— Он будет хорошим сыном, Крис. Почти таким же хорошим, как ты.
   — Отличным!
   Мы сказали Ральфу Прайори. Сказали, что я, очевидно, уеду учиться в Европу на год, и мама хочет, чтобы он поселился у нас, был ей сыном, пока я не вернусь домой. Мы выпалили все это так, будто слова обжигали нам язык. Когда же мы кончили, Ральф сперва пожал мне руку, потом поцеловал маму в щеку и сказал:
   — Я буду рад. Я буду очень рад.
   Странно, Ральф даже не стал допытываться, почему я все-таки уезжаю, куда именно и когда думаю вернуться. Сказал только:
   — А здорово мы вместе играли, верно? — и примолк, словно боялся продолжать разговор.
   Это было в пятницу вечером, Прайори, Джен и я ходили на концерт в Зеленый театр в центре нашего общественного комплекса, потом, смеясь, возвратились домой и стали готовиться ко сну.
   У меня ничего не было уложено. Прайори вскользь отметил это, но спрашивать почему не стал. А дело в том, что на ближайшие восемь лет другие брали на себя заботу о моей личной экипировке. Укладываться незачем.
   Позвонил учитель семантики, коротко и ласково пожелал мне, улыбаясь, всего доброго.
   Наконец мы легли, но я целый час не мог уснуть, все думал о том, что это моя последняя ночь вместе с Джен и Ральфом. Последняя ночь.
   И я всего лишь пятнадцатилетний мальчишка…
   Я уже начал засыпать, когда Прайори в темноте мягко повернулся на своей кушетке лицом в мою сторону и торжественно прошептал:
   — Крис?
   Пауза.
   — Крис, ты еще не спишь? — Глухо, будто далекое эхо.
   — Не сплю, — ответил я.
   — Думаешь?
   Пауза.
   — Да.
   — Ты… ты теперь перестал ждать, да, Крис?
   Я понимал, что он подразумевает. И не мог ответить.
   — Крис, ты еще не спишь?
   — Я жутко устал, Ральф, — сказал я.
   Он отвернулся, лег на спину и сказал:
   — Я так и думал. Ты уже не ждешь. Ах, черт, как это здорово, Крис. Здорово.
   Он протянул руку и легонько стукнул меня по бицепсу.
   Потом мы оба уснули.
   Наступило субботнее утро. За окном в семичасовом тумане раскатились голоса ребят. Я услышал, как стукнула форточка старика Уикарда, и жужжание его парапистолета стало подкрадываться к мальчишкам.
   — Сейчас же замолчите! — крикнул он, но совсем беззлобно. Это была обычная субботняя игра. Было слышно, как ребята смеются в ответ.
   Проснулся Прайори и спросил:
   — Сказать им, Крис, что ты сегодня не пойдешь с ними?
   — Ни в коем случае. — Джен прошла от двери к открытому окну, и светлый ореол ее волос потеснил туман. — Здорово, ватага! Ральф и Крис сейчас выйдут. Задержать пуск!
   — Джен! — воскликнул я.
   Она подошла к нам с Ральфом.
   — Проведете вашу субботу, как обычно, вместе с ребятами!
   — Я думал побыть с тобой, Джен.
   — Разве день отдыха для этого существует?
   Она живо накормила нас завтраком, поцеловала в щеку и выставила за дверь, в объятия ватаги.
   — Давай не пойдем сегодня к Космодрому, ребята.
   — Ты что, Крис… Почему?
   Их лица отразили целую гамму чувств. Впервые в истории я отказывался идти к Космодрому.
   — Ты нарочно, Крис.
   — Конечно, дурака валяет.
   — Вот и нет, — сказал Прайори. — Он это серьезно. Мне тоже туда не хочется. Каждую субботу ходим. Надоело. Лучше на следующей неделе сходим.
   — Да ну…
   Они были недовольны, но без нас идти не захотели. Сказали, что без нас неинтересно.
   — Ну и ладно… Пойдем на следующей неделе.
   — Конечно. А сейчас что будем делать, Крис?
   Я сказал им.
   В этот день мы играли в «бей банку» и другие, давно оставленные нами игры, потом пошли в небольшой поход вдоль ржавых путей старой, заброшенной железной дороги, побродили по лесу, сфотографировали каких-то птиц, поплавали нагишом, и я все время думал об одном: сегодня последний день.
   Все, что мы когда-либо прежде затевали по субботам, все это мы вспомнили. Всякие там штуки и проказы. И, кроме Ральфа, никто не подозревал о моем отъезде, и с каждой минутой все ближе подступали заветные «пять часов».
   В четыре я сказал ребятам «до свидания».
   — Уже уходишь, Крис? Ну а вечером что?
   — Заходите в восемь, — сказал я. — Пойдем посмотрим новую картину с Салли Гибберт!
   — Так точно.
   — Ключ на старт!
   И мы с Ральфом отправились домой.
   Мамы дома не было, но на моей кровати лежал ролик аудиофильма, на котором она оставила частицу себя — свою улыбку, свой голос, свои слова. Я вставил ролик в проектор и навел на стену. Мягкие русые волосы, мамино белое лицо, ее негромкий голос:
   — Не люблю я прощаться, Крис. Пойду в лабораторию, поработаю там. Счастливо тебе. Крепко-крепко обнимаю. Когда я тебя снова увижу… ты будешь уже мужчиной.
   И все.
   Прайори ждал за дверью, а я в четвертый раз прокрутил ролик.
   — Не люблю я прощаться, Крис. Пойду… поработаю… счастливо. Крепко… обнимаю…
   Я тоже еще накануне вечером записал ролик. Теперь я засунул его в проектор и оставил — два-три прощальных слова.
   Прайори проводил меня до полдороги. Нельзя же, чтобы он ехал со мной до Космопорта. У станции монорельсовой я крепко пожал ему руку и сказал:
   — Отлично мы сегодня день провели.
   — Ага. Теперь, что же, до следующей субботы?
   — Хотел бы я ответить «да».
   — Все равно ответь «да». Следующая суббота — лес, ватага, ракеты, старина Уикард с его верным парапистолетом.
   Мы дружно рассмеялись.
   — Договорились. В следующую субботу, рано утром. А ты береги… береги нашу маму, ладно, Прайори, обещаешь?
   — Что за глупый вопрос, балда ты, — сказал он.
   — Точно, балда.
   Он глотнул.
   — Крис.
   — Да?
   — Я буду ждать. Так же, как ты ждал, а теперь тебе больше не нужно ждать. Буду ждать.
   — Думаю, тебе не придется ждать долго, Ральф. Я надеюсь, что недолго.
   Я легонько стукнул его разок по руке. Он ответил тем же.
   Закрылась дверь монорельсовой. Кабина ринулась вперед, и Прайори остался позади.
   Я вышел на остановке «Космопорт». До здания управления было каких-нибудь пятьсот метров. Я шел этот отрезок десять лет.
   «Когда я тебя снова увижу, ты будешь уже мужчиной…»
   «Никому ни слова…»
   «Я буду ждать, Крис…»
   Все это — пробкой в сердце, и никак не хочет уходить, и плавает перед глазами…
   Я подумал о своей мечте. Лунная ракета. Теперь она уже не будет частицей моей души, моей мечты. Теперь я стану ее частицей.
   Я все шел, и шел, и шел, чувствуя себя совсем ничтожным.
   В ту самую минуту, когда я подошел к управлению, стартовала вечерняя Лондонская ракета. Она всколыхнула землю, и всколыхнула и наполнила сладким трепетом мое сердце.
   И я сразу начал страшно быстро расти.
   Я провожал глазами ракету до тех пор, пока рядом со мной не щелкнули чьи-то приветствующие каблуки.
   Я окаменел.
   — К. М. Кристофер?
   — Так точно, сэр. Явился по вызову, сэр.
   — Сюда, Кристофер, В эти ворота.
   В эти ворота и внутрь ограды…
   Ограды, к которой неделю назад мы приникали лицом, и чувствовали, как ветер становится жарким, и еще сильней прижимались к ней, забывая, кто мы, откуда мы, мечтая только о том, кем мы могли бы быть и куда попасть…
   Ограды, у которой неделю назад стояли мальчишки — которым нравилось быть мальчишками, нравилось жить в небольшом флоридском городе, и школа безусловно нравилась, и нравилось играть в футбол, и папы и мамы им тоже нравились…
   Мальчишки, которые каждую неделю, каждый день, каждый час хоть минуту непременно думали о пламени, и звездах, и ограде, за которой все это их ожидало…
   Мальчишки, которым ракеты нравились больше.
   Мама, Ральф, мы увидимся. Я вернусь.
   Мама!
   Ральф!
   И я прошел через ворота и вошел внутрь ограды.

Здесь могут водиться тигры

Here There Be Tigers 1951 год Переводчик: Д. Лившиц
 
   — Надо бить планету её же оружием, — сказал Чаттертон. — Ступите на неё, распорите ей брюхо, отравите животных, запрудите реки, стерилизуйте воздух, протараньте её, поработайте как следует киркой, заберите руду, пошлите ко всем чертям, как только получите всё, что хотели получить. Не то планета жестоко отомстит вам. Планетам доверять нельзя. Все они разные, но все враждебны нам и готовы причинить вред, особенно такая отдалённая, как эта, — в миллиарде километров от всего на свете. Поэтому нападайте первыми, сдирайте с неё шкуру, выгребайте минералы и удирайте живее, пока эта окаянная планета не взорвалась вам в лицо. Вот как надо обращаться с ними.
   Ракета садилась на седьмую планету 84-й звёздной системы. Она пролетела много миллионов километров. Земля находилась где-то очень далеко. Люди забыли как выглядит земное солнце. Их солнечная система была уже обжита, изучена, использована, как и другие, обшаренные вдоль и поперёк, выдоенные, укрощённые, и теперь звёздные корабли крошечных человечков — жителей невероятно отдалённой планеты — исследовали новые далёкие миры. За несколько месяцев, за несколько лет они могли преодолеть любое расстояние, ибо скорость их ракет равнялась скорости самого бога, и вот сейчас, в десятитысячный раз, одна из таких ракет — участниц этой охоты за планетами — опускалась в чужой, неведомый мир.
   — Нет, — ответил капитан Форестер. — Я слишком уважаю другие миры, чтобы обращаться с ними по вашему методу, Чаттертон. Благодарение богу, грабить и разрушать не моё дело. К счастью, я только астронавт. Вот вы — антрополог и минералог. Что ж, действуйте — копайте, забирайтесь в недра и скоблите. А я буду бродить и смотреть на этот новый мир, каким бы он ни был, каким бы он ни казался. Я люблю смотреть. Все астронавты любят смотреть, иначе они бы не были астронавтами. Если ты астронавт, тебе нравиться вдыхать новые запахи, видеть новые краски и новых людей. Впрочем, существуют ли ещё они — новые люди, новые океаны и острова?
   — Не забудьте захватить с собой револьвер, — посоветовал Чаттертон.
   — Только в кобуре, — ответил Форестер.
   Оба они взглянули в иллюминатор и увидели целое море зелени, поднимавшееся навстречу кораблю.
   — Интересно узнать, что эта планета думает о нас, — заметил Форестер.
   — Меня-то она невзлюбит, — заявил Чаттертон. И уж я, чёрт возьми, позабочусь о том, чтобы заслужить эту нелюбовь. Плевать я хотел на всякие там тонкости. Деньги — вот ради чего я прилетел сюда. Давайте высадимся здесь, капитан. Мне кажется, здешняя почва полна железа, если я только что-нибудь в этом смыслю.
   Зелень была удивительно свежая — такой они видели её разве только в детстве.
   Озёра, словно голубые капли, лежали меж отлогих холмов. Не было ни шумных шоссе, ни рекламных щитов, ни городов. «Какое-то бесконечное зелёное поле для гольфа, подумал Форестер. — Гоняя мяч по этой зелёной траве, можно пройти десятки тысяч километров в любом направлении и всё-таки не кончить игры. Планета, созданная для отдыха, огромная крокетная площадка, где можно целый день лежать на спине, полузакрыв глаза, покусывать стебелёк кашки, вдыхать запах травы, улыбаться небу и наслаждаться вечным праздником, вставая лишь для того, чтобы перелистать свежий выпуск газеты или с треском прогнать через проволочные ворота деревянный шар с красной полоской».
   — Если бывают планеты-женщины, то это одна из них!
   — Женщина — снаружи, мужчина внутри, — возразил Чаттертон. — Там, внутри, всё твёрдое, всё мужское — железо, медь, уран, антрацит. Не поддавайтесь чарам косметики, Форестер, она одурачит вас.
   Он подошёл к бункеру, где хранился Почвенный Бур. Его огромный винтовой наконечник блестел, отсвечивая голубым, готовый вонзиться в почву и высосать пробы на глубине двадцати метров, а то и глубже — забраться поближе к сердцу планеты. Чаттертон кивком головы указал на бур.
   — Мы её продырявим, вашу женщину, Форестер, мы продырявим её насквозь.
   — В этом я не сомневаюсь, — спокойно ответил Форестер.
   Корабль пошёл на посадку.
   — Здесь слишком зелено, слишком уж мирно, — сказал Чаттертон. — Мне это не нравиться. — Он повернулся к капитану. — Мы выйдем с оружием.
   — С вашего разрешения, распоряжаться здесь буду я.
   — Конечно. Но моя компания вложила в эти механизмы огромный капитал — миллионы долларов, и наш долг — обезопасить эти деньги.
   Воздух на новой планете — седьмой планете 84-й звёздной системы был прекрасный. Дверца распахнулась. Люди вышли друг за другом и оказались в настоящей оранжерее.
   Последним вышел Чаттертон с револьвером в руке.
   В тот момент, когда он ступил на зелёную лужайку, земля дрогнула. По траве пробежал трепет. Загромыхало в отдалённом лесу. Небо покрылось облаками и потемнело. Астронавты внимательно посмотрели на Чаттертона.
   — Чёрт побери, да это землетрясение!
   Чаттертон сильно побледнел. Все засмеялись.
   — Вы не понравились планете, Чаттертон!
   — Чепуха!
   Наконец всё стихло.
   — Но, когда выходили мы, никакого землетрясения не было, — возразил капитан Форестер. Очевидно, ваша философия пришлась планете не по душе.
   — Совпадение! — усмехнулся Чаттертон. — Пошли обратно. Я хочу вытащить Бур и через полчасика взять несколько проб.
   — Одну минутку! — Форестер уже не смеялся. — Прежде всего мы должны осмотреть местность, убедиться, что здесь нет враждебных нам людей или животных. А кроме того, не каждый год натыкаешься на такую планету. Уж очень она хороша! Надеюсь, вы не будете возражать, если мы прогуляемся и осмотрим её.
   — Согласен. — Чаттертон присоединился к остальным. — Только давайте побыстрей окончим с этим.
   Они оставили у корабля охрану и зашагали по полям и луга, взбираясь на отлогие холмы, спускаясь в неглубокие долины. Словно ватага мальчишек, которые вырвались на простор в чудеснейший день самого прекрасного лета и самого замечательного за всю историю человечества года, разгуливали они по лужайкам. Так приятно было бы поиграть здесь в крокет, и, пожалуй, если бы хорошенько прислушаться, можно было бы услышать шорох деревянного мяча, прошелестевшего в траве, звон от его удара по железным воротцам, приглушённые голоса мужчин, внезапный всплеск женского смеха, донёсшийся из какой-нибудь теннистой, увитой плющом беседки, и даже потрескивание льда в кувшине с водой.
   Эй! — крикнул Дрисколл, один из самых молодых членов экипажа, с наслаждением вдыхая воздух. — Я прихватил с собой всё для бейсбола. Не сыграть ли нам попозже? Ну что за прелесть!
   Мужчины тихо засмеялись. Да, что и говорить, это был самый лучший сезон для бейсбола, самый подходящий ветерок для тенниса, самая удачная погода для прогулок на велосипеде и сбора дикого винограда.
   — А что, если бы нам пришлось скосить всё это? — спросил Дрисколл. Астронавты остановились.
   — Так я и знал: тут что-то неладно! — воскликнул Чаттертон. — Взгляните на эту траву. Она скошена совсем недавно!
   А может быть это какая-то разновидность дикондры? Она всегда короткая?
   Чаттертон сплюнул прямо на зелёную траву и растёр плевок сапогом.
   — Не нравиться, не нравиться мне всё это. Если с нами что-нибудь случиться, на земле никто ничего не узнает. Нелепый порядок: если ракета не возвращается, мы никогда не посылаем вторую, чтобы выяснить причину.
   — Вполне естественно, — сказал Форестер. — Мы не можем вести бесплодные войны с тысячами враждебных миров. Каждая ракета — это годы, деньги, человеческие жизни. Мы не можем позволить себе рисковать двумя ракетами, если один полёт уже доказал, что планета враждебна. Мы летаем на мирные планеты. Вроде этой.
   — Я часто задумываюсь о том, — заметил Дрисколл, — что случилось с исчезнувшими экспедициями, посланными в те миры, куда мы больше не пытаемся попасть.
   Чаттертон пристально смотрел на дальний лес.
   — Они были расстреляны, уничтожены, зажарены. Что может случиться и с нами в любую минуту. Пора возвращаться и приступать к работе, капитан.
   Они стояли на вершине большого холма.
   — Какое дивное ощущение! — произнёс Дрисколл, взмахнув руками. — А помните, как мы бегали, когда были мальчишками, и как нас подгонял ветер? Словно за плечами вырастали крылья. Бывало, бежишь и думаешь: вот-вот полечу. И всё-таки этого никогда не случалось.
   Мужчины остановились, охваченные воспоминаниями. В воздухе пахло цветочной пыльцой и капельками недавнего дождя, быстро высыхавшими на миллионах былинок.
   Дрисколл пробежал несколько шагов.
   — О господи, что за ветерок! Ведь в сущности, мы никогда не летаем по-настоящему. Мы сидим в толстой металлической клетке, но ведь это же не полёт. Мы никогда не летаем, как летают птицы, сами по себе. А как чудесно было бы раскинуть руки вот так, — он распростёр руки. — И побежать… Он побежал вперёд, сам смеясь своей нелепой фантазии. — И полететь! — вскричал он.
   И полетел.
 
   Время молчо бежало на часах людей, стоявших внизу. Они смотрели вверх. И вот с неба донёсся взрыв неправдоподобно счастливого смеха.
   — Велите ему вернуться, — прошептал Чаттертон. — он будет убит.
   Никто не ответил Чаттертону, никто не смотрел на него; все были потрясены и только улыбались.
   Наконец Дрисколл опустился на землю у их ног.
   — Вы видели? Чёрт побери, ведь я летал!
   Да, они видели.
   — Дайте-ка мне сесть! Ах, боже мой, я не могу прийти в себя! Дрисколл, смеясь, похлопал себя по коленям. — Я воробей, я сокол, честное слово! Вот что — теперь попробуйте вы, попробуйте все!
   Он замолчал, потом заговорил снова, сияя, захлёбываясь от восторга:
   — Это всё ветер. Он подхватил меня и понёс!
   — Давайте уйдём отсюда, — сказал Чаттертон, озираясь по сторонам и подозрительно разглядывая голубое небо. Это ловушка. Нас хотят заманить в воздух. А потом швырнуть вниз и убить. Я иду назад, к кораблю.
   — Вам придётся подождать моего приказа, — заметил Форестер.
   Все нахмурились. Было тепло, но в то же время прохладно, дул лёгкий ветерок. В воздухе трепетал какой-то звенящий звук, словно кто-то запустил бумажного змея, — звук Весны.
   — Я попросил ветер, чтобы он помог мне полететь, — сказал Дрисколл, — и он помог.
   Форестер отвёл всех остальных в сторону.
   — Следующим буду я. Если я погибну — все назад к кораблю!
   — Прошу прощения, — вмешался Чаттертон. — Но я не могу этого допустить. Вы капитан. Мы не можем рисковать вами. — Он вытащил револьвер. — Вы обязаны признавать здесь мой авторитет и мою власть. Игра зашла слишком далеко. Приказываю вам вернуться на корабль!
   — Спрячьте револьвер, — хладнокровно ответил Форестер.
   — Остановитесь, безумцы! Прищурившись, Чаттертон переводил взгляд с одного астронавта на другого. — Неужели вы ещё не поняли? Этот мир живой. Он разглядывает нас и пока что играет с нами, а сам выжидает благоприятной минуты.
   — Это моё дело, — отрезал Форестер. — А вы — если сию же минуту не спрячете револьвер — пойдёте назад к кораблю под конвоем.
   — Все вы сошли с ума! Если не хотите идти со мной, можете умирать здесь, а я иду назад, беру пробы и запускаю ракету.
   — Чаттертон!
   Не пытайтесь удержать меня!
   Чаттертон побежал. И вдруг громко вскрикнул.
   Все подняли глаза — и тоже не удержались от крика.
   — Он там, — сказал Дрисколл.
   Чаттертон был уже высоко в небе.
 
   Ночь опустилась незаметно, словно закрылся чей-то большой ласковый глаз. Оцепеневший от изумления Чаттертон лежал на склоне холма. Остальные сидели вокруг, усталые, но весёлые. Он не желал смотреть на небо. Внутренне сжавшись, он хотел лишь одного — ощущать твёрдую землю, ощущать свои руки, ноги, всё своё тело.
   — Это было изумительно! — сказал астронавт, которого звали Кестлер.
   Все они успели полетать, словно скворцы, орлы, воробьи, и были счастливы.
   — Эй, Чаттертон, придите в себя и признайтесь: вам понравилось? — спросил Кестлер.
   — Этого не может быть! — Чаттертон крепко зажмурился. — Она не могла сделать это. То есть могла, но при одном условии — если воздух здесь живой. Он словно зажал меня в кулаке и поднял вверх. А сейчас, в любую минуту, он может убить всех нас. Он живой.
   — Отлично, — согласился Кестлер. — Допустим, что он живой. А у всего живого должна быть какая-то цель. Так вот, может быть, цель этой планеты как раз и состоит в том, чтобы сделать нас счастливыми!
   Словно в потверждении его слов, к ним подлетел Дрисколл, держа в каждой руке по фляге.
   — Я нашёл ручей с вкусной чистой водой. Попробуйте!
   Форестер взял флягу и поднёс её Чаттертону, предлагая выпить глоток, но Чаттертон покачал головой и отшатнулся. Он закрыл лицо руками.
   — Это кровь здешней планеты. Живая кровь. Выпейте её, и вместе с ней вы впустите в себя этот мир. Вы будете видеть его глазами, слышать его ушами. Нет, нет, благодарю.
   Форестер пожал плечами и отхлебнул из фляжки.
   — Вино! — воскликнул он.
   — Не может быть!
   — Это вино. Понюхайте его, попробуйте. Отличное белое вино.
   — Французское столовое, — подтвердил Дрисколл, выпив свою порцию.
   — Яд! — изрёк Чаттертон.
   Фляжка пошла по кругу.
   Весь этот ласковый день они бездельничали — им так не хотелось нарушать царивший вокруг покой. Словно робкие юноши, которые оказались в обществе изысканной, прекрасной и знаменитой красавицы, они боялись каким-нибудь неосторожным словом или жестом вспугнуть её и лишиться очарования и прелести её присутствия.
   «Они ещё не забыли землетрясения и не хотят, чтобы оно повторилось, думал Форестер. — Так пусть же эти школьники наслаждаются Днём каникул и этой погодой, словно созданной для рыболовов. Пусть сидят под сенью деревьев или бродят по отлогим склонам холмов, но только пусть не бурят их буры, не щупают их щупы, не бомбят их бомбы».
   Они набрели на небольшой ручеёк, который вливался в кипящий пруд. Рыба, блестя чешуёй, попадала в горячую воду и через минуту выплывала на поверхность пруда уже сваренная.
   Чаттертон неохотно присоединился к общему ужину.
   — Мы будем отравлены. В таких фокусах всегда таиться ловушка. Сегодня я буду ночевать в ракете. А вы — как хотите. Я вспомнил карту из одной книги по истории средневековья. Надпись на ней гласила: «Здесь могут водиться тигры». Так вот ночью, когда вы заснёте, здесь вдруг объявятся тигры и людоеды.
   Форестер покачал головой.
   — Я готов согласиться с вами — эта планета живая. Это своеобразный замкнутый мирок. Но сейчас она нуждается в нас, чтобы показать себя, чтобы кто-то мог оценить её красоту. Какой толк в театре, полном чудес, если нет зрителей?
   Но Чаттертон уже не слушал его. Он нагнулся — его рвало.
   — Меня отравили! Отравили!
   Его держали за плечи, пока не кончилась рвота. Дали ему воды. Все остальные чувствовали себя отлично.
   — Пожалуй, лучше вам больше ничего не есть, кроме наших корабельных продуктов, — посоветовал Форестер. — Так будет надёжнее.
   — Надо немедленно приступить к работе. — Чаттертон покачнулся и вытер губы. — Мы уже потеряли целый день. Если понадобится, я буду работать один. Я покажу этой проклятой планете…
   И, пошатываясь, он побрёл к кораблю.
   — Он искушает судьбу, — прошептал Дрисколл. — Нельзя ли остановить его, капитан?
   — Практически он является хозяином экспедиции. Но мы не обязаны ему помогать. В договоре есть пункт, по которому мы можем отказаться от работы в условиях, опасных для жизни. Так вот… Советую обращаться с этой Площадкой Для Пикника как можно бережнее, и она отплатит нам тем же. Не вырезайте инициалов на деревьях. Распрямите смятую траву. Подберите кожуру от бананов.
   Меж тем снизу, со стороны корабля, донёсся оглушительный грохот. Из запасного люка выкатился огромный блестящий Бур. Чаттертон шёл за ним следом и в микрофон отдавал распоряжения своему роботу:
   — Сюда! Так!
   — Ах, какой глупец!
   — Стоп! — крикнул Чаттертон.
   Бур вонзил свой длинный винтовой ствол в зелёную траву. Чаттертон помахал рукой астронавтам.
   — Я ей покажу!
   Небо содрогнулось.
   Бур стоял в центре небольшой зелёной лужайки. Он врезался в землю и начал выбрасывать сырые комья дёрна, бесцеремонно швыряя их в ведёрко для анализов, которое раскачивалось на ветру.
   И вдруг, словно чудовищный зверь, потревоженный во время еды, Бур издал жалобный металлический стон. Из почвы у его основания начала медленно проступать синеватая жидкость.
   — Назад, безмозглый дурак! — крикнул Чаттертон.
   Бур неуклюже задвигался, словно в каком-то доисторическом танце. Извергая огненные искры, он громко гудел, как гудит мощный паровоз, делая круговой поворот. Он тонул. Чёрная слизь превращалась под ним в тёмную лужу.
   Кашляя, вздыхая и пыхтя, Бур, словно огромный подстреленный и издыхающий слон, медленно погружался в чёрную пенистую топь.
   — Боже милостливый! — задыхаясь, прошептал Форестер, не в силах оторваться от этого зрелища. — Вы знаете, Дрисколл, что это такое? Это асфальт. Его дурацкая машина угодила в асфальтовый колодец.
   — Эй! — вне себя от кричал Чаттертон Буру, бегая по краю маслянистого озера. — Сюда, наверх!
   Но, подобно древним властителям Земли — динозаврам с их длинной трубчатой шеей, Бур, отбиваясь, дёргаясь и скрипя, всё больше уходил в чёрный пруд, откуда уже не было возврата к твёрдой и надёжной земле.
   Чаттертон обернулся к стоящим вдалеке астронавтам:
   — Помогите! Сделайте что-нибудь!
   Но Бур уже исчез.
   Вязкая жидкость пузырилась и злорадствовала, поглотив чудовище. Потом всё затихло. Только один огромный пузырь — последний — появился и лопнул. Разнёсся древний запах нефти.
   Члены экипажа подошли и остановились на краю маленького тёмного озера.