Страница:
— Я дам знать.
— А как же гласность?
— Гражданин, я позову милицию, не трогайте бумагу.
— Я хочу сказать!
— Пошел на х…! — не выдержал Крахмальников. Мужик опешил. Он не ожидал, что Крахмальников знает русский язык. И ретировался.
Демонстрацию сняли, приехали в студию на монтаж. Пока перегоняли материал на рабочую кассету, Леонид куда-то отлучился. А вернувшись, застал полную аппаратную народу. На него смотрели с нескрываемым восторгом.
— Ну, Ленька, ты дал!
— Что? Что такое?
— Классно ты в кадре смотришься.
И Крахмальникову прокрутили начало пленки, где он обложил пьяного мужичка.
Крахмальников был в шоке. Нет, не потому, что видел себя в кадре. Не потому что матюкнулся. Он узнал мужичка, которого так неосмотрительно послал. Это был известнейший депутат, тот самый, что выступил с обличительной речью против академика Сахарова.
— Лень, это надо давать в эфир, — сказал редактор. — Это сенсация.
— Вы что? Это же… Это рабочий материал, это вообще…
— Это телевидение! Это живой репортаж! И ты там очень выразительный, — засмеялся редактор.
Материал пошел в эфир, с купюрой правда. И Крахмальников, когда смотрел его, понял, почему боялся камеры. Простая, в общем, вещь — он был занят собой, старался выглядеть лучше, умнее. А надо было заниматься делом. С тех пор он камеры не боялся. А новым репортерам, у которых тоже были с этим проблемы, советовал: “Ты пошли кого-нибудь в кадре на три буквы. И все получится”.
Булгаков зашел в студию за пятнадцать минут до эфира в сопровождении своей свиты и Загребельной. Охранники встали по обе стороны двери. Секретарь скромно присел в уголке, рядом с одной из стационарных камер. Галина Юрьевна пригласила Булгакова зайти после эфира на рюмочку кофе и, повиливая мощными бедрами, удалилась.
— А где Саша? — спросил Булгаков.
— Сегодня его не будет, — развел руками Крахмальников. — Заболел.
Леонид сразу заметил, что Олег Витальевич чем-то раздражен.
— Тогда, может быть, отменим? — предложил Булгаков.
— Нет. Просто вы будете отвечать на мои вопросы.
— Что тут у вас сегодня происходит? — раздраженно воскликнул Булгаков.
— Что и всегда — жизнь происходит, Олег Витальевич.
Помощник режиссера принесла гостям по рюмке коньяку. Булгаков одним махом опрокинул свою.
— Ну и денек сегодня, быстрее бы все кончилось… — поморщился он.
Позже Крахмальников еще не раз вспомнит эти слова. Сейчас же он на них почти не обратил внимания. Он думал о том, что сегодня и впрямь что-то происходило вокруг странное, за что ему никак не удавалось зацепиться логикой. И страшнее всего было то, что эти сегодняшние странности как-то незыблемо вырастали из вчера, позавчера, из прошлого. Они никого, кроме Крахмальникова, не удивляли. Значит, все видели, как растет сегодняшний день. А он не видел. Как он ухитрился его проспать?
Режиссер дал сигнал: начинаем!
По мониторам поползла заставка программы, пошла музыка.
— Эфир, — послышался в наушнике Леонида голос Червинского.
Леонид изобразил на лице улыбку:
— Добрый вечер! Сегодня у нас будет необычный политический ринг. В прямом эфире лидер партии трудового народа Олег Витальевич Булгаков. А его оппонентами будут не конкуренты по предвыборной борьбе, а вы; наши зрители. Вопросы вы можете задавать по телефонам…
— Пошла отбивка, — скомандовала ассистент режиссера в аппаратную записи.
На мониторах засветились номера прямых телефонов студии.
— Наезд слева, — распорядился оператор-постановщик.
Одна из камер сдвинулась в сторону, приблизилась к Булгакову.
— Здравствуйте, — приветствовал Булгаков миллионы телезрителей.
Леонид смотрел на лицо Булгакова, такое открытое и радушное сейчас, и почему-то вспоминал девочку — ту черную девочку на дороге, лица которой он так и не увидел.
— Сначала самый главный сегодня вопрос — о трагедии в метро Санкт-Петербурга.
Лицо Булгакова тут же органично превратилось в проникновенно-сочувственное.
— Пока рано делать выводы, там должны поработать специалисты. Еще остается надежда, что люди живы. Возможно, не все. Но если спасут хоть кого-то…
— Простите, Олег Витальевич, — перебил Крахмальников. — Вы, наверное, не в курсе — это последняя информация. У нас на связи Петербург. Валерий!
На большом экране возникло лицо Никитина.
— Леонид!
— Каковы последние сведения?
— Они трагичны. Из всего поезда спаслось только двое.
Пошло интервью с Денисом и Наташей. Потом интервью с Копыловым, которого благополучно отпустили домой. После этого началось обсуждение.
Про Булгакова все забыли.
Он сидел красный и растерянный. Ему казалось, что Крахмальников специально не давал ему слова. Впрочем, что он мог сказать? Сволочи, помощники, не сообщили ему вовремя! Когда же это все закончится?!
И тут, словно вспомнив о Булгакове, Крахмальников предложил посмотреть предвыборный ролик кандидата.
Такого позора Олег Витальевич еще не переживал. Студия откровенно хохотала над слащавыми кадрами и комментариями ролика.
И только один человек был в полном недоумении, отчего людям так смешно, — Савкова. Ведь ролик смонтировала она.
Задумка Крахмальникова сработала в полной мере.
За звуконепроницаемой перегородкой сидят операторы связи. Три телефона трезвонят, не умолкая. Но ни одного вопроса Булгакову. Все — о питерской катастрофе.
Наконец звонкий голос спрашивает:
— Я хотела бы знать, будет ли Олег Витальевич по-прежнему искать поддержки у партии власти, в которой состоит и мэр Санкт-Петербурга?
— Вопрос к Булгакову, — слышится в наушнике Крахмальникова голос ассистента режиссера.
— Тут у нас есть телефонный звонок Олегу Витальевичу, — сообщает Евгений.
— Повторите вопрос, — говорит оператор связи в трубку. Но там слышны лишь короткие гудки.
— Мы вас слушаем. Вы в эфире, — повторяет Крахмальников. И переводит взгляд на Булгакова:
— Что-то у нас со связью сегодня. А вот у меня есть вопрос: как вы относитесь к программе Стрекалина?
— А при чем тут Стрекалин? — удивляется Булгаков.
— Значит, для вас и это новость? — мягко улыбается Крахмальников. — Стрекалин ваш противник на выборах.
— Казанцев…
— Казанцев снял свою кандидатуру.
— Вот это для меня действительно новость…
— Ни хрена себе, — ахает в аппаратной Игорь Червинский. — А я думаю, чего он пропал… Булгаков не успевает ответить на вопрос. На связи Питер, снова Никитин. Он передает прямой репортаж с митинга у здания мэрии. На нем выступает Ломов.
Телефоны раскаляются.
Но время эфира вышло.
— Заставка, титры, — командует в микрофон ассистент режиссера.
Заиграла музыка, по темно-синему фону экрана поползли титры.
На съемочной площадке погасили прожекторы. Помощник режиссера помогла Булгакову снять микрофон.
Крахмальников промокнул платком виски.
— За что ж вы меня так, Леонид Александрович?
— В смысле?
— Это ведь мной оплаченное эфирное время. А вы про какую-то аварию.
— Олег Витальевич, там сотни людей погибли, — тихо сказал Крахмальников.
Булгаков резко переменил тему:
— А где ваш Балашов?
— Черт его знает, сами ищем, — с наслаждением потянулся на стуле Крахмальников.
— Вас не затруднит, если он появится — пусть выйдет на меня. — Булгаков поднялся, протянул Крахмальникову руку. — Спасибо. До свиданья.
Леонид тоже встал:
— Вы к Якову Ивановичу зайдете?
— Нет, я уже уезжаю.
— Тогда я вас провожу. Есть разговор. Втроем, вместе с секретарем, они вышли из студии. Охранники щитом сомкнули за ними свои широкие спины.
Москва
Москва
Москва
Москва
Москва
Далеко от Москвы
Москва
— А как же гласность?
— Гражданин, я позову милицию, не трогайте бумагу.
— Я хочу сказать!
— Пошел на х…! — не выдержал Крахмальников. Мужик опешил. Он не ожидал, что Крахмальников знает русский язык. И ретировался.
Демонстрацию сняли, приехали в студию на монтаж. Пока перегоняли материал на рабочую кассету, Леонид куда-то отлучился. А вернувшись, застал полную аппаратную народу. На него смотрели с нескрываемым восторгом.
— Ну, Ленька, ты дал!
— Что? Что такое?
— Классно ты в кадре смотришься.
И Крахмальникову прокрутили начало пленки, где он обложил пьяного мужичка.
Крахмальников был в шоке. Нет, не потому, что видел себя в кадре. Не потому что матюкнулся. Он узнал мужичка, которого так неосмотрительно послал. Это был известнейший депутат, тот самый, что выступил с обличительной речью против академика Сахарова.
— Лень, это надо давать в эфир, — сказал редактор. — Это сенсация.
— Вы что? Это же… Это рабочий материал, это вообще…
— Это телевидение! Это живой репортаж! И ты там очень выразительный, — засмеялся редактор.
Материал пошел в эфир, с купюрой правда. И Крахмальников, когда смотрел его, понял, почему боялся камеры. Простая, в общем, вещь — он был занят собой, старался выглядеть лучше, умнее. А надо было заниматься делом. С тех пор он камеры не боялся. А новым репортерам, у которых тоже были с этим проблемы, советовал: “Ты пошли кого-нибудь в кадре на три буквы. И все получится”.
Булгаков зашел в студию за пятнадцать минут до эфира в сопровождении своей свиты и Загребельной. Охранники встали по обе стороны двери. Секретарь скромно присел в уголке, рядом с одной из стационарных камер. Галина Юрьевна пригласила Булгакова зайти после эфира на рюмочку кофе и, повиливая мощными бедрами, удалилась.
— А где Саша? — спросил Булгаков.
— Сегодня его не будет, — развел руками Крахмальников. — Заболел.
Леонид сразу заметил, что Олег Витальевич чем-то раздражен.
— Тогда, может быть, отменим? — предложил Булгаков.
— Нет. Просто вы будете отвечать на мои вопросы.
— Что тут у вас сегодня происходит? — раздраженно воскликнул Булгаков.
— Что и всегда — жизнь происходит, Олег Витальевич.
Помощник режиссера принесла гостям по рюмке коньяку. Булгаков одним махом опрокинул свою.
— Ну и денек сегодня, быстрее бы все кончилось… — поморщился он.
Позже Крахмальников еще не раз вспомнит эти слова. Сейчас же он на них почти не обратил внимания. Он думал о том, что сегодня и впрямь что-то происходило вокруг странное, за что ему никак не удавалось зацепиться логикой. И страшнее всего было то, что эти сегодняшние странности как-то незыблемо вырастали из вчера, позавчера, из прошлого. Они никого, кроме Крахмальникова, не удивляли. Значит, все видели, как растет сегодняшний день. А он не видел. Как он ухитрился его проспать?
Режиссер дал сигнал: начинаем!
По мониторам поползла заставка программы, пошла музыка.
— Эфир, — послышался в наушнике Леонида голос Червинского.
Леонид изобразил на лице улыбку:
— Добрый вечер! Сегодня у нас будет необычный политический ринг. В прямом эфире лидер партии трудового народа Олег Витальевич Булгаков. А его оппонентами будут не конкуренты по предвыборной борьбе, а вы; наши зрители. Вопросы вы можете задавать по телефонам…
— Пошла отбивка, — скомандовала ассистент режиссера в аппаратную записи.
На мониторах засветились номера прямых телефонов студии.
— Наезд слева, — распорядился оператор-постановщик.
Одна из камер сдвинулась в сторону, приблизилась к Булгакову.
— Здравствуйте, — приветствовал Булгаков миллионы телезрителей.
Леонид смотрел на лицо Булгакова, такое открытое и радушное сейчас, и почему-то вспоминал девочку — ту черную девочку на дороге, лица которой он так и не увидел.
— Сначала самый главный сегодня вопрос — о трагедии в метро Санкт-Петербурга.
Лицо Булгакова тут же органично превратилось в проникновенно-сочувственное.
— Пока рано делать выводы, там должны поработать специалисты. Еще остается надежда, что люди живы. Возможно, не все. Но если спасут хоть кого-то…
— Простите, Олег Витальевич, — перебил Крахмальников. — Вы, наверное, не в курсе — это последняя информация. У нас на связи Петербург. Валерий!
На большом экране возникло лицо Никитина.
— Леонид!
— Каковы последние сведения?
— Они трагичны. Из всего поезда спаслось только двое.
Пошло интервью с Денисом и Наташей. Потом интервью с Копыловым, которого благополучно отпустили домой. После этого началось обсуждение.
Про Булгакова все забыли.
Он сидел красный и растерянный. Ему казалось, что Крахмальников специально не давал ему слова. Впрочем, что он мог сказать? Сволочи, помощники, не сообщили ему вовремя! Когда же это все закончится?!
И тут, словно вспомнив о Булгакове, Крахмальников предложил посмотреть предвыборный ролик кандидата.
Такого позора Олег Витальевич еще не переживал. Студия откровенно хохотала над слащавыми кадрами и комментариями ролика.
И только один человек был в полном недоумении, отчего людям так смешно, — Савкова. Ведь ролик смонтировала она.
Задумка Крахмальникова сработала в полной мере.
За звуконепроницаемой перегородкой сидят операторы связи. Три телефона трезвонят, не умолкая. Но ни одного вопроса Булгакову. Все — о питерской катастрофе.
Наконец звонкий голос спрашивает:
— Я хотела бы знать, будет ли Олег Витальевич по-прежнему искать поддержки у партии власти, в которой состоит и мэр Санкт-Петербурга?
— Вопрос к Булгакову, — слышится в наушнике Крахмальникова голос ассистента режиссера.
— Тут у нас есть телефонный звонок Олегу Витальевичу, — сообщает Евгений.
— Повторите вопрос, — говорит оператор связи в трубку. Но там слышны лишь короткие гудки.
— Мы вас слушаем. Вы в эфире, — повторяет Крахмальников. И переводит взгляд на Булгакова:
— Что-то у нас со связью сегодня. А вот у меня есть вопрос: как вы относитесь к программе Стрекалина?
— А при чем тут Стрекалин? — удивляется Булгаков.
— Значит, для вас и это новость? — мягко улыбается Крахмальников. — Стрекалин ваш противник на выборах.
— Казанцев…
— Казанцев снял свою кандидатуру.
— Вот это для меня действительно новость…
— Ни хрена себе, — ахает в аппаратной Игорь Червинский. — А я думаю, чего он пропал… Булгаков не успевает ответить на вопрос. На связи Питер, снова Никитин. Он передает прямой репортаж с митинга у здания мэрии. На нем выступает Ломов.
Телефоны раскаляются.
Но время эфира вышло.
— Заставка, титры, — командует в микрофон ассистент режиссера.
Заиграла музыка, по темно-синему фону экрана поползли титры.
На съемочной площадке погасили прожекторы. Помощник режиссера помогла Булгакову снять микрофон.
Крахмальников промокнул платком виски.
— За что ж вы меня так, Леонид Александрович?
— В смысле?
— Это ведь мной оплаченное эфирное время. А вы про какую-то аварию.
— Олег Витальевич, там сотни людей погибли, — тихо сказал Крахмальников.
Булгаков резко переменил тему:
— А где ваш Балашов?
— Черт его знает, сами ищем, — с наслаждением потянулся на стуле Крахмальников.
— Вас не затруднит, если он появится — пусть выйдет на меня. — Булгаков поднялся, протянул Крахмальникову руку. — Спасибо. До свиданья.
Леонид тоже встал:
— Вы к Якову Ивановичу зайдете?
— Нет, я уже уезжаю.
— Тогда я вас провожу. Есть разговор. Втроем, вместе с секретарем, они вышли из студии. Охранники щитом сомкнули за ними свои широкие спины.
Москва
Володя снова бродил под окнами студии с самого утра.
Сегодня он уже был настроен не так решительно. На студии все были живы-здоровы. Может, они с друзьями-инженерами что-то сделали не так, нарушили какие-то пропорции и отрава в пивных банках способна вызвать самое большее понос?
А может, это и к лучшему? Ну ее к черту, эту бабу! И всех ее мужиков.
Да и пацанов жалко. Останутся сиротами.
Сегодня он уже был настроен не так решительно. На студии все были живы-здоровы. Может, они с друзьями-инженерами что-то сделали не так, нарушили какие-то пропорции и отрава в пивных банках способна вызвать самое большее понос?
А может, это и к лучшему? Ну ее к черту, эту бабу! И всех ее мужиков.
Да и пацанов жалко. Останутся сиротами.
Москва
Когда дверь в комнату отворилась, Антон с надеждой поднял глаза. Может, его все-таки выпустят отсюда? Он ведь все уже сказав и…
Додумать он не успел. Братан в два прыжка оказался возле его стула, стал за сгорбленной балашовской спиной и крепко прикрыл узнику рот рукой. Следом за бритоголовым в помещение прошмыгнул Элегантный, запер дверь, прислонился к стене и достал пистолет.
В коридоре зазвучали шаги множества ног, приглушенные голоса. Наконец кто-то остановился перед дверью. Ручка задергалась.
— Алексей Учитель, — раздался незнакомый Антону мужской голос. — Мы знаем, вы здесь. Выходите, сопротивление бесполезно.
Элегантный посмотрел на братана, приложил палец к губам.
Приободренный Балашов дернулся на своем стуле, пытаясь освободиться от зажимающей рот волосатой лапы, и тут же получил удар под дых. Перед глазами поплыли черные круги.
Элегантный покосился на Антона, пригрозил ему кулаком.
— Ломайте дверь, — донеслось снаружи. Элегантный, держа пистолет на изготовку, еще больше вжался в стену.
— Ну, сука, имей в виду, если мы откроем, хуже будет!
Элегантный не шелохнулся. Загрохотали мощные удары, дверь затрещала.
— Осторожно, он вооружен! — крикнули из коридора.
И, словно в подтверждение этих слов, Алик, у которого не выдержали нервы, бабахнул из пистолета в закрытую еще дверь.
— Ой-е-е! — взвыл за ней кто-то. Алик выстрелил еще и еще. Послышался стук падающих тел. И все стихло.
Додумать он не успел. Братан в два прыжка оказался возле его стула, стал за сгорбленной балашовской спиной и крепко прикрыл узнику рот рукой. Следом за бритоголовым в помещение прошмыгнул Элегантный, запер дверь, прислонился к стене и достал пистолет.
В коридоре зазвучали шаги множества ног, приглушенные голоса. Наконец кто-то остановился перед дверью. Ручка задергалась.
— Алексей Учитель, — раздался незнакомый Антону мужской голос. — Мы знаем, вы здесь. Выходите, сопротивление бесполезно.
Элегантный посмотрел на братана, приложил палец к губам.
Приободренный Балашов дернулся на своем стуле, пытаясь освободиться от зажимающей рот волосатой лапы, и тут же получил удар под дых. Перед глазами поплыли черные круги.
Элегантный покосился на Антона, пригрозил ему кулаком.
— Ломайте дверь, — донеслось снаружи. Элегантный, держа пистолет на изготовку, еще больше вжался в стену.
— Ну, сука, имей в виду, если мы откроем, хуже будет!
Элегантный не шелохнулся. Загрохотали мощные удары, дверь затрещала.
— Осторожно, он вооружен! — крикнули из коридора.
И, словно в подтверждение этих слов, Алик, у которого не выдержали нервы, бабахнул из пистолета в закрытую еще дверь.
— Ой-е-е! — взвыл за ней кто-то. Алик выстрелил еще и еще. Послышался стук падающих тел. И все стихло.
Москва
— Ты с ума сошел! — От сдерживаемой ярости лицо Галины Юрьевны напоминало вареную свеклу. — Что ты себе позволяешь?
Яков Иванович, напротив, внешне был совершенно спокоен.
— Галя, — почти ласково сказал он, дождавшись кратковременной паузы в гневном монологе заместительницы. — Я получил возможность не прогибаться перед каждым дерьмом, и я ее с удовольствием использую.
— Какую возможность? Какую возможность?! — схватилась за голову Галина Юрьевна. — Яков, ты еще ничего не получил! Где они, твои акции, покажи мне их! Где мой пакет, который ты мне пообещал? Где? Я хочу подержать его в руках!
— Скоро подержишь…
— Яша, Яша, ты же знаешь Тимура и всю эту публику. Сегодня у них одно, завтра — другое. А ты так разговариваешь с Олегом Витальевичем! Ты сук рубишь, на котором сидишь.
— Успокойся, все будет хорошо.
— Ничего не будет! — истерически выкрикнула Загребельная, и ее мощный подбородок задрожал. — Ты вас убиваешь собственными руками, — сказала она срывающимся голосом. — Только-только начали налаживать с Булгаковым отношения после истории с этой американкой, только-только все стало входить в привычную колею — и вот… Я вчера так порадовалась, что ты поставил на место этого Крахмальникова, ну, думаю, наконец порядок наступит… Нет! Ему вздумалось погрызться с самым нашим надежным спонсором!
— Знаешь, что говорят англичане? Не клади все яйца в одну корзину. Ты.., как бы это помягче, Галя, ты провинциальна, что ли…
— Я?! Теперь я уже и провинциальна?!
— Да. Что ты зациклилась на этом Булгакове? Найдутся другие спонсоры. Мы еще не до конца Газпром раскрутили, израильские партнеры просят разрешения открыть спутниковый канал на нашей базе…
— Они просят? Это ты их просишь!
— И что? Они соглашаются.
— Яков, ты нас в гроб загонишь!
Она отвернулась к окну и всхлипнула. Гуровин глядел на ее круглые вздрагивающие плечи, и у него не было ни малейшего желания подойти и утешить свою верную подругу.
Галина Юрьевна утерла глаза, подкрасила помадой губы, поправила на груди блузку и повернулась к Якову Ивановичу. Вид у нее был трагический.
— Что ж, — произнесла она. — Я тебя предупредила. Случится беда, на мою поддержку не рассчитывай.
И гордо зашагала к двери.
— Вернись, — тихо сказал Гуровин. — Что ты тут понакалякала? А? Что это? — Он взмахнул листком со списком на сокращение.
Загребельная вернулась.
Яков Иванович жирно красным карандашом вычеркнул из “черного списка” вторую секретаршу, режиссера Игоря Червинского, занес было руку над фамилией редактора отдела рекламы и маркетинга Макаровой, но подумал и оставил как есть. Загребельная заглянула в список:
— Я категорически настаиваю на том, чтобы сократить одну единицу секретаря. И от Червинского проку никакого.
— Я же сказал — нет! — громыхнул Гуровин и стукнул ладонью по столу. — И закроем эту тему.
— В таком случае, — сказала Галина Юрьевна, гневно раздувая ноздри, — если здесь действует авторитарный стиль руководства, если с моим мнением не считаются, я пишу заявление об уходе. — Она выдержала паузу, ожидая реакции Гуровина.
— Как будет угодно, — сухо откликнулся Яков Иванович. — Люба! — позвал он, когда дверь за Загребельной с грохотом закрылась.
На пороге выросла хорошенькая секретарша.
— Булгаков здесь еще?
— Сейчас узнаю.
Она исчезла в приемной, связалась со студией, снова заглянула в кабинет:
— Нет. Только что ушел.
— Очень хорошо, — потер руки Гуровин. — Принеси-ка мне чаю…
Люба отправилась выполнять просьбу шефа. В приемную, как-то потерянно озираясь, вошел Крахмальников, взялся за телефонную трубку.
— Как у нас милиция? — спросил он.
— Милиция? 02, — ответила Люба. — А что случилось, Леонид Александрович?
— Там.., это… — Крахмальников неловко показал на дверь. — Убили.., э-э…
— Кого? — выронила чашку с горячим чаем Люба.
От этого звука Крахмальников словно очнулся. — Всех! Всех!!! — задыхаясь, прокричал он. Всех поубивали! Всех четверых!
Яков Иванович, напротив, внешне был совершенно спокоен.
— Галя, — почти ласково сказал он, дождавшись кратковременной паузы в гневном монологе заместительницы. — Я получил возможность не прогибаться перед каждым дерьмом, и я ее с удовольствием использую.
— Какую возможность? Какую возможность?! — схватилась за голову Галина Юрьевна. — Яков, ты еще ничего не получил! Где они, твои акции, покажи мне их! Где мой пакет, который ты мне пообещал? Где? Я хочу подержать его в руках!
— Скоро подержишь…
— Яша, Яша, ты же знаешь Тимура и всю эту публику. Сегодня у них одно, завтра — другое. А ты так разговариваешь с Олегом Витальевичем! Ты сук рубишь, на котором сидишь.
— Успокойся, все будет хорошо.
— Ничего не будет! — истерически выкрикнула Загребельная, и ее мощный подбородок задрожал. — Ты вас убиваешь собственными руками, — сказала она срывающимся голосом. — Только-только начали налаживать с Булгаковым отношения после истории с этой американкой, только-только все стало входить в привычную колею — и вот… Я вчера так порадовалась, что ты поставил на место этого Крахмальникова, ну, думаю, наконец порядок наступит… Нет! Ему вздумалось погрызться с самым нашим надежным спонсором!
— Знаешь, что говорят англичане? Не клади все яйца в одну корзину. Ты.., как бы это помягче, Галя, ты провинциальна, что ли…
— Я?! Теперь я уже и провинциальна?!
— Да. Что ты зациклилась на этом Булгакове? Найдутся другие спонсоры. Мы еще не до конца Газпром раскрутили, израильские партнеры просят разрешения открыть спутниковый канал на нашей базе…
— Они просят? Это ты их просишь!
— И что? Они соглашаются.
— Яков, ты нас в гроб загонишь!
Она отвернулась к окну и всхлипнула. Гуровин глядел на ее круглые вздрагивающие плечи, и у него не было ни малейшего желания подойти и утешить свою верную подругу.
Галина Юрьевна утерла глаза, подкрасила помадой губы, поправила на груди блузку и повернулась к Якову Ивановичу. Вид у нее был трагический.
— Что ж, — произнесла она. — Я тебя предупредила. Случится беда, на мою поддержку не рассчитывай.
И гордо зашагала к двери.
— Вернись, — тихо сказал Гуровин. — Что ты тут понакалякала? А? Что это? — Он взмахнул листком со списком на сокращение.
Загребельная вернулась.
Яков Иванович жирно красным карандашом вычеркнул из “черного списка” вторую секретаршу, режиссера Игоря Червинского, занес было руку над фамилией редактора отдела рекламы и маркетинга Макаровой, но подумал и оставил как есть. Загребельная заглянула в список:
— Я категорически настаиваю на том, чтобы сократить одну единицу секретаря. И от Червинского проку никакого.
— Я же сказал — нет! — громыхнул Гуровин и стукнул ладонью по столу. — И закроем эту тему.
— В таком случае, — сказала Галина Юрьевна, гневно раздувая ноздри, — если здесь действует авторитарный стиль руководства, если с моим мнением не считаются, я пишу заявление об уходе. — Она выдержала паузу, ожидая реакции Гуровина.
— Как будет угодно, — сухо откликнулся Яков Иванович. — Люба! — позвал он, когда дверь за Загребельной с грохотом закрылась.
На пороге выросла хорошенькая секретарша.
— Булгаков здесь еще?
— Сейчас узнаю.
Она исчезла в приемной, связалась со студией, снова заглянула в кабинет:
— Нет. Только что ушел.
— Очень хорошо, — потер руки Гуровин. — Принеси-ка мне чаю…
Люба отправилась выполнять просьбу шефа. В приемную, как-то потерянно озираясь, вошел Крахмальников, взялся за телефонную трубку.
— Как у нас милиция? — спросил он.
— Милиция? 02, — ответила Люба. — А что случилось, Леонид Александрович?
— Там.., это… — Крахмальников неловко показал на дверь. — Убили.., э-э…
— Кого? — выронила чашку с горячим чаем Люба.
От этого звука Крахмальников словно очнулся. — Всех! Всех!!! — задыхаясь, прокричал он. Всех поубивали! Всех четверых!
Москва
За дверью по-прежнему было тихо.
Алик дунул на дуло пистолета. Братан оторвался наконец от Антона и на цыпочках приблизился к Тичеру. Некоторое время они стояли молча, прислушиваясь к тому, что творится снаружи. Потом бритоголовый тихонько потянул на себя дверную ручку.
Все дальнейшее Антон видел урывками.
Не успела отвориться дверь, как ребята в масках, лежащие на полу в коридоре, открыли такой шквальный огонь, что Алика и братана изрешетило, как сито.
Антон зажмурился, прощаясь с жизнью, потому что пули так и свистели по комнате, а когда открыл глаза, увидел родное лицо Захарова и завизжал от восторга. Прямо на него была направлена камера оператора Ивана Афанасьевича.
На полу хрипел Элегантный — Алексей Учитель.
Тима ошибся, Алик не собирался его обманывать. Он нашел Казанцева и организовал покушение на Булгакова.
Но теперь это было уже неважно. Тичера увезли, оставив только обведенный мелом контур его тела на полу.
— Да, блин, история, — почесал в затылке Альберт. — А мне нужно было этого самого Алика разыскать…
— Так ты что, не за мной приехал? — разочаровался Антон.
— Откуда я знал, что ты здесь? Счастливое совпадение. Кстати, чего он от тебя хотел?
— Потом скажу. — Балашов красноречиво покосился на спецназовца.
А можно мне позвонить? — встрепенулся Захаров.
— Звони, — пожал плечами человек в маске. Альберт набрал прямой номер Гуровина.
— Ну наконец-то, — донесся издалека сердитый голос руководителя канала. — Раньше нельзя было? Ты же обещал! Ну?! Нашел?
— Нашел, Яков Иванович, и уже потерял.
— То есть как?
— Так. Он умер.
— Не морочь голову, — разозлился Гуровин. — Не до шуток. Тут у нас такое произошло!
— Яков Иванович, он действительно умер. Вернее, его убили.
— Когда?
— Да вот только. Приеду — расскажу. Скоро буду. — И отключил телефон.
Иван Афанасьевич вздохнул.
— Не все получится, темновато…
Алик дунул на дуло пистолета. Братан оторвался наконец от Антона и на цыпочках приблизился к Тичеру. Некоторое время они стояли молча, прислушиваясь к тому, что творится снаружи. Потом бритоголовый тихонько потянул на себя дверную ручку.
Все дальнейшее Антон видел урывками.
Не успела отвориться дверь, как ребята в масках, лежащие на полу в коридоре, открыли такой шквальный огонь, что Алика и братана изрешетило, как сито.
Антон зажмурился, прощаясь с жизнью, потому что пули так и свистели по комнате, а когда открыл глаза, увидел родное лицо Захарова и завизжал от восторга. Прямо на него была направлена камера оператора Ивана Афанасьевича.
На полу хрипел Элегантный — Алексей Учитель.
Тима ошибся, Алик не собирался его обманывать. Он нашел Казанцева и организовал покушение на Булгакова.
Но теперь это было уже неважно. Тичера увезли, оставив только обведенный мелом контур его тела на полу.
— Да, блин, история, — почесал в затылке Альберт. — А мне нужно было этого самого Алика разыскать…
— Так ты что, не за мной приехал? — разочаровался Антон.
— Откуда я знал, что ты здесь? Счастливое совпадение. Кстати, чего он от тебя хотел?
— Потом скажу. — Балашов красноречиво покосился на спецназовца.
А можно мне позвонить? — встрепенулся Захаров.
— Звони, — пожал плечами человек в маске. Альберт набрал прямой номер Гуровина.
— Ну наконец-то, — донесся издалека сердитый голос руководителя канала. — Раньше нельзя было? Ты же обещал! Ну?! Нашел?
— Нашел, Яков Иванович, и уже потерял.
— То есть как?
— Так. Он умер.
— Не морочь голову, — разозлился Гуровин. — Не до шуток. Тут у нас такое произошло!
— Яков Иванович, он действительно умер. Вернее, его убили.
— Когда?
— Да вот только. Приеду — расскажу. Скоро буду. — И отключил телефон.
Иван Афанасьевич вздохнул.
— Не все получится, темновато…
Москва
Прямо на ступеньках у входа лежал Олег Булгаков. Ярко-синие глаза его были открыты. На переносице, между бровями, темнела небольшая дырочка — след от пули.
Чуть ниже на лестнице — трупы телохранителей. У одного в руке был зажат пистолет, из которого выстрелить он не успел — пуля прошила висок. Другому пуля пробила грудь: на белой рубашке, с левой стороны, расплывалось ярко-красное пятно.
Погиб и бессловесный секретарь. Вероятно, он хотел убежать, поэтому его тело оказалось уже не на ступеньках, а на тротуаре. Вокруг головы растекалась лужа крови, “дипломат” в его руке раскрылся от удара, и ветер играл белыми листками бумаги и зелеными прямоугольничками долларов, высыпавшихся оттуда.
Любочка схватилась за голову и закричала. Потрясенный Гуровин не мог вымолвить ни слова. А из здания студии, с улицы, из соседних домов уже сбегался народ.
— Что же делается, что делается? — бессмысленно повторяла Галина Юрьевна. — Яша, ты видишь, что творится… — Она схватила Гуровина под руку и крепко прижалась щекой к его плечу.
Охранник с вахты толкался в толпе, пытаясь объяснить всем и каждому, что он вообще ничего не видел и не слышал.
Червинский говорил неизвестно кому, что с самого утра догадывался — сегодня произойдет нечто из ряда вон выходящее: ему приснился вещий сон, как покойный Булгаков расхаживал по студии голым.
Из телецентра выскочили операторы криминальной редакции. Начали снимать. Толпу, распростертые тела, раскрытый “дипломат” с долларами…
— Что ж вы все пялитесь, окаянные?! — закричала старушка из толпы уличных зевак. — Лица-то убитым прикройте!
Кто-то приволок куски драпировочной ткани. Самый смелый, охранник с вахты, стараясь не смотреть, прикрыл трупы.
— А в милицию-то позвонили? — спохватилась Загребельная.
Яков Иванович посмотрел на Любу.
— Кажется, Крахмальников позвонил… — неуверенно ответила она.
— Кажется? — взвизгнула Галина Юрьевна. — Надо знать точно! Милицию, срочно. Люба! И “скорую”!
— А “скорую" — то зачем? — послышался голос из тойпы.
Народу становилось все больше.
…Крахмальников сидел в приемной, посекундно пил воду и рассказывал Любе, у которой и так глаза были с блюдца:
— Мы вышли все вместе. Охрана, секретарь, потом мы с… Я еще пропустил его вперед и вдруг он бах — и падает, прямо мне на ноги. Я хотел его поднять, смотрю — дырка. А тут вдруг слышу, женщина какая-то кричит: "Ой, убивают!” Я обратно в здание. А женщина кричит и кричит. А потом вижу — все валяются. — Он потрогал свое лицо и проговорил с виноватой улыбкой:
— А ведь и меня могли.., да?..
— Ой! — ахнула Люба.
— Он еще сказал: “Ну и денек, быстрее бы все это кончилось”…
— Кто?
— Булгаков. Так и сказал…
Чуть ниже на лестнице — трупы телохранителей. У одного в руке был зажат пистолет, из которого выстрелить он не успел — пуля прошила висок. Другому пуля пробила грудь: на белой рубашке, с левой стороны, расплывалось ярко-красное пятно.
Погиб и бессловесный секретарь. Вероятно, он хотел убежать, поэтому его тело оказалось уже не на ступеньках, а на тротуаре. Вокруг головы растекалась лужа крови, “дипломат” в его руке раскрылся от удара, и ветер играл белыми листками бумаги и зелеными прямоугольничками долларов, высыпавшихся оттуда.
Любочка схватилась за голову и закричала. Потрясенный Гуровин не мог вымолвить ни слова. А из здания студии, с улицы, из соседних домов уже сбегался народ.
— Что же делается, что делается? — бессмысленно повторяла Галина Юрьевна. — Яша, ты видишь, что творится… — Она схватила Гуровина под руку и крепко прижалась щекой к его плечу.
Охранник с вахты толкался в толпе, пытаясь объяснить всем и каждому, что он вообще ничего не видел и не слышал.
Червинский говорил неизвестно кому, что с самого утра догадывался — сегодня произойдет нечто из ряда вон выходящее: ему приснился вещий сон, как покойный Булгаков расхаживал по студии голым.
Из телецентра выскочили операторы криминальной редакции. Начали снимать. Толпу, распростертые тела, раскрытый “дипломат” с долларами…
— Что ж вы все пялитесь, окаянные?! — закричала старушка из толпы уличных зевак. — Лица-то убитым прикройте!
Кто-то приволок куски драпировочной ткани. Самый смелый, охранник с вахты, стараясь не смотреть, прикрыл трупы.
— А в милицию-то позвонили? — спохватилась Загребельная.
Яков Иванович посмотрел на Любу.
— Кажется, Крахмальников позвонил… — неуверенно ответила она.
— Кажется? — взвизгнула Галина Юрьевна. — Надо знать точно! Милицию, срочно. Люба! И “скорую”!
— А “скорую" — то зачем? — послышался голос из тойпы.
Народу становилось все больше.
…Крахмальников сидел в приемной, посекундно пил воду и рассказывал Любе, у которой и так глаза были с блюдца:
— Мы вышли все вместе. Охрана, секретарь, потом мы с… Я еще пропустил его вперед и вдруг он бах — и падает, прямо мне на ноги. Я хотел его поднять, смотрю — дырка. А тут вдруг слышу, женщина какая-то кричит: "Ой, убивают!” Я обратно в здание. А женщина кричит и кричит. А потом вижу — все валяются. — Он потрогал свое лицо и проговорил с виноватой улыбкой:
— А ведь и меня могли.., да?..
— Ой! — ахнула Люба.
— Он еще сказал: “Ну и денек, быстрее бы все это кончилось”…
— Кто?
— Булгаков. Так и сказал…
Далеко от Москвы
Приехавший с узловой станции начальник таможни схватился за голову, узнав в задержанной популярного диктора телеканала “Дайвер-ТВ” Алину Шишкину. А когда выяснилось, что ни у нее, ни у ее спутника ничего не обнаружили, готов был броситься перед ней на колени, чтобы вымолить прощение.
— Алина Васильевна! — Он прижал руки к груди и умоляюще посмотрел на телезвезду. — Простите нас, а? Служба такая — быть начеку. Получили сигнал, обязаны проверить…
— Что за сигнал вы получили? — вмешался Казанцев. — Людей унижать?
Начальник метнул грозный взгляд в сторону скромно сидевших толстухи и парня, обыскивавшего Сашу.
— К сожалению, других методов еще не придумано, — оправдывался он. — Был сигнал из Москвы: дескать, в поезде номер такой-то находится наркокурьер, который едет под именем Александр Казанцев. Вот и пришлось вас… Простите, Христа ради. Алина Васильевна, если б я знал, что это вы, разве ж я бы позволил? Тем более вы наша землячка…
Алина и Саша стояли перед ним босиком: рьяные досмотрщики испортили им всю обувь.
— Алина Васильевна, скажите, что я могу для вас сделать? — не успокаивался таможенник.
— Как отсюда уехать?
— Завтра будет поезд…
— Я хочу уехать прямо сейчас.
— Так… — задумался таможенник. — Можете на нашей машине!
— Нет, — наотрез отказалась Алина. — С вами и вашими коллегами я не поеду.
— Жаль, — огорчился таможенник, но не стал ее уговаривать. — Может, на попутке?
— А где шоссе?
— А вот прямо за путями.
— Спасибо, — ответила Алина и вышла вон. Через час они уже ехали в кабине грузовика, и водитель, чтоб не уснуть, рассказывал им одесские анекдоты и сам же над ними хохотал.
— А эту историю знаете? — спрашивал он каждый раз.
— Нет, не знаем, — с тем же постоянством отзывался Казанцев.
— Так слушайте, ума набирайтесь!
Когда приехали в Одессу и пришло время расплачиваться, Казанцев похлопал себя по карманам и сказал водителю:
— А вот история, знаешь?
— Не.
— Так слушай — ума набирайся. У меня денег нет. Бумажник в поезде оставил, под обшивку спрятал, а там десять тысяч долларов.
Водитель даже не улыбнулся.
— Алина Васильевна! — Он прижал руки к груди и умоляюще посмотрел на телезвезду. — Простите нас, а? Служба такая — быть начеку. Получили сигнал, обязаны проверить…
— Что за сигнал вы получили? — вмешался Казанцев. — Людей унижать?
Начальник метнул грозный взгляд в сторону скромно сидевших толстухи и парня, обыскивавшего Сашу.
— К сожалению, других методов еще не придумано, — оправдывался он. — Был сигнал из Москвы: дескать, в поезде номер такой-то находится наркокурьер, который едет под именем Александр Казанцев. Вот и пришлось вас… Простите, Христа ради. Алина Васильевна, если б я знал, что это вы, разве ж я бы позволил? Тем более вы наша землячка…
Алина и Саша стояли перед ним босиком: рьяные досмотрщики испортили им всю обувь.
— Алина Васильевна, скажите, что я могу для вас сделать? — не успокаивался таможенник.
— Как отсюда уехать?
— Завтра будет поезд…
— Я хочу уехать прямо сейчас.
— Так… — задумался таможенник. — Можете на нашей машине!
— Нет, — наотрез отказалась Алина. — С вами и вашими коллегами я не поеду.
— Жаль, — огорчился таможенник, но не стал ее уговаривать. — Может, на попутке?
— А где шоссе?
— А вот прямо за путями.
— Спасибо, — ответила Алина и вышла вон. Через час они уже ехали в кабине грузовика, и водитель, чтоб не уснуть, рассказывал им одесские анекдоты и сам же над ними хохотал.
— А эту историю знаете? — спрашивал он каждый раз.
— Нет, не знаем, — с тем же постоянством отзывался Казанцев.
— Так слушайте, ума набирайтесь!
Когда приехали в Одессу и пришло время расплачиваться, Казанцев похлопал себя по карманам и сказал водителю:
— А вот история, знаешь?
— Не.
— Так слушай — ума набирайся. У меня денег нет. Бумажник в поезде оставил, под обшивку спрятал, а там десять тысяч долларов.
Водитель даже не улыбнулся.
Москва
— Молодой человек, а что там произошло? — Старушка показала сумкой в сторону здания телестудии.
Володя прокашлялся:
— Говорят, отравили кого-то…
— Не может быть! — воскликнула старушка и засеменила поближе к месту происшествия.
Пробираясь сквозь толпу, она хватала за руку то одного, то другого, спрашивала:
— А что, много народу погибло? Газом травили или чем?
— Каким газом? — отвечали ей. — Стреляли. Пробившись наконец к милицейскому ограждению, женщина внимательно осмотрела тела на асфальте и лестнице и сказала:
— А как же так рвануло, что я ничего не слышала?
— Еще и рвануло? Где рвануло?
— Да здесь же, — объяснила она, кивая на студию.
— Когда?
Старушка пожала плечами:
— Ну.., когда.., сейчас…
— Здесь ничего не взрывалось.
— Ну как же, говорят, террористы газовую бомбу подложили, отравили всех…
— Какую бомбу, женщина, — вмешался милиционер. — Здесь стреляли… Еще только бомбы нам не хватало, — проворчал он и отвернулся.
Старушка была разочарована. Она выбралась из толпы и пошла прочь.
* * *
Врачи “скорой помощи” констатировали смерть Булгакова, его секретаря и одного из охранников. Когда убирали драпировочную ткань с лица второго телохранителя, то оказалось, что он дышит. Проверили пульс. Есть! Слабый, но есть!
А милицейские машины все прибывали и прибывали. Уже стали припарковываться не только патрульные “жигули”, но и черные “ауди” и “мерседесы”. Столичная милиция была поднята на ноги.
Следователей и криминалистов понаехало так много, что они уже едва ли не превосходили численностью толпу, собравшуюся у телецентра.
В ходе опроса свидетелей выяснилось, что две женщины, торгующие с лотков, видели убийц. Их было двое. У тротуара, напротив здания, стояли несколько такси. Когда из студии вышли люди, из одного такси начали стрелять. Самих выстрелов не было слышно. Когда упал один охранник, второй вытащил пистолет, начал целиться, но не успел и тоже упал. Затем был убит секретарь, который пустился было бежать по тротуару, и самым последним — Булгаков. На вопрос:
"Вы рассмотрели стрелявших? Могли бы их описать?” — свидетельницы в один голос ответили, что лиц они не видели, потому что убийцы были в масках, а о том, что их двое, знают потому, что одновременно открылись два окна — в передней и задней дверцах — и наружу высунулись два черных ствола.
В приемной другой следователь по очереди допрашивал Гуровина, Загребельную, обеих секретарей и Крахмальникова. Но никто, кроме Леонида, ничего не видел.
Следователь предупредил всех сотрудников “Дайвер-ТВ”, что, возможно, они еще понадобятся, переписал домашние адреса и телефоны. Крахмальникову, как главному свидетелю, предложили проехать в отделение.
— Да-да, — согласился Леонид. — А это надолго?
— Ну на часок-другой…
— Яша, — тронул Крахмальников Гуровина за рукав, — собрание без меня не начинайте.
— Какое собрание? — вытаращил глаза Яков Иванович. — Ты что, никакого собрания не будет.
— Нет, Яша, давай сегодня, чтоб уж разом — и все, — сказал Крахмальников.
Лобиков ловил с микрофоном людей из следственной бригады, задавал им вопросы по поводу этого жуткого преступления. Ему отвечали весьма уклончиво, а один из следователей грубо обматерил корреспондента.
После отъезда следственной бригады студия гудела как разбуженный улей. Из штаб-квартиры “Муравья” примчались соратники покойного Булгакова. Все рвались в монтажную — поглядеть на кадры, снятые по горячим следам.
Телефоны в отделах разрывались. Звонили с других каналов, из информационных телекомпаний, где уже знали о ЧП, разыгравшемся на “Дайвере”.
Несмотря на пережитое, Яков Иванович в каком-то смысле чувствовал себя на коне. Опять их канал даст эксклюзивную информацию об из ряда вон выходящем событии, а все остальные вынуждены будут кормиться объедками с его, Гуровина, барского стола.
Он вызвал секретаршу:
— Люба, Червинского и Долгову ко мне — надо срочно запустить экстренный выпуск новостей.
Бросились искать Долгову, и тут Загребельная, как нашкодившая кошка, сообщила, что уволила ее.
— Дура! — взбеленился Гуровин. — Господи, какая же ты дура!
Стали звонить Ирине домой — трубку никто не брал.
Савкова кое-как составила текст — долго, мучительно долго. А время шло, другие каналы ведь тоже не спали.
Когда принесли вымороченный Савковой текст, оказалось, что в этот час на студии не было ни одного диктора.
Володя прокашлялся:
— Говорят, отравили кого-то…
— Не может быть! — воскликнула старушка и засеменила поближе к месту происшествия.
Пробираясь сквозь толпу, она хватала за руку то одного, то другого, спрашивала:
— А что, много народу погибло? Газом травили или чем?
— Каким газом? — отвечали ей. — Стреляли. Пробившись наконец к милицейскому ограждению, женщина внимательно осмотрела тела на асфальте и лестнице и сказала:
— А как же так рвануло, что я ничего не слышала?
— Еще и рвануло? Где рвануло?
— Да здесь же, — объяснила она, кивая на студию.
— Когда?
Старушка пожала плечами:
— Ну.., когда.., сейчас…
— Здесь ничего не взрывалось.
— Ну как же, говорят, террористы газовую бомбу подложили, отравили всех…
— Какую бомбу, женщина, — вмешался милиционер. — Здесь стреляли… Еще только бомбы нам не хватало, — проворчал он и отвернулся.
Старушка была разочарована. Она выбралась из толпы и пошла прочь.
* * *
Врачи “скорой помощи” констатировали смерть Булгакова, его секретаря и одного из охранников. Когда убирали драпировочную ткань с лица второго телохранителя, то оказалось, что он дышит. Проверили пульс. Есть! Слабый, но есть!
А милицейские машины все прибывали и прибывали. Уже стали припарковываться не только патрульные “жигули”, но и черные “ауди” и “мерседесы”. Столичная милиция была поднята на ноги.
Следователей и криминалистов понаехало так много, что они уже едва ли не превосходили численностью толпу, собравшуюся у телецентра.
В ходе опроса свидетелей выяснилось, что две женщины, торгующие с лотков, видели убийц. Их было двое. У тротуара, напротив здания, стояли несколько такси. Когда из студии вышли люди, из одного такси начали стрелять. Самих выстрелов не было слышно. Когда упал один охранник, второй вытащил пистолет, начал целиться, но не успел и тоже упал. Затем был убит секретарь, который пустился было бежать по тротуару, и самым последним — Булгаков. На вопрос:
"Вы рассмотрели стрелявших? Могли бы их описать?” — свидетельницы в один голос ответили, что лиц они не видели, потому что убийцы были в масках, а о том, что их двое, знают потому, что одновременно открылись два окна — в передней и задней дверцах — и наружу высунулись два черных ствола.
В приемной другой следователь по очереди допрашивал Гуровина, Загребельную, обеих секретарей и Крахмальникова. Но никто, кроме Леонида, ничего не видел.
Следователь предупредил всех сотрудников “Дайвер-ТВ”, что, возможно, они еще понадобятся, переписал домашние адреса и телефоны. Крахмальникову, как главному свидетелю, предложили проехать в отделение.
— Да-да, — согласился Леонид. — А это надолго?
— Ну на часок-другой…
— Яша, — тронул Крахмальников Гуровина за рукав, — собрание без меня не начинайте.
— Какое собрание? — вытаращил глаза Яков Иванович. — Ты что, никакого собрания не будет.
— Нет, Яша, давай сегодня, чтоб уж разом — и все, — сказал Крахмальников.
Лобиков ловил с микрофоном людей из следственной бригады, задавал им вопросы по поводу этого жуткого преступления. Ему отвечали весьма уклончиво, а один из следователей грубо обматерил корреспондента.
После отъезда следственной бригады студия гудела как разбуженный улей. Из штаб-квартиры “Муравья” примчались соратники покойного Булгакова. Все рвались в монтажную — поглядеть на кадры, снятые по горячим следам.
Телефоны в отделах разрывались. Звонили с других каналов, из информационных телекомпаний, где уже знали о ЧП, разыгравшемся на “Дайвере”.
Несмотря на пережитое, Яков Иванович в каком-то смысле чувствовал себя на коне. Опять их канал даст эксклюзивную информацию об из ряда вон выходящем событии, а все остальные вынуждены будут кормиться объедками с его, Гуровина, барского стола.
Он вызвал секретаршу:
— Люба, Червинского и Долгову ко мне — надо срочно запустить экстренный выпуск новостей.
Бросились искать Долгову, и тут Загребельная, как нашкодившая кошка, сообщила, что уволила ее.
— Дура! — взбеленился Гуровин. — Господи, какая же ты дура!
Стали звонить Ирине домой — трубку никто не брал.
Савкова кое-как составила текст — долго, мучительно долго. А время шло, другие каналы ведь тоже не спали.
Когда принесли вымороченный Савковой текст, оказалось, что в этот час на студии не было ни одного диктора.