно на бутылку.
   – Урод, чистой воды урод, – вздохнула Варвара, – и в кого ты только такой вышел, а? Не иначе в Марьину родню – у нее в роду все психи были. Не пьет, не курит, ледяной водой умывается. И не женится. Ясное дело – урод.
   – Хочешь, я воров найду? – предложил Роман, пропустив Варварин монолог мимо ушей.
   Василий Васильевич недоверчиво хмыкнул: в поразительные способности сына он никогда не верил, считая его “фокусы” чистейшим шарлатанством. Роман знал, что ему никогда не удастся убедить отца в обратном. Варвара была того же мнения:
   – Ты своим дурням городским показывай эту ерунду, – объявила она, – а нас просто так не проведешь!
   Однако Роман не унимался: принес из машины свою белую тарелку, налил в нее колодезной воды и, взяв отца за руку, осторожно погрузил его ладонь в воду. На дне тарелки тотчас появилось изображение: во всяком случае, Юл отчетливо различил мохнатую собачью шапку и торчащие из-под нее красные уши. Но далее ничего разглядеть не удалось: Варвара будто ненароком махнула рукой, и тарелка слетела на пол.
   – Что ж ты делаешь! – ахнул Воробьев-старший. – Это ж кузнецовский фарфор. Ромка купил.
   – Так он же сам и разбил, – заявила Варвара, зная, что никто не посмеет ей возразить.
   Однако посмел.
   – Зачем же вы врете! – возмутился Юл. – Вы сами тарелку разбили!
   – Мерзавец! Как он смеет меня оскорблять! – вскинулась Варвара.
   – А зачем вы врете?! – не унимался мальчишка.
   – Я там что-то видел, – не очень уверенно сообщил Василий Васильевич, пытаясь перебить ссору.
   – Ерундой всякой занимаются, ну чисто дети, – фыркнула Варвара. – Смотреть противно. Спать идите, а то завтра будете до двенадцати дрыхнуть! Совсем нынешняя молодежь разленилась – не то что мы раньше: вставали в шесть – и на работу, и так тридцать лет подряд. А теперь все спят сколько влезет, никто работать не хочет. Только воруют.
   Роман схватил Юла за шиворот и буквально выволок из комнаты в сенцы, чтобы парнишка не вздумал сказать еще что-нибудь правдивое. И вовремя. Едва Роман захлопнул дверь в жилую половину, как Юл заявил:
   – Она знает вора!
   – Надо же, какой догадливый! Я это тоже кое-как сообразил.
   – Почему же не сказал?
   – Не время еще.
   – Что теперь делать?
   – Наверх иди и на боковую.
   – А наш пленник не сбежит?
   – Он без моего позволения ни рукой, ни ногой пошевелить не может.
   Роман, как и предсказывала Варвара, проснулся в субботу поздно. Еще лежа на тахте, понял, что думать о вчерашнем он пока просто не в силах. Только начинал он к чему-нибудь прилепляться мыслью, как память его тут же сворачивалась в тугой жгут – и мысли враз исчезали. Ощущение было, что вступил он в бурлящий поток и тащит этот поток его за собой неведомо куда. Подобного с Романом еще не случалось. Зачем он вообще влез в это дело, связанное с убийством, притащил сюда парня, да еще этого пацана? Ну, положим, Юл очаровал его способностью чувствовать чужую душу, и у Романа явилось странное желание подчинить мальчишку себе. Что касается Алексея, то этот человек должен вывести его на того, кто умел плести водные ожерелья.
   Пусть так, но все это лишь видимые причины, лежащие на поверхности мысли и желания, похожие на знаки дорожного движения, которые соблюдаешь лишь тогда, когда приближаешься в посту ГАИ на дороге. В других случаях блюсти их совершенно ни к чему. А поскольку Роману не перед кем декларировать свои намерения, то и оправдываться нет смысла. Надо просто найти причину, истинную причину происходящего.
   Впрочем, отцовский дом – малоподходящее место для поиска истины. Напротив, здесь Роман всегда чувствовал себя настороженно, будто недоброжелательный взгляд постоянно был направлен на него из ближайшего угла. Для своих родителей он никогда не был самым лучшим, самым одаренным и самым красивым ребенком. Это единственное, в чем были схожи отец с матерью и в чем всегда солидарны. Друг друга они обзывали, не стесняясь в выражениях. За десять лет совместной жизни они изругались так, что, еще издали завидев друг друга, начинали орать как резаные. Роман дивился их живучести: как можно скандалить изо дня в день и не разодрать свои души на мелкие клочья? Потом этот вопрос перестал его волновать. С отцом они были людьми абсолютно чужими, Василий Васильевич не ведал, для чего явился в этот мир. Человек без предназначения, он метался от одного занятия к другому, от одной бабы к другой, каждый раз пытаясь уверить себя и других, что наконец-то открыл скрытый прежде смысл существования. Но проходил год, другой, и становилось ясно, что смысл так и не обнаружен, слепец не прозрел. С годами Василий Васильевич немного успокоился, повсюду декларировал семейные ценности как высшие в жизни и уже пятнадцать лет жил с Варварой и на стороне не блудил. Но Романа обмануть он не мог: перед ним был стареющий слепец, ощупывающий мир с помощью белой трости.
   Что касается матери, то именно от нее Роман унаследовал свою власть над водной стихией. Но наследство это было весьма сомнительного свойства: Марья Севастьяновна никогда не пользовалась водой так, как это делал Роман. Говорят, в молодости она много чудила, все Пустосвятово сходило с ума, да и Темногорску досталось, но после рождения сына вдруг к колдовству охладела, лишь иногда снимала сглаз да выводила болячки, да и то лишь своим соседкам да знакомым. Если на кого-то злилась, то наводила порчу на воду: то колодец у соседей начинал вонять мазутом и его приходилось срочно засыпать, то весной паводком смывало сараи у реки. Она никому не рассказывала о своих выходках, но Роман догадывался, чьих рук эти делишки. Дед перед смертью обещал наложить заклятие и лишить дочь дара, да не сумел. Верно, силушка его ослабла, и старуха жила после его смерти в старом дедовом доме, как прежде, и вредничала по мелочи. Называя мать “старухой” Роман не кривил душой – родители позволили ему появиться на свет, лишь когда сами приблизились к четвертому десятку. Оба они детей не любили, и Роман родился по чистому недоразумению. Мать приняла задержку месячных за проявление раннего климакса, а когда сообразила, что к чему, срок для легального детоубийства прошел. На криминальный же аборт она не отважилась – себя пожалела. Все это, не стесняясь, Марья Севастьяновна рассказала сыну еще в детстве. В ту минуту он почувствовал такую боль, что слезы сами хлынули из глаз. Он крикнул матери что-то оскорбительное и убежал из дома на весь день. Роман всегда считал себя человеком недобрым. Но одно он знал точно: такоеон никогда бы не посмел рассказать ребенку.
   Единственным человеком, который любил Романа так, как положено любить свое дитя-кровинушку, был дед Севастьян. Возможно, любви этой было мало, чтобы с ее помощью огранить и оградить странную душу мальчонки, но Роман был благодарен деду хотя бы за то, что старик не позволил ему сделаться похожим на родителей. Больше всего Ромка Воробьев любил ходить по весне с дедом на реку, когда она вскрывалась и на зеленой мутной воде, покачиваясь, плыли огромные ноздреватые желтовато-серые льдины. День, когда они отправлялись на реку, всегда бывал теплым, почти по-летнему жарким, а от реки веяло студеным зимним холодом. И эта розность двух стихий очаровывала маленького Романа. В корзинке у деда непременно лежал кусок жареного гуся и испеченные Марьей румяные кренделя в виде лошадок. Ромка с дедом останавливались на хлипком деревянном мосточке и кидали свои приношения в мутную, проносящуюся внизу воду, ублажая властителя Пустосвятовки.
   – Душно водяному в реке, вот он лед и ломает, – объяснял дед весеннее буйство реки.
   В первый раз, когда водяной выплыл на поверхность, задобренный подарками, маленький Ромка испугался и спрятался за спину деда. Месяц в тот день был на ущербе, и водяной казался стариком – из воды высунулась голова с морщинистым зеленоватым лицом и седыми длиннющими волосами, вместо шапки увенчанными венком из куги*(* Безлистное болотное растение.)
   – Целого гуся не мог принести? – ворчливо спросил водяной у деда Севастьяна.
   – Кольцо возврати, – попросил дед и в пояс поклонился водяному.
   – Мальчонку за колечком пришли, – ухмыльнулся водяной в надежде, что дед попадется на столь простенькую уловку. – Ромка, пойдешь ко мне в гости?
   Роман еще крепче вцепился ручонками в дедово пальтецо и отрицательно замотал головой. Дед рассмеялся, а водяной рассерженно фыркнул и ушел в глубину.
   С тех пор каждую весну повторялось одно и то же – дед ходил на речку задабривать хозяина Пустосвятовки, тот всплывал, и они ругались с дедом из-за кольца. Ромку так и подмывало нырнуть в речку, и там, на дне, ухватить водяного за бороду, поколотить да отнять кольцо. Он даже один раз поднырнул под перила и уже оттолкнулся, чтобы сигануть вниз, но тут дед ухватил его за ворот куртки и остановил. Впервые Ромка видел деда таким разъяренным – старик топал ногами и орал, что без водного ожерелья в гости к водяному соваться нельзя. А водяной под мостом радостно хлопал в ладоши, наблюдая ссору. Но Роман ни тогда, ни потом никогда не злился на водяного. В детстве Ромка Воробьев был уродлив: тощий паренек с худющими плечами и остро выпирающими лопатками, с черными жесткими, торчащими во все стороны волосами. За эти волосы и узкие, удлиненной формы глаза его дразнили Батыем. Прозвище это Ромку бесило, едва услышав его, он лез в драку, и Варварин племяш Матвейка – в те времена свежеиспеченный родственник, к тому же здоровяк и обжора, – в драке сломал Роману нос.
   – Что, носик сломал, бедняжка? – хихикал Матвейка, глядя, как кровь течет на новую рубашку пострадавшего. – Ничего, с таким носом ты красивее станешь, это точно!
   Зубы Роману тоже частью выбили в драках, а частью они сгнили до основания. На бледной, зеленоватого оттенка коже рдели красные вулканчики прыщей.
   Первая школьная красавица Оксана, за которой ухаживал Матвей – то есть при встрече каждый раз награждал ее тумаками, – однажды объявила вслух так, чтобы ее все слышали, и прежде всего Роман:
   – Я и за сто рублей не соглашусь его поцеловать. – Ей казалось забавным посмеяться над уродцем.
   Девчонки и мальчишки ржали над шуткой, как табун лошадей.
   – А я и за двести не поцелуюсь… – хихикнула толстушка Глаша и кокетливо одернула короткое платьице, плотно облегающее ее аппетитные формы.
   Кто– то пихнул Романа в спину, и он упал. Стал подниматься. Его вновь ударили. И так, едва он пробовал встать, его валили вновь. Удары были не особенно сильные, так, баловство, и больно тоже было не особенно. Но от обиды Ромка выл в голос.
   В тот день Роман познал, что такое ненависть в ее чистом виде. Если бы дед уже наградил его властью над водой именно в тот день, Оксана не дожила бы до вечера. Впрочем, и многие не дожили бы. Это был самый несчастный день в его жизни. Весь его остаток он просидел в дедовом сарае, забившись за поленницу дров, а ребята во главе с Матвеем и Оксаной носились по пустосвятовским улицам с улюлюканьем и свистом, решив, что еще мало позабавились над уродцем. Дед отыскал его в сарае уже за полночь. От старика пахло речной тиной и рыбой, и язык у него заплетался, будто дед успел приложиться к стаканчику, хотя Ромка знал, что Севастьян спиртного в рот не берет. Гладя внука по голове, старик пообещал, что вскоре подарит Ромке водное ожерелье. И вот тогда… От многозначительности стариковского молчания у Ромки замерло сердце и все нынешние беды показались ничтожными по сравнению с величием грядущего.
   Но дед передал ему власть лишь через полгода, осенью, в день его рождения, когда Роману исполнилось четырнадцать. В холодный ноябрьский день, когда снег сменялся дождем, а дождь опять снегом, дед привел его на речку, велел раздеться и войти в воду. Когда посиневший и дрожащий от холода пацан наконец выбрался на берег, дед надел ему на шею ожерелье с водной нитью. Ожерелье было велико и болталось на тощей шее мальчишки. По словам деда, нет на свете второго человека, имеющего такую же власть над водой, какой будет обладать Роман. С тех пор утекло много воды – в смысле самом прямом, и переносном тоже.
   Со своими обидчиками, с теми, кто считал себя лучше и выше его, Роман разобрался легко и просто. Разумеется, высший дар дается не для сведения мелких счетов, но Роман сознательно позволил себе подобное нарушение колдовской этики. Он знал, что наделен огромной силой, и не боялся разменяться по мелочам. Следующим летом, когда все Романовы дружки, а вернее – недруги, в жаркий июньский денек залезли в речку искупнуться, вода в реке вспенилась, и образовавшийся в середине реки водоворот принялся засасывать купальщиков в свое медленно вращающееся жерло. Роман стоял на горушке и смотрел. Он наслаждался воплями отчаянья и бестолковым маханьем руками утопающих. Он позволил реке заглотить их всех в свою холодную пасть, а потом заставил воду отрыгнуть добычу. Тела ребят лежали на песке, как выброшенные на берег рыбины. Кто-то слабо шевелился, кто-то кашлял, кто-то стонал. А здоровяк Матвей плакал как ребенок, размазывая слезы вместе с речной тиной и кровью по лицу, – от удара о корягу у него носом шла кровь. Роман медленно брел по берегу, трогал каждого ногой, говорил “жив” и шел дальше. Дойдя до Матвея, он наклонился и спросил сочувственно: – Что, носик сломан? Бедняжка! Ничего, девочкам нравятся сломанные носы.