- Зачем я тебе нужен... стервятник? - проговорил Снегирь, незаметно пробуя напряжением мускулов веревки на животе и ногах.
   - Зачем? - усмехнулся Колдун, а ведьма вся так и подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова из того, что сейчас будет сказано.
   - Затем, что мы пока ещё не определили, есть ли у тебя Цвет, лесной друид. Редкий, вообще-то говоря, случай. Ты не находишь, Клотильда?
   Ведьма отрицательно замотала головой. Было странно, что такая ветхая старушенция в монашеском одеянии обнаруживает столь удивительную резвость в движениях - у неё даже глаза блестели, как у молодой.
   "Мандрагора" - сообразил Снегирь. - "А о ней ходят россказни, что она вырастает из мужской силы повешенного или задушенного на рассвете. Значит, эта ведьма знает толк в дурманных корнях. Тогда приготовься, что они сначала лишат тебя воли".
   - Но мы это обязательно определим.
   Колдун покачал головой.
   - Даже если для этого придется извлечь наружу всю твою сущность, несчастный лесник, страж деревьев, пастырь лопухов и крапивы, повелитель лебеды. А пока Клотильда немного подготовит тебя к испытанию Цветом. Будь уверен, ты сам захочешь пройти его поскорее. И если тебе повезет, то из тебя может получиться хороший проводник, услужливый и сговорчивый.
   - Проводник куда? - еле выговорил Снегирь. Ему вдруг показалось, что каменный мешок, который лишь с большим приближением можно было назвать милым домашним словом "комната" - скорее, это была камера пыток, - стал быстро заполнять белесый дым. Лица Колдуна и старухи изогнулись и медленно поплыли у него перед глазами.
   - В смерть, друид, в смерть, - постучал пальцем ему по лбу зорз. Стук его жесткого пальца показался Снегирю грохотом молота по огромному и пустому железному ящику. Так он сейчас себя ощущал. Последним его воспоминанием об этом дне стало тихое пришепетывание старой ведьмы, которая что-то делала с его одеждой. Дальше было неясно: временами пронизывающая все его тело острая, дергающая боль, какие-то огненные вспышки перед глазами и постоянное ощущение того, что его губы беспрестанно двигаются. Видимо, он что-то говорил то ли старухе, то ли самому себе, то ли просто всему остальному миру, который, похоже, уже от него отвернулся.
   Сделав несколько глубоких надрезов на спине, ногах и животе Снегиря, Клотильда ввела эликсиры, вонзила свой первый крючок поглубже в одно, особенно понравившееся ей место на теле пленника и уселась рядом терпеливо ждать. Действие снадобий приведет в чувство, а вернее - в бесчувствие, и развяжет язык пленному друиду. Он уже начал потихоньку бредить, но пока ещё бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую.
   "Вечно они несут какую-то околесицу" - недовольно думала старуха, поглядывая на краснеющие в очаге угли. "Обо всем-то их приходится спрашивать... Ну, ничего. Спрашивать я умею. Пожалуй, как никто другой".
   Она захихикала своей шутке, которая показалась ей особенно удачной. Хорошо, что ночь начиналась так складно. Хорошо, что пока все складывается так, как она хочет. И если она сделает свое дело хорошо, у Птицелова, может быть, будет проводник в ту страну, свидание с которой Клотильду в последнее время очень страшило. И тогда молодой Сигурд исполнит свое обещание, которое он когда-то дал старой Клотильде, и она заплатит смерти свое отступное. А скучно ей сегодня не будет. В конце концов, с ней есть её песни, а это уже немало.
   Кто не испытывал в жизни мук душевных, тот не знает истинной боли. Кто не страдал от мук телесных, тот не знает боли нестерпимой, превращающей человека в животное. Но если и есть на свете что-то ещё страшнее, то оно должно объединять насилие над душой и надругательство над телом, зрелости над детством, старости - над молодостью. Или наоборот?
   Где та черта, за которой человек превращается в животное? Где тот барьер, переступать который нельзя даже в пытках, дабы не вызвать возмущение неба, земли и воды, которые должны, непременно должны бы стереть со своего лица следы неподобающего, не должного быть на свете. Ибо если такое творится под солнцем или при луне, то должно создать другое небо, разжечь на нем иное солнце и повесить совсем другую луну и звезды на небосвод. Ведь иначе небесные гвозди, на которых прежде покоились светила, непременно начнут кровоточить, а когда кровь хлынет с небес, то тогда и настанет обещанный уже невесть в какие времена конец всего сущего. Ибо в крови нельзя жить, в ней можно только стремиться выжить, не ведая, что ты уже перерождаешься...
   А где та грань, которая отделяет жертву от мучителя? Та страшная грань, приближение к которой каждый чувствует в своей жизни хоть раз, а иные - часто, а кто-то живет в этом вечно, а кто-то - даже догадывается, где она, эта грань... Когда уже ничего больше не остается, как только отчаянное желание выжить, любой ценой, вымолить у добра, у зла ли ещё несколько минут, часов, дней возможности вдыхать и выдыхать воздух. А в нем порой столько же жизненного смрада уходящих в отчаянии, сколько и чистого дыхания тех, кто ещё не заглянул за окоем жизни и не ужаснулся той пустоте, что неизбежно ждет каждого в конце путей, независимо от того, пролегали ли они по солнечным долинам или по лунным дорожкам.
   А раз так, значит, стоит рискнуть и заплатить всем ради малого? Только бы ещё немного, чуть-чуть пройти, проползти, протечь по этой жизни, слаще которой пока ещё ничего не придумано...
   Мысли старухи и Снегиря текли как дымные колечки в белесой темноте камеры, пересекались и отталкивались друг от друга. И одна сейчас всецело зависела от другого; ну, может быть, и не этого, а того, кто будет следующий, но до следующей жертвы она уже может не успеть, ведь её душа все слабее держится за тело. И лучше всего сделать это именно сейчас, именно с таким, пока этот здоровяк ещё в путах, пока душа его в оковах тела тоже ещё связана. И можно заставить эту душу служить, приказать ей сделать шаг к той двери, за которой - несколько теплых дней, где качаются ветви давно отцветшей сирени и кричат стрижи в вечернем небе над городской площадью. Это для неё было тем единственно сущим богатством, ради которого Клотильда сейчас готова была превратиться в ещё большее чудовище, чем то, которым она, увы, стала уже давно. Эти несколько теплых дней давали ей шанс, пусть хоть и призрачный, сурово поквитаться с той, которой одной достались власть и богатство. Они давали шанс встретиться с высокой, суровой, бесконечно уверенной в себе седой женщиной, сумевшей обмануть время; женщиной, которая один раз уже избежала её кары, её мести, её руки. С той, которая была для неё единственным родным существом на земле. Ее сестрой.
   Снегириный бог смотрел сверху из небесного далека на связанного друида. Лицо бога было в крови, и Казимир тихо и ласково говорил с ним, утешал, что-то обещал, с трудом шевеля разбитыми губами. Снегириный бог внимательно слушал друида, ведь это было единственным, чем он сейчас мог ему помочь.
   ГЛАВА 7
   ФАЛЬШИВОЕ ЗОЛОТО
   - А вот что я тебе скажу, Рябой! Вечно ты во всем ищешь подоплеку, причем норовишь обязательно выбрать худший вариант. Хоть ты и молчишь всю дорогу, я же вижу, что у тебя на лице написано! Натура что ли у тебя такая мрачная, или ты в жизни так уж неудачлив? Не проще ли делать то, что нужно или велено, а потом уже только думать и рассуждать молчком: верно - не верно?
   Двое мужчин средних лет, судя по одежде - привычные к кочевой походной жизни, осторожно пробирались между скалами, кое-где поросшими хилыми сосенками и камнеломкой. У каждого за поясом удобно висел меч в ножнах; у того, что был повыше и поразговорчивее, был хитро приторочен в петле подмышкой куртки небольшой боевой топорик, а за плечом висел лук. Второй держал в руке хитроумное устройство: маленький лук на станине, сработанной из легкого дерева, с барабаном и стальной пружиной. Это был свейский боевой арбалет, только необычно маленькой конструкции, уменьшенный до размеров женского локтя. Все оружие путников было устроено так, чтобы не доставлять их обладателям никаких неудобств, и вместе с тем им можно было воспользоваться в мгновение ока.
   - Я тебе уже несколько раз говорил, Ткач, что меня зовут Рябинником, а не Рябым или как там тебе ещё хочется, - недовольно отвечал говоруну мрачноватый коренастый крепыш, все лицо которого действительно было усыпано слегка изъевшими его пятнышками наподобие оспинок. От этого их обладатель, по всей видимости, и так тихо и молча страдал. - А если у тебя память коротка, то я могу так двинуть, что вовек забудешь, куда нитка вставляется и зачем иголки на свете нужны.
   Ткач даже тихо присвистнул от изумления.
   - Ну, надо же! Скала заговорила! Красный снег завтра пойдет, это уж точно.
   Рябинник только сплюнул с досадой и не принял руки, которую его приятель протянул ему, помогая выбраться из очередной расщелины между валунами.
   - Чем же тебе твое новое имя не нравится, а, Рябой?
   Он повторил "рябого" с видимым удовольствием, словно покатал во рту кусочек сахара, и весело расхохотался.
   - Возможно, ты и был красавчик писаный, приятель, пока эта старая ведьма Ралина не пыхнула тебе прямо в морду огнем. Ровно дракон пламенем плюнул! Хотя, помню, ты и прежде в Круге особенной смазливостью не отличался
   Они наконец-таки выбрались из круговерти валунов и осколков скал на поляну выбегающего к морю, рыжего от старых, высохших сосен леса.
   - Говорил я тебе, Ткач, надо было спуститься, посмотреть, убилась ли старуха до смерти... Старухи - они, брат, живучие, не в пример нам, молодым, - пробурчал сквозь зубы Рябинник.
   Ткач удивленно и весело воззрился на приятеля.
   - А камень ты забыл, что я на ведьму сверху скатил? Уж поверь, такой валун ни одна иллюзия не выдержит. Ты-то глаза прикрыл, непривычный, видать, а я своими глазами видел, как он ей на живот и ноги шмякнулся - аж брызги во все стороны полетели, право слово!
   - Да ладно тебе, право слово, меня сейчас вывернет наизнанку от твоих рассказов!
   Рябинник замахал на Ткача руками.
   - А от колдовских художеств и причуд Птицелова тебя, мил-друг, не выворачивает? - расхохотался Ткач. - Я, брат, в Смертном скиту несколько лет подвизался, так там таких страхов натерпелся! Но все равно к этим зорзам до сих пор привыкнуть не могу. Поверишь ли, как Птицелов на меня своими зенками последний раз зыркнул, что углями раскаленными, как вспомню - так до сих пор оторопь берет.
   - Не оторопь тебя берет, приятель, а жадность одолевает, - заметил рябой. - И деньги. Ты за них кому угодно служить будешь, и у Птицелова, и у самой костлявой будешь на посылках бегать.
   - А знаешь, друг ты мой ситный, - ответил на миг посерьезневший Ткач, - мы ведь с тобой, похоже, эту службу как раз и служим. Правда, твои мысли для меня всегда потемки, а что до меня, то есть в этой компании, к которой мы идем в гости, один чудак, который мне в свое время одну оч-ч-ень нужную дорожку перешел! И перешел-то так погано, что ни себе, ни людям: и сам ничего не выгадал, и мне все дело загадил. Хотя, как говаривал один мой знакомый свей, да упокоится его грешная душа в воинских полях на том свете, дальше мы ещё будем посмотреть!
   - Бабу, что ли, не поделили? - небрежно бросил проницательный Рябинник.
   - Можно сказать, и так, - ответил Ткач и мстительно сплюнул. - Но, думаю, наш главный дележ ещё впереди, а у меня, уж поверь, друг ситный, всегда есть, что бросить на свою чашу весов. А теперь хватит болтать без толку и давай-ка решим, когда их будем скрадывать: ночью или по светлому времени?
   - Что сказал Птицелов, кого - куда? - осведомился Рябинник, поправляя снасть арбалета.
   - Старшего можно убивать сразу - Птицелов неоднократно говорил, что на Мосту Прощаний тот был не меньше, чем дважды, а значит, уже растерял большую часть своей жизненной силы. Его молодого помощника надо бы взять живым - если с ним повозится Колдун со своей милой старушенцией, может быть толк. Да и мне есть, о чем с ним потолковать. А с девчонки ни один волос не должен упасть, имей в виду, Рябой!
   И Ткач предупреждающе похлопал по рукоятке топора. Рябинник усмехнулся, но ничего не ответил - у него на этот счет были свои инструкции, о которых Ткач и не подозревал.
   - А вот относительно проводника у Птицелова, похоже, крыша поехала, в свою очередь криво улыбнулся Ткач. - Представляешь, что он мне сказал насчет этого Яна?
   Рябинник молча смотрел на компаньона.
   Ткач хмыкнул, не дождавшись вопроса. Сколько он уже исходил разных дорог с этим рябым, и все равно его равнодушие до сих пор оставалось для друида Ткача загадкой.
   - Ты все равно не поверишь, - покровительственно сказал Ткач. Черт-те взбредет в голову этим волшебникам: стоит им что-нибудь туда вбить, и уже никаким молотом обратно не вышибешь. Птицелов велел их проводника оставить в живых, по возможности не калечить, лучше даже не ранить, и самое главное - знаешь что?
   Рябинник кивнул головой.
   - Он велел нам отпустить его?
   - Да! - растерянно улыбнулся Ткач, что водилось за ним крайне редко. Его привлекательное, где-то даже красивое лицо, из тех, что так нравятся женщинам благодаря своей ярко выраженной, может быть, даже чуточку показной мужественности, сразу же приобрело выражение какой-то незащищенности, крайней неуверенности в себе, почти откровенной слабости. И только глаза Ткача оставались холодны и непроницаемы, заставляя думать, что этот человек - талантливый актер, способный лицедей, и любого, поверившего ему, могут в дальнейшем поджидать крайне неприятные открытия.
   Любого, но только не Рябинника, знавшего своего напарника не первый год по многим опасным предприятиям. Желтые друиды Ткач и Рябинник, чье служение прошло в скитаниях, неожиданных появлениях и таинственных исчезновениях из Круга, истинная причина которых была не всегда известна даже Властительнице Круга, были мастерами оружия. Но не в изготовлении, а в применении. Таких неприметных, но очень эффективных исполнителей охотно нанимали в любой стране для выполнения особых поручений, иногда требующих лишь одного точного удара ножом, единственной меткой стрелы или тонкой отравленной иглы, незаметно пущенной из миниатюрного свейского арбалета. В Круге об этой стороне жизни двух малоразговорчивых друидов знал лишь один человек, через которого Ткач с Рябинником и получали конфиденциальные предложения. Он же их и прикрывал, будучи их учителем и наставником, в том числе и по части владения различными секретными приемами убийства. В Круге были и свои исполнители политических решений, которые изредка приходилось принимать высшим друидам Балтии и Полянии, однако они были на виду. А о том, что в соседней обители (все семеро Красных друидов, которым было разрешено проливать кровь во имя и по поручению высших интересов Круга, жили в Смертном скиту), за высоким забором и белоствольными березами жили двое их коллег по запретному для друидов ремеслу, Красные, конечно, и не подозревали.
   Рябинник и на этот раз промолчал. Правда, теперь уже по другой причине. Перед уходом наемных убийц из подземной островной цитадели зорзов Птицелов вызвал обоих друидов по отдельности и каждому напоследок шепнул кое-что, не предназначавшееся для ушей его напарника. Ткач, по-видимому, не сдержался, решил не утаивать от старого приятеля странности зорза. Может быть, он даже рассчитывал впоследствии посоветоваться с напарником: стоит ли в действительности оставлять живыми нежелательных очевидцев того, что должно было произойти уже через день или два в маленькой избушке Ивара Предателя. О том, что сказал Птицелов Рябиннику, молчаливый друид говорить Ткачу не собирался - пусть в будущем это станет для него сюрпризом.
   При этой мысли Рябинник даже усмехнулся, что не ускользнуло от Ткача, решившего, что тот заметил его растерянность. Переубеждать приятеля Ткач не собирался - знал, что это бесполезно, и дальше отправился уже в угрюмом молчании. Рябинник пожал плечами и двинулся за ним след в след - они уже выходили к просеке, от которой было рукой подать до озера. На другом берегу, в избушке, если верить Старику, должны были быть Травник, Март, Эгле и Ян. Ткач и Рябинник уже знали о каждом из них многое. Теперь дело было за малым - выбрать для каждого смерть.
   После короткого совещания решено было идти в открытую - Травник и его люди не могли ведать, чем же в действительности занимались желтые друиды Ткач и Рябинник. Поэтому, выйдя к тихому, уютному озеру, Ткач остановился. Рябинник предпочел не показываться на глаза друидам и остался в просеке, спрятавшись за чудом уцелевшим большим деревом. Он тут же принялся разглядывать затянутые тряпицами окна избушки на противоположном, чуть заболоченном берегу. Дом сейчас был пуст, но Ткач на всякий случай трижды прокричал рассерженной сойкой - знак, который издавна был принят у друидов вне Круга, чтобы распознавать своих в исключительных обстоятельствах, когда требуется помощь. Однако ответного крика не последовало, и Ткач, пожав плечами, отправился в обход. Рябинник шел поодаль, держа свой арбалет наизготовку.
   Возле избушки тоже никого не было - похоже, друиды отправились на очередные поиски. Ткач и Рябинник знали, что компания Травника может ещё долго тыкаться на острове, как слепые щенята, - подземная цитадель Птицелова строилась на славу, и дверь в камне под силу найти было лишь какому-нибудь кобольду. Скалы, утесы и особенно пещеры - его излюбленное место обитания, и пустоты в камне кобольд чует нутром. Но откуда взяться кобольду здесь, на острове-кладбище? Ткач даже усмехнулся этой невероятной мысли. При всем их сволочном характере и угрюмых привычках, кобольды на дух не переносят запаха падали и мертвечины, они даже с варгами, и теми не уживаются. Хотя варга кобольды не интересуют - уж больно жесткое, говорят, у них мясо, прямо как милый их сердцу камень. Ткач тихо засмеялся при мысли о маленьком народце - живут себе, в ус не дуют и уверены, что случись чего - пересидят в своих зачарованных холмах да пещерах, как и прежде пересиживали. Что ж, время покажет тщетность их надежд...
   Несколько бревен лежали у старого колодца, в одном торчал заржавленный топор. Зато на веревке, натянутой между двумя невысокими березками, ветерок полоскал две зеленые куртки, выцветшую рубашку и зеленый же сарафан. Ткач молча указал на ещё непросохшую одежду. Рябинник кивнул в ответ, мол, понимаю, и тут же попятился за угол дома, встал там, тихо взводя барабан механического лука.
   - Есть кто дома, хозяева? - нарочитым небрежно-миролюбивым тоном крикнул Ткач. Ответа не последовало, и друид отворил дверь.
   Внутри избы было прохладно, но ещё холоднее было лезвие ножа, которое Ткач тут же ощутил на своем горле.
   - Будет лучше, если ты не раскроешь рта, пока я тебе этого не скажу, тихо прошептал Травник, слегка крутнув в руке нож, тем самым давая Ткачу почувствовать остроту лезвия.
   Ткач судорожно сглотнул и согласно кивнул, показывая пустые ладони.
   - Где второй? - спросил Травник, показывая два пальца, но не отнимая ножа. - Говори, но очень тихо.
   Ткач предпочел промолчать, указав пальцем на окно, которое выходило на озеро. Он уже немного пришел в себя от неожиданности, но послушно выполнял приказы зеленого друида, тем более, что остальных из его отряда в избушке пока не было.
   Рябинник легко справился с подкравшимся из-за спины Яном: резко крутнувшись на каблуках, он ногой отпихнул Коростеля, который намеревался придушить его локтевым захватом. Ян попятился, но удержался на ногах и выхватил нож. Однако тут же увидел нацеленную ему прямо в лоб тонкую стальную стрелку арбалета, и несдобровать бы ему, если бы в стену у самого носа Рябинника не вонзилось гудящее лезвие оленьего ножа Марта. Нож ему когда-то подарил Лисовин. Опытный Рябинник понял предупреждение и опустил арбалет. Збышек тут же вышел из-за ствола огромного дуба, за которым можно было спрятать чуть ли не весь отряд Травника.
   - Забери у него эту штуку, Янку, - сказал Збышек со сквозившим в голосе торжеством победившей молодости. - А ты, приятель, - обратился он к Рябиннику, - отдай свой чертов лук, только держи его одной рукой, ладно?
   Рябинник, не говоря ни слова, отдал Коростелю арбалет, однако предварительно нажал куда-то, щелкнул барабан, раскрутился, и с ложа упала тонкая стальная игла, как стрелка с узким опереньем. Ян наклонился поднять стрелку, и в это время Март, уловивший короткое движение противника, быстро приставил к груди друида свое излюбленное в скоротечных схватках оружие короткий меч с широким обоюдоострым лезвием.
   - Не дергайся, хорошо?
   Рябинник застыл, слегка подавшись к стене от острия, которое он почувствовал кожей.
   - Вот так, неплохо, - покладисто заметил Збышек. - А теперь пошли в избу, а то что-то ты в гости в двери не ходишь. Хозяев уважать надо.
   - Это не твой дом, - бесстрастно проговорил Рябинник.
   - А чей же? - удивленно воззрился на него Март. Коростель тем временем пытался приладить на руке кожаные ремни арбалета.
   - Это дом рыжего Ивара, друид, - пояснил Рябинник. Взгляд его карих глаз теперь приобрел обманчивое, откровенно скучающее выражение.
   Ишь ты, - усмехнулся Март и подмигнул Яну, - начитанный у нас гость. Ну, пошли в избу, многознай, там и поговорим. Сдается мне, твой приятель тебя там уже дожидается.
   И вдруг Коростель увидел, что в глазах Збышека мгновенно вспыхнул огонек такой откровенной ненависти, что он сразу понял: Март знает кого-то из этих двоих, и, скорее всего, того, длинного, что сейчас находится в избе с Травником. Причем не просто знает - этот блеск глаз мог означать только откровенную ненависть.
   Допрос, устроенный двум пришлецам, дал Травнику и его друзьям изрядную пищу для размышлений. По словам Ткача - Рябинник большей частью отмалчивался - получалось, что Птицеловом всерьез заинтересовался Круг. Долговязый Ткач рассказал, что после ухода отряда Травника в Круг поступили кое-какие любопытные сведения, касающиеся Птицелова и зорзов, которые прежде высших друидов не интересовали. Сведения эти показались настолько важными Старшине Круга, который остался главным после странной гибели Верховной друидессы, упавшей с высокого утеса в реку, что он немедленно связался с дружественными Кругу королем балтов Ольгердом и властителем белых полян Беркутем. Результатом их встречи стала отправка нескольких групп с целью поимки Птицелова. От Круга почему-то (при этих словах Ткач развел руками и с откровенной наглостью усмехнулся) отправили Ткача и Рябинника. О судьбе других лазутчиков они ничего не знают, а сами все это время фактически следовали по маршруту отряда Травника, отставая от них буквально на два-три дня пути.
   - Странные времена творятся нынче в Круге, - покачал головой Травник, выслушав вполне убедительный рассказ Ткача. - Уходит из Круга без доброго слова вослед величайший друид, которых только рождала земля, уходит в земли диких племен врачевать людей и скотину, а двуногие скоты спешат объявить его предателем и изменщиком. Его ученик уходит на поиски и выясняет, что учитель убит какими-то исчадиями тьмы, которые спокойно разгуливают по землям литвинов и полян, занимаясь колдовством и некромантией, а попутно смущая и северных, и восточных королей.
   Травник пристально глянул Ткачу прямо в глаза, но тот сохранял самое невинное выражение лица, делая вид, что не понял сентенции. Рябинник же устало облокотился на стену, и было похоже, что сейчас ещё минутка - и он сползет с табуретки на пол и уснет мертвым сном.
   - Смотрим дальше, - продолжал Травник, делая вид, что не замечает угрюмых глаз Збышека, которыми тот буквально сверлил Ткача.
   - Годом раньше в глухой деревушке гибнет Верховная друидесса балтов и полян, высокая госпожа Ралина. Из того, что мне было лично, - Травник нажал на это слово, и Ткач дурашливо поклонился, - известно о друидессе, следует, что она была не очень-то большой любительницей разъезжать по забытым Богом селеньям, да ещё и без охраны. Поэтому вся эта история выглядит очень странно, если не сказать больше. И вот после всего этого Круг неожиданно просыпается, буквально подскакивает во сне! Его тайные эмиссары спешно бегут договариваться, как ты говоришь, с дружественными друидам королями, которые на самом деле уже давно не прочь прибрать к рукам владения Круга, а самих друидов превратить: высших - в придворных магов, пусть и самого низкого ранга, а прочих - в звездочетов, астрологов и садовников. А по моему следу отправляют в запоздалую погоню за Птицеловом убийц, наравне с королевскими шпионами. А где же был Круг прежде? Почему Птицелову так легко простили смерть Камерона? Почему мешали мне, и моим людям пришлось покидать Круг под покровом ночи, едва ли не с боем? Ведь причину гибели Камерона в Круге рано или поздно узнали? А теперь вдруг спохватились? И это только первые из вопросов, которые я хотел бы задать, но не тебе, а достопочтенному Старшине Круга, высокочтимому Смотрителю Круга, Хранителям деревьев, Отправляющим ритуалы и ещё многим высшим друидам, бездеятельность которых слишком смахивает на предательство. Камерона уже предали, интересно, кто следующий...
   - Еще предали мою бабушку! - раздался звонкий девичий голос. В двери ворвалась раскрасневшаяся, с запутавшимся в черных волосах зеленым листиком Эгле, которая час назад первая заприметила в чаще на другом берегу озера внезапно вспорхнувших птиц и сообщила об этом мужчинам. Все это время она сидела поодаль в кроне высокого вяза, наблюдая, не появятся ли ещё гости, кроме этих двоих. Ткач и Рябинник прошли всего лишь в нескольких метрах рядом с деревом, где затаилась Эгле, и девушка могла видеть их лица. Узнав в одном из них друида по имени Ткач, Эгле до крови прикусила губу, сдерживая невольное восклицание. Но если ещё год или два назад она с удовольствием окликнула бы этого статного, высокого и красивого друида, то теперь она затаилась в листве, как лесной кот, стараясь не шелохнуться. В ушах у нее, казалось, все ещё звучал чуть надтреснутый, но по-прежнему полный достоинства и скрытой силы, властный голос бабки Ралины: "учти, Эглуте, этот - сущий дьявол!".