Энтузиазм землекопов, подкрепленный обещанием поживы, очень быстро сошел на нет. Чудины хоронили своих людей, насыпая сверху небольшой холмик, но копаться в земле у них считалось делом женским и потому отчасти презренным. Старику пришлось несколько раз рыкнуть на лентяев, а Кукольник пригрозил сделать на каждого куклу и по ночам колоть ножом те кукольные места, которые сейчас наиболее простаивали у их реальных прототипов. После этого недвусмысленного предупреждения трое чудинов и один ильм, смертельно боявшиеся колдовства, с таким рвением принялись вгрызаться в землю тупыми лопатами, что земля полетела вверх веером. Зорзам даже пришлось немного отойти от быстро растущей ямы, дабы не перепачкаться в вязкой красноватой глине.
   Спустя час, когда выкопали яму, в которой можно было захоронить всех землекопов, вместе взятых, зорзы поняли, что они обмануты. Коротышка злобно кричал, топал ногами, обещал превратить всех в камень и потом растереть в порошок. Он был в отчаянии, в которое, подобно всем натурам артистического склада, впадал очень быстро. Кукольник молчал. Когда же поток проклятий и бешенства Коротышки пошел на убыль, Кукольник стал раздеваться. Напарник некоторое время раздраженно смотрел на него, потом в последний раз злобно ткнул кулаком случайно подвернувшегося на свою беду ильма и тоже последовал его примеру. Этого не могли видеть притаившиеся под землей Гвинпин, Лисовин и друидесса, но они почувствовали, что на поверхности все быстро стихло, и наступившая тишина была недоброй.
   Пока чудины пытались раскопать могилу, Гвинпин рассказал друидам свой сон. Лисовин долго теребил бороду, пытаясь повернуть описанную куклой ситуацию и так, и этак. Что это была за девушка, друид не знал, зачем она понадобилась Молчуну до такой степени, что он даже применил силу - тоже. Но ему очень не нравилось, что все, рассказанное Гвином, очень напоминало похищение. Поначалу рыжий бородач вовсе не хотел разбираться в глупых видениях деревянной птицы, но тут насторожилась друидесса. Ралина отчего-то была уверена, что сон Гвина, который в последнее время уже видел во сне реальное, непременно говорит о чем-то, что знать им просто необходимо. Все дело в том, кто послал наведенный сон. Если враг - нужно разгадать его умысел. Если же друг - то кто он? К тому же друидесса высказала совсем странную мысль. По её мнению, этот сон мог исходить от кого угодно, даже от... птицы, той, что летела за лодкой. В этом случае, либо она не была обычной птицей, либо сон куклы был наведен кем-то через нее, потому что только она в видении Гвинпина выражала явное беспокойство или даже страх перед тем, что происходило. В любом случае, заявила друидесса, с немым друидом происходит что-то неладное, коли надумал с девками воевать и руку решился поднять на натуру слабую и беззащитную. Гвинпин тоже высказал ценную мысль. Странно, сказал он, что немой Молчун остался один, и рядом ни Травника, ни Снегиря, ни Книгочея... Но что с ними произошло, живы ли остальные друиды, куда увозит беспомощную девушку Молчун - на эти вопросы ни у кого из притаившихся в подземном некрополе друзей не было ответа.
   Кукольник велел принести воды, и чудины набрали ему в лесном ручье несколько тыквенных фляг и полных шлемов. Зорзы утоптали в свежей глине подобие купели, насыпали в неё могильной земли и поливали её до тех пор, пока в образовавшейся глиняной ванне не забурлила жидкая грязь. Коротышка размял в руках пригоршню грязи и, обмазав ею обе щеки, произнес первые слова заклятия.
   Его круглое и румяное лицо мгновенно преобразилось: под глазами зорза обозначились тяжелые мешки из набрякших складок серой, нездоровой кожи, лоб пересекли несколько резких и глубоких морщин, скулы четко обозначились под кожей щек, лицо сразу постарело. Землекопы и сгрудившиеся рядом любопытные воины тут же зашептались, заволновались и в страхе попятились назад. Перед ними теперь сидел вымазанный в грязи маленький голый старик с большим животом, непропорционально узкой грудью и непомерно тонкими, чуть ли не птичьими, ножками. Было ли это следствием заклинания в сочетании с магическим воздействием могильной земли потаенного кладбища, или просто это была действительная внешность маленького зорза, а все остальное - лишь тонко наведенная иллюзия, знал только Кукольник. А он в эту минуту осторожно опускался в серую грязь глиняной купели. Коротышка мало-помалу возвысил голос, громко затянув что-то на диком, первобытном языке, который никогда не звучал на Севере. Этот звук и услышали друиды, сразу навострившие уши.
   Гвинпин тем временем деловито ковылял вдоль ниш, осторожно заглядывая в каждую, чтобы скоротать время вынужденного сиденья в полутьме. Покойников он не боялся, во всяком случае, сам считал так, особенно когда дело касалось человеческих останков. О Мире Уснувших Кукол Гвиннеус знал только понаслышке, и полагал, что большая часть рассказов об этом, которые он слышал от своих сородичей тоскливыми зимними вечерами в мешке у Кукольника, всего лишь пустые россказни.
   Между тем Коротышка зачерпывал все новые пригоршни грязи и обмазывал ею свое тщедушное тело. Кукольник же почти полностью погрузился в вязкую купель, оставив на её поверхности лишь лицо и острые колени. Воины, из тех, что посмелее, потихоньку вновь подобрались ближе, чтобы хоть одним глазом другой они чаще всего закрывали от страха - поглядеть, как колдуют всесильные ржавые волшебники Зари. Коротышка продолжать говорить, сойдя с песни на речитатив, и друиды стали различать слова.
   - Злые и голодные духи, рожденные в дуплах темных деревьев, на которых никогда не будет листьев! Выйдите из бренных останков тех, кто отныне не будет вашим обиталищем, и будьте свободны, покуда я не призову вас под свою пяту!
   Я вижу только черные пятна и клочья кровавого тумана. Он застит мне глаза, но туман не просочится сквозь землю, если земля напитана своей живительной кровью - водой. Если же вы, голодные духи, ослушаетесь меня, я приду к вам с железным хлыстом, и вы познаете все виды страданий, поэтому не сопротивляйтесь своему повелителю!
   Обитатели земли! Услышьте мои песни и смиритесь, ибо в противном случае земля так и останется вашей темницей, и вы не познаете радости пробуждения. У земляной страны только две половины - черная и алая, черные ямы и кровавые туманы над дорогами, которыми я выведу вас, существа земли, в мир других цветов и красок. Там черный и алый не враждуют, там белый ждет синего, там зеленый не может совладать с коричневым, там есть и жара, и холод. И все они - суть одно целое, в котором нет ни выхода, ни входа. Не противодействуйте мне, духи, рожденные в дуплах деревьев, ибо я открываю врата земли!
   Идите ко мне, и да не будете беспомощны. Не привязываясь к земным глубинам, не страшась воздуха, воплощаясь в телах и оживая вторично слушайте меня и явите мне свои воплощенные лики!
   - Бред какой-то! - прошептал недоверчиво Лисовин, не удержавшись от того, чтобы энергично не почесать в затылке. Друидесса покачала головой.
   - Суть не в словах. Здесь, похоже, главное - ритм. Ты слышишь, как земля вибрирует?
   Друид и так уже чувствовал, что земля изредка принимается дышать под ногами. Эти же вибрации, по всей видимости, сейчас пронизывали и стены подземной галереи, а значит - и вырубленные в них ниши с их печальными обителями усопших лесных жрецов. Гвинпин тоже замер, почувствовал дрожание почвы под собой и теперь опасливо пытался определить, откуда же исходили эти неприятно ощущаемые им круги волн.
   - Поднимитесь же, обитатели земли, ибо для вас уже есть место под луной! - взвизгнул Коротышка, и в то же мгновение руки Кукольника взметнулись из грязи. Пальцы зорза пришли в движение. Они сплетались, вращались, словно что-то вытягивая из воздуха, какие-то невидимые тонкие нити, оставляя вместо них напряженно пульсирующую пустоту, грозящую в любую минуту взорваться и расколоть небеса.
   - Поднимитесь и обретите новые тела, память о которых хранит земля!!! - визжал Коротышка. - Но не заполняйте собою все пространство, будьте как воск, и тогда земля для вас будет сотами, сладкими и хмельными сотами для вашей мести! Поднимитесь - ибо это я заклинаю вас, потому что цвета черного и красного уже начали сливаться воедино!
   И тут глубоко под землей, в полутьме, из которой вырывал неровные, качающиеся тени свет горящего корневища, отчаянно завизжал Гвинпин. Вернее, Гвиннеус Пинкус, достойнейший представитель Кукольного народца, никогда не боявшийся человеческих останков и смотрящий на вопросы жизни и смерти в высшей степени философски. Кукла отчаянно визжала, потому что из ближайшей к ней ниши стал медленно выползать серовато-коричневый костяк. Лисовин и друидесса обернулись и тоже замерли, ошеломленные.
   Скелет выдавился из своей усыпальницы, с мягким стуком свалился на земляной пол и тут же начал подниматься, раскачиваясь, как лист на ветру. В одной из дальних ниш тоже раздался шорох, словно там завозился огромный жук, и такие же звуки послышались ещё из двух или трех нор-усыпальниц. Это оживали скелеты умерших друидов. На одном, который неуклюже вывалился совсем рядом с друидами, ещё сохранились высохшие остатки плоти, более всего напоминающие рыбью кожу. Скелеты поднялись и замерли, тихо покачиваясь и издавая тихий шелест, как гусеницы, монотонно пережевывающие тупыми челюстями свежую листву. Потрясенный Лисовин потянулся к топорищу секиры, по счастливой случайности упавшей под землю вместе со своим хозяином, и в этот миг мертвецы двинулись вперед.
   Движение давалось им нелегко: один костяк после первого же шага тут же опрокинулся на спину, но с упорством заколдованного тут же встал и двинулся опять, осторожно переставляя берцовые кости. Импровизированный факел из древесного корня неожиданно вспыхнул ярче, как будто огонь добрался до какого-то скопления горючих веществ в сердцевине древесного отростка. Гвинпин к тому времени уже подавился криком и теперь бочком-бочком отодвигался к земляной стене некрополя, моля Создателя кукол, чтобы ниши на этой стороне подземного кладбища оказались необитаемы.
   ГЛАВА 8
   ПАПЬЕ-МАШЕ
   - Их сейчас может остановить только Сила Земли, - прошептала друидесса и тут же крикнула Лисовину.
   - Их остановит только Сила Земли, друид! Ты знаешь, что делать?
   Бородач медленно кивнул. Он был все ещё ошеломлен случившимся, и широко раскрытыми, страшными глазами смотрел на приближающихся мертвецов.
   - Птица! - пронзительно закричала Ралина. - Лети сюда!
   Но это было для Гвинпина равносильно смерти. Для того чтобы добраться до друидов в другой конец некрополя, Гвинпину нужно было пройти между двух шагающих скелетов, а это определенно было выше его сил. Но Ралине сейчас было не до сантиментов.
   - Если боишься - зажмурь глаза и беги! - убеждала его старуха. - Вот увидишь, это совсем не страшно.
   Видя, что кукла по-прежнему не решается двинуться с места, друидесса решила подстегнуть её нерешительность последним, самым весомым аргументом.
   - Если ты не побежишь сейчас, они полезут из всех дыр, как тараканы!
   Перспектива оказаться в скором времени одному в окружении оживших скелетов была столь ужасной, что Гвинпин собрал в пятки все свое мужество и, оттолкнувшись от него, стремительно бросился вперед, пытаясь обогнуть мертвецов. Но тусклый свет догорающего факела тут же сыграл с ним злую шутку. Свет огня мигнул, тень ближайшего к нему скелета выросла до огромных размеров, во всю стену, и Гвиннеус отшатнулся от нее, резко изменил направление и на бегу со страшным хрустом врезался в другой скелет. Тот сразу обрушился на него, накрыв куклу всеми уцелевшими костяшками. Крик Гвинпина был так ужасен, что его даже услышал наверху один из воинов-ильмов, обладающих наиболее острым слухом среди соплеменников. К счастью, воин принял этот крик с суеверным ужасом за вопль ожившего под землей сверхъестественного существа, что в те минуты, прямо скажем, было недалеко от истины. Гвинпин, который отчаянно барахтался под шевелящейся, как гигантский паук, кучей оживших костей, и в самом деле напоминал сейчас разъяренную и одновременно - до смерти испуганную фурию, если только они бывают мужского пола. Даже мертвецы остановились и стали медленно поворачивать головы.
   Наверху послышались новые крики Коротышки, только теперь к нему присоединился и Кукольник. Два голоса пронзительно выкрикивали заклинания, и вдруг мертвецы стали менять свой цвет. Сначала серо-коричневые, цвета свежевскопанной земли, теперь они быстро приобретали синюшный оттенок, словно их сейчас спешно покрывали красками невидимые кисти. Голоса зорзов наверху усилились, теперь преобладал уже голос Кукольника, который стал выкрикивать короткие, односложные слова, будто перечислял что-то. И под воздействием его слов цвет мертвых стал меняться вновь.
   - Я поняла, - прошептала Ралина, не сводя глаз со скелетов, которые теперь уже были цвета болотной зелени. - Я поняла!
   Она обернулась к Лисовину, напряженно глядевшему на медленно гаснущий факел, и изо всех оставшихся у неё сил бешено затрясла его за плечи.
   - Это Кукольник, друид! Зорзы делают с ними то же самое, что с куклами! Это папье-маше!
   Лисовин непонимающе посмотрел на друидессу. К ним уже полз, жалобно всхлипывая, весь перепачканный в земле и какой-то липкой паутине Гвинпин. Свет факела мигнул, собираясь погаснуть, но друидесса раздраженно махнула рукой, как от назойливого комара, и на земляном полу потаенного кладбища зашипел, быстро разгораясь, маленький огонек. Он тут же осветил все стены и застывших мертвецов, по-прежнему менявших цвет.
   - Магия зорзов - это магия Цветов! - возбужденно заговорила друидесса, силясь втолковать это Лисовину. - Один цвет поглощает другой - вот её суть. Они подбирают цвета, покрывая ими мертвых. И так же делает создающий куклу - склеивает один лист с другим, наращивает слои, и в результате тонкая бумага превращается в плотное папье-маше. А у того есть ещё одно свойство из него можно делать кукол, понимаешь! Бумага для этого слишком тонка, но, объединяя тонкое, обязательно получишь прочное. И жизнестойкое, а значит жизнеспособное! Это и есть принцип папье-маше! Несколько правильно подобранных цветов дают новое качество!
   - А причем здесь Сила земли? - непонимающе воззрился на друидессу Лисовин.
   - Земля тоже состоит из слоев, и поэтому мы можем остановить их магию. Мы будем снимать её постепенно, слой за слоем, а если не получится сдернем все покровы! Поэтому поторопимся - мне кажется, я сумею подобрать нужное заклинание. Сейчас самое главное - успеть, пока они не стали белыми.
   И друидесса тут же, без всякой подготовки и входа в транс, стала выкрикивать магические формулы. Каждая сопровождалась миганием горящего уголька, который по всем земным законам должен был бы уже давно обратиться в пепел. И уже спустя сто ударов сердца цвета стали один за другим сползать с мертвецов, как облупившаяся краска. От костей пошел жуткий вонючий дым это сгорали магические наслоения призрачной жизни. Магия Ралины постепенно перебарывала колдовство зорзов, ослабленное толстым слоем могильной земли, явно недружественной чужой волшбе. Но в самый последний миг, когда из-под синевы костей стали проглядывать коричневато-серые тона, в движении магии друидов что-то сломалось. Скелеты зарябили всеми цветами радуги, через которые вновь стала пробиваться грязная белизна. Ралина напряглась, ухватила за руку Лисовина, но действие Силы земли вдруг остановилось, словно она натолкнулась на преграду, сдвинуть которую древней магии было не под силу. Раздался страшный скрежет - так дверь, тщетно удерживаемая с одной стороны, безнадежно едет назад под гораздо более сильным напором. Если, конечно, вовремя не вбить клинья.
   - Нужно закрепить Силу! - закричала друидесса. - Вонзи что-нибудь в землю! Быстрее!!!
   Лисовин выдернул руку из сухой ладошки старухи, быстро оглядел землю под ногами и схватил топор. Однако ручка топора тоже играла цветами - она была мертвым деревом!
   - Не трогай её, нельзя! - выдохнула друидесса. - Все что угодно - нож, иглу, палку, только острое, чтобы закрепить!
   Но кинжала у Лисовина не было ни под рукой, ни за поясом; очевидно, он потерялся, когда они летели вниз. Между тем скрежет перешел в глухой гул, звучавший откуда-то из-под земли, и скелеты, медленно покачиваясь из стороны в сторону под натиском двух направленных друг против друга страшных сил, окончательно залило мертвенной белой краской.
   - Кур-р-р-ва! - заорала друидесса, и сверкающий взгляд её бешено выпученных глаз уперся в сидящего у её ног Гвинпина. Надо заметить, что Гвин уже давно предпринимал безуспешные попытки сделаться как можно меньше или вообще исчезнуть на время, все равно куда. В тот же миг друидесса опустила руки - уголек вспыхнул и стал рассыпаться трескучими искрами - и, схватив Гвинпина, который от неожиданности даже не успел увернуться, с размаху вонзила его носом прямо в земляную стену! Далее все смешалось последнее слово заклинания, на котором голос Ралины сорвался, сотрясение земли, трескучий взрыв уголька и отчаянный писк деревянной куклы, которой впервые воспользовались столь необычным способом. Гвинпин попытался было протестующе заорать, но в его горло вновь - в который уже за сегодня раз! набилась мягкая рыхлая земля, и он, намертво прибитый к земле собственным клювом, тихо и спокойно лишился чувств, надеясь, что все-таки это ещё не окончательный и бесповоротный итог его печальной и достойной всяческих грустных примеров жизни.
   - И что? Что, я тебя спрашиваю?! - орал Коротышка, захлебываясь злобой и слюнями. Кукольник молча и тупо смотрел на маленького зорза - он был совершенно обессилен. Оба колдуна с ног до головы перемазались засохшей глиной и отвратительного вида серой грязью, подобной той, что всегда украшает дородные животы знаменитых литвинских свиней.
   - Где эти мертвые? - не унимался маленький старичок, почему-то срывая свою злость именно на Кукольнике, будто во всем был виноват именно тот. Что там нам твердил Птицелов? Что они не устоят перед этой несчастной цветочной магией и полезут из всех могил, как ошпаренные тараканы из щелей? И прямо к нам - в белы руки?
   Кукольник молчал, глядя на беснующегося напарника тяжелым, мутным взглядом.
   - А вот не полезли! - закричал Коротышка и вдруг, рухнув на колени, перешел на шепот - громкий, свистящий, страшный. - Не полезли... А ты знаешь, почему?
   Кукольник по-прежнему молчал, но Коротышке и не нужен был ответ товарища - сейчас он орал, брызгая слюной, небу, деревьям, траве, потому что все это теперь и отныне было сильнее его, Коротышки. И все это он сейчас ненавидел и, наверное, уничтожил бы, не задумываясь ни на миг, если бы только у него хватило сил.
   - А все потому, - прошептал маленький зорз, - потому что они все давно уже умерли. Они умерли, понимаешь, Кукольник? Их нет! Они рассыпались, они теперь - только прах! Ясно?! - он вновь сорвался на крик. - Всех этих мертвых - их просто нет! Ты это понимаешь?! Мертвых нет, потому что они и так уже умерли! Вот и все!
   - Вот и все...
   Эти последние слова Коротышка прошептал так тихо, что его уже не услышал никто - ни небо, ни деревья, ни трава. Он поднялся и, шатаясь, медленно побрел, заплетаясь ногами за корни, за травы, за цветы, которые даже ненавидеть у него уже просто не было сил. Он шел, а воины расступались перед ним, в страхе отводя взгляды. Но Коротышка завороженно смотрел куда-то вдаль, вглядываясь во что-то, прежде им виденное, наверное, не раз, и теперь ускользающее бесповоротно, навсегда. А Кукольник тоскливо смотрел ему вслед, раскачивался, обхватив себя руками, и тихо выл тоненьким голосом, жалобно, обреченно, как по мертвому себе...
   Ветер вздохнул, совсем как грустный, умудренный годами человек, неспешно прошелся по кронам сосен, зашумел листвой орешника, растрепал кусты сирени за домом. Усталый Травник из леса возвращался в избушку вдоль берега Домашнего озера. Сегодня здесь была сильная рябь, и встревоженная рыба ушла в глубину, а прибрежные камыши и заросли остролиста гнулись так, что чуть не касались воды.
   Уже несколько дней не было солнца, а в лесу Травник сегодня видел на ветке нахохлившийся толстый мячик с маленьким клювиком и темно-алым животиком. Снегирь чувствовал себя уверенно, деловито чистил перышки и на проходящего внизу человека почти не обратил внимания. Травник знал, что эти веселые красногрудые птицы лето проводят в северных лесах, но он не считал, что этот остров лежит так уж далеко на балтийском севере. Он всегда доверял безошибочному чутью лесных птиц, и вид снегиря заставил его призадуматься. Время летело стрелой, в лесах было все больше желтеющей листвы, а кое-где деревья уже начали терять свои багряные и желто-коричневые наряды. В этих краях смена времен года всегда проходила строго по календарю: лето не торопилось, а зима никогда не опаздывала. Нынче же творилось что-то непонятное: повсюду на острове, в лесах и по берегам мелких озер отчаянно кричали птицы, суматошно перелетали в перелесках, были очень встревожены и не обращали на людей никакого внимания. Теперь Травнику уже было ясно: их остров стал местом удивительного временного сдвига, вызванного ошеломляющей магией зорзов.
   Еле доковылявший до избушки Ян, который провел сутки где-то в лесу, всю ночь бредил, стонал и без конца звал Снегиря. При этом он неустанно твердил о каком-то колесе и о том, что нужно пойти непременно дальше, ещё дальше, куда они даже и не предполагают. Или "о чем они не подозревают" Травник не понял точно, Ян путался в словах, и между ними не было никакой связи. "Они" - это, скорее всего, были зорзы. Все остальное было непонятным. Коростель проснулся весь в огне, у него открылся сильный жар, и он с трудом узнавал окружающих. Дело кончилось тем, что Эгле уложила его обратно в постель, собрала все одеяла, укутала Яна и насильно заставила выпить большую кружку горячего настоя из ягод дикой малины. И Коростель вновь уснул, но уже гораздо более спокойным сном.
   То, что осень пришла раньше всех сроков, определенно говорило о том, что зорзы невероятно как, но все же добились своего, и сейчас где-то начинают обряд Перехода. А друиды до сих пор не могли найти вход в их логовище, хотя Травник с кобольдом снова облазили чуть ли не пол-острова. Хрум нигде не почувствовал внутреннюю полость в скале или невидимый грот в утесе, хотя и скал, и утесов на острове было видимо-невидимо. И Травник постепенно уверился в мысли, что коридор, в котором Хрум нашел бедного Патрика, был запасным убежищем зорзов, потому что они простучали все камни вокруг заклятой двери. К тому же кобольд убедил Травника, что эту дверь он нашел легко, и, следовательно, был способен читать магию зорзов, причем довольно-таки легко. Но самым трудным для Травника было не покидающее его ощущение, что Птицелов сейчас уже пробивается к своей ужасной цели, и главные события должны разыграться или уже происходят уже совсем не здесь.
   Эти мысли обессиливали друида, он много и безуспешно размышлял о Снегире, о Птицелове, пытаясь представить себе холодный и расчетливый ход мыслей зорза, который, в общем-то, не был чужд и импровизации. Но мысли его неизбежно оказывались перед распутьем, откуда могло исходить слишком много тех возможных дорог, которые были друиду недоступны. Ему даже казалось, что пропавший упрямец Лисовин и не менее самоуверенный Гвинпин, быть может, в эту минуту делают то, что должен был выполнить именно он, Травник. Тот, который поклялся когда-то отомстить за смерть учителя и постепенно осознал, что гибель грозит уже очень и очень многим в этих краях. И ещё Травнику вновь приснился его давний странный сон, который он однажды увидел в пору ученичества у Камерона. Когда-то он изредка думал о нем, пытаясь разгадать возможное пророчество, потом воспоминание на время стерлось из памяти, и вот вчерашней ночью сон воротился к нему вновь.
   Сон был о нем и о снеге. О чистом, белоснежном, небесном снеге, недвижно висящем в ночи за окошком лесной избушки.
   Эту избушку он порой видел в своих цветных снах во время первого в его жизни служения в одном из осенних Лесов. Тогда они с Учителем всегда стремились рассказать друг другу о посетивших их необычных сновидениях, на которые были щедры Леса служений. Травник был ещё поражен немотой после страшного потрясения, которое он испытал в разоренном родном доме при виде мертвых родителей и сестренок. Мальчишки в скитах тогда звали немого подростка Русым. В отрочестве ему особенно нравилось листать свои сны, как картинки в большой и яркой детской книжке, которых у него, увы, отродясь не было. Среди этих картинок-сновидений одно повторялось особенно часто: мальчик видел себя в лесной избушке открывающим занавески на окне, за которым - сплошная завесь снежных кружев. Камерон однажды сказал ему, что это, возможно, какие-то отрывочные части прошлого или даже будущего. В прошлом юный Травник не помнил такого дома - в их избе на окнах висели совсем другие занавеси, да и сами окна были шире и выше. Но дело было даже не в этом. Это долгое время было единственным его сновидением, в котором мальчик видел во сне себя самого.