– Благодарю, но вам вовсе незачем беспокоиться насчет обеда, – возразил Ратборн. – Мы вполне сможем пообедать, когда вернемся в «Королевский щит».
   – Но вы не поедете в гостиницу, – пояснил хозяин. – В Нью-Лодже я приготовил все необходимое для ночлега. Нелепо тратить время на лишние переезды. Уверен, что здесь вам будет гораздо удобнее. Мы с женой переселяемся сюда, как только обстановка главного дома начинает угнетать теснотой и обилием народа.
   Ратборн вспомнил, что в Трогмортон-Хаусе насчитывалось сто пятьдесят комнат.
   Так что лорд Нортвик, несомненно, искал уединения и покоя.
   Подобное стремление вполне можно было понять, ведь даже члены одной большой и дружной семьи способны действовать друг другу на нервы.
   Удивляло то, что переселялся он не один, а вместе с женой.
   Батшеба решила, что лорд Нортвик обладал романтической душой, и жена составляла часть его мира.
   Этот сдержанный человек искренне любил жену, и Нью-Лодж служил уютным любовным гнездышком.
   И все же он позволял ненавистной кузине осквернить его своим присутствием.
   Это обстоятельство следовало обдумать, но времени на размышления не осталось.
   К ним галопом скакал Питер Делюси.
   – Они уже близко! – закричал он. – Утром их видели у заставы Уолкот!
   Начался дождь, и под аккомпанемент первых капель Питер рассказал, что Перегрин и Оливия пребывают в добром здравии и отличном настроении. Едут в повозке рыночного торговца. Смотритель заставы его знает – это не кто иной, как Гаффи Типтон.
   – Всех уже оповестили, – возбужденно добавил молодой Делюси. – Если повезет, то кто-нибудь из наших людей разыщет этого Типтона и юных бродяг еще до темноты.
   Вскоре лорд Нортвик и Питер удалились.
   Небо неуклонно темнело, а дождь становился все настойчивее. Не обращая внимания на протесты, Бенедикт снял сюртук и накинул его на плечи Батшебы.
   Минут через пять дождь уже лил как из ведра. Пришлось искать убежища в доме. Впрочем, из окна, как и на улице, ничего не было видно. Римский храм скрылся за непроницаемо-серой пеленой дождя.
   – Все. Наблюдение закончено, – заявил Бенедикт, отходя от окна. – Интересно, куда делся Томас?
   – Надеюсь, спрятался куда-нибудь, где сухо и тепло, – отозвалась Батшеба.
   – Он, разумеется, почувствовал перемену погоды и поступил разумно, – успокоил сам себя Бенедикт, – ведь он из деревни.
   Батшеба сняла сюртук и невольно поежилась от холода.
   – Разведу огонь, – решил Ратборн. – Будем надеяться, что древний камин не дымит.
   Камин, как и весь старинный дом, оказался в прекрасном состоянии, чем очень порадовал постояльцев. Бенедикт не мог вспомнить, когда ему в последний раз доводилось возиться с дровами, так что задача казалась нелегкой. Для ее успешного решения требовалось благоприятное стечение целого ряда обстоятельств.
   Батшеба стояла у окна.
   На каминной полке нашлась коробочка с трутом. Ратборн открыл ее и настороженно посмотрел на нехитрое приспособление. Оставалось лишь надеяться, что трут сухой.
   – Сейчас, сейчас будет тепло, – заверил он.
   – Я не замерзла, – отозвалась Батшеба.
   – Но почему-то дрожишь. – Бенедикт принялся укладывать дрова и высекать огонь.
   – Наверное, это последствия изумления.
   – Какого изумления?
   – Лорд Нортвик, – пояснила она. – Никогда бы не подумала, что он способен поступить вопреки отцу.
   – Нортвик – не ребенок, – ответил Бенедикт. – Любой человек, обладающий устойчивыми моральными принципами, будет действовать так, как подсказывает совесть. Ведь он в ответе за собственные поступки. Как ты изволила напомнить, сейчас не средние века. Мандевилл, разумеется, может требовать слепого повиновения, однако Нортвик имеет полное право на собственное понимание событий.
   Он сосредоточился на труте.
   – Но хозяин поместья вовсе не обязан позволять порочной родственнице осквернять своим присутствием любовное гнездышко, – заметила Батшеба. – А ты и сам прекрасно понимаешь, что это именно-любовное гнездышко. Когда он говорил о жене, голос звучал слишком выразительно.
   Бенедикт осторожно подул натрут. Наградой послужил крохотный язычок пламени. Он бережно поднес его к дровам.
   – Слышал, – отозвался он, неотрывно следя за слабеньким, готовым в любую секунду задохнуться огоньком.
   Он действительно слышал, с какой любовью лорд Нортвик произнес слово «жена», и невольно позавидовал.
   – Возможно, дело в том, что мои бесконечные достоинства в полной мере компенсируют твои бесконечные пороки. А может быть, Нортвик просто заметил, с каким вожделением ты на меня смотришь, и проникся жалостью.
   – И вовсе я не вожделею, – надулась Батшеба.
   Бенедикт на секунду отвлекся от важного занятия и выразительно поднял бровь.
   Батшеба отошла от окна.
   – У тебя чересчур богатое воображение, – заявила она, гордо подняв голову. – Я считаю, тебя не более чем сносным.
   Пламя в камине слегка потрескивало, словно раздумывая, а потом, весело танцуя, накинулось на дрова. Сухие поленья с готовностью загорелись, и оранжевые языки потянулись к дымоходу. Дождь стучал по крыше и нещадно барабанил в окна.
   – Как ты восхитительно врешь, – улыбнулся Бенедикт. – Такое впечатление, что рядом появилась Шехерезада. Невозможно предположить, какую удивительную историю сказочница сочинит в следующую минуту.
   – И вовсе не…
   – Смотри, красавица! – Ратборн поднялся и театральным жестом показал на пылающий камин. – Смотри и радуйся! Я добыл для тебя огонь!
   Несколько секунд Батшеба, словно завороженная, смотрела на пламя. Потом губы слегка изогнулись в едва заметной улыбке.
   – Какой элегантный огонь, Ратборн! Какие красивые дрова! И как все это романтично!
   – Это же любовное гнездышко, – пояснил Бенедикт. – Дрова куда романтичнее, чем уголь. И пахнут приятно. А насчет романтики – думаю, это отличительное качество поместья. Заметила, какие здесь поля?
   – Все заметила, – заверила Батшеба. – Я всегда знала, что Трогмортон – большое поместье, но даже не предполагала, что оно может оказаться таким огромным. Целое королевство.
   – Таковы почти все крупные поместья, – заметил Ратборн.
   – Мне еще ни разу не приходилось объезжать владения вместе с хозяином, который по пути рассказывал бы и об истории своих земель, и о планах на будущее. Это значительно изменяет впечатление.
   – Нортвик явно не равнодушен к поместью.
   – А ты? – поинтересовалась Батшеба. – Любишь свою землю?
   – Ты имеешь в виду поместье в Дербишире? – уточнил Ратборн. – Да, конечно, люблю, хотя жизнь пока принадлежит Лондону. Но в городе человек ограничен домом, пусть и собственным. А в деревне дом становится частью огромного мира. Мир этот измеряется не только пространством, но и временем – историей многих поколений. Куда ни взглянешь, везде встречаешь дела рук предков.
   – Сегодня именно это и поразило меня больше всего, – призналась Батшеба. – Раньше огромные имения казались всего лишь памятниками, пусть и грандиозными. Еще ни разу не удавалось увидеть в них воплощение вечной жизни.
   – Это потому, что у тебя никогда не было возможности оказаться частью единого целого.
   – Но ведь Эдмунд Делюси был этой частью. И Джек тоже. – Батшеба покачала головой. – Я считала, что понимаю Эдмунда, потому что понимаю Джека. Каждому из них судьба уготовила роль младшего сына; оба жили в тени старших братьев. Каждый знал, что никогда не встанет у штурвала семейного корабля. И тот, и другой казались подвижными, беспокойными людьми, но в то же время недостаточно дисциплинированными для военной карьеры. А ведь именно в ней они могли бы совершить великие деяния и стать героями. Судьба распорядилась таким образом, что место подвигов заняли невероятные, неблаговидные поступки.
   – А теперь тебе трудно понять, как они могли принести в жертву все это. – Бенедикт кивнул в сторону окна, где за серой пеленой дождя простирались тысячи акров земли.
   – Даже не знаю, что и думать. – Батшеба подошла к камину и опустилась в кресло. На лице застыла искренняя тревога. – Если бы я выросла в подобном мире, неужели смогла бы обрести истинное счастье в двух убогих комнатках на задворках большого города? Или в постоянных переездах из одного места в другое, в непрестанных попытках скрыться от кредиторов?
   – По-моему, степень счастья могла бы зависеть от того, с кем пришлось бы делить эти комнаты или скрываться от долгов.
   Батшеба подняла голову и наткнулась на пристальный взгляд.
   – Не смей так на меня смотреть.
   Бенедикт подошел и опустился перед ней на корточки.
   – Как? – Взял ее руку и крепко сжал теплыми ладонями.
   – Так, словно ты готов так жить… вместе со мной.
   – О нет, – возразил он. – Я бы так не смог. В характере начисто отсутствует набор необходимых качеств. Я всегда ощущал себя наследником. Меня готовили к большим делам, а не к лишениям. Учили не убегать, а твердо стоять на месте. Видишь ли, меня воспитывали для стабильности, потому что от старшего сына многое зависит и многие на него рассчитывают. – Он снова посмотрел в окно. – Поместье в Дербишире. Настоящее маленькое королевство. Сотни жизней – если не считать скот и прочую живность.
   Батшеба пристально, долго, без капли стеснения смотрела в задумчивое лицо. Этот человек ничего не скрывал. Да и сможет ли он вообще что-нибудь от нее скрыть, даже если захочет? И все же он понимал, что она ни за что не поверит тому, что увидит в его глазах.
   Да и с какой стати ей верить, если, он и сам себе едва верит?
   Наконец она отвела взгляд, с печальной улыбкой освободила руку из его ладоней и легко прикоснулась к щеке.
   – Нет, ты слишком умен и слишком исполнен чувства долга, чтобы превратить собственную жизнь в фаре и опозорить семью из-за женщины. Это одно из качеств, которые так мне импонируют. И все же ты вел себя куда менее благоразумно, чем хотелось бы.
   Он повернул голову и нежно поцеловал ладонь.
   – Учись считать. «Умный» и «исполненный чувства долга» – это не одно качество, а целых два. А теперь скажи, что еще тебе нравится?
   Она опустила руку на колени.
   – Ни за что не скажу. Список достоинств окажется слишком длинным, а я и так очень устала.
   Бенедикт с тревогой заглянул в милое лицо. Бледна. Была ли она такой бледной днем? А совсем недавно дрожала. Не заболела ли?
   – Я думал, ты славно выспалась прошлой ночью. Ведь меня рядом не было, так что никто не мешал.
   – Сам того не зная, ты незримо присутствовал. – Батшеба пожала плечами.
   – Ты волновалась обо мне! Сколько раз я уже говорил…
   – Пожалуйста, не повторяй. – Она резко поднялась и отошла. – Ты безупречен, и все же один аристократический недостаток у тебя есть. Не знаю, чем он объясняется. Может быть, возник оттого, что другие постоянно расчищали тебе путь. А может быть, всему виной стена между тобой и обычными, простыми людьми. Богатство и привилегии способны изолировать даже такого убежденного филантропа, как ты.
   – Знаю, – согласился Бенедикт. – Разве не об этом я говорил всего лишь несколько минут назад? Да, я не готов прожить обычную, простую жизнь, а тем более не в состоянии бедствовать и бродяжничать.
   – Но ты жестоко пострадаешь от собственного высокомерия! – с болью в голосе воскликнула Батшеба. – Тебе трудно это понять, а я не знаю, как объяснить, что тебя ждет; не знаю, как показать грозящие одиночество и унижение. И все же не хочу, чтобы страдания тебя коснулись. Не хочу, чтобы ты терпел лишения из-за… из-за меня.
   – Милая моя девочка. – Ратборн подошел и крепко обнял расстроенную Батшебу.
   – Ну вот, видишь, что творится? – пролепетала она дрожащим голосом. – Видишь, ты опустился до того, что жалеешь меня.
   – Возможно. Но только совсем чуть-чуть.
   – Мы с тобой непозволительно подходим друг другу, – огорченно заметила она. – Невероятно, но факт. И до добра он не доведет.
   – Согласен, – подтвердил Бенедикт. – Общение с тобой приносит мне не меньше удовольствия, чем… созерцание лица и фигуры. Неожиданный поворот событий, это уж точно.
   Она положила руку ему на грудь.
   – Я не настолько благородна, чтобы противостоять обаянию – особенно когда ты рядом, совсем близко. А противостоять следовало уже несколько недель назад, и я прекрасно это знала. Знала, что грядут неприятности. Но теперь уже поздно переживать. – Она подняла голову и взглянула ему в лицо блестящими от слез синими глазами. – Это я сказала себе прошлой ночью. Теперь имеет значение лишь то обстоятельство, что нас обнаружили. Все дороги к отступлению отрезаны. Скандал неизбежен. И все же я придумала способ сократить потери.
   – Я и так знаю, что ты сейчас скажешь. Не трудись. Об этом не может быть и речи.
   Батшеба отстранилась.
   – Как только мы разыщем детей, я возьму Оливию и исчезну.
   – Нет, этого ты не сделаешь.
   – Постарайся рассуждать логично, Ратборн. Чем быстрее я скроюсь с глаз долой, тем быстрее ты меня забудешь.
   – Не забуду, – упрямо произнес Бенедикт.
   – Совсем не хочешь думать. Послушай внимательно.
   – Хорошо, слушаю внимательно.
   – Поскольку наши имена зазвучат рядом, то большинство людей решат, что между нами завязался роман. Но если я уеду, роман окажется всего лишь мимолетной связью: для тебя – ни к чему не обязывающим похождением, а для меня – типичным аморальным поступком, совсем в духе Делюси. Конечно, неминуемо поднимется волна сплетен, но уже следующий скандал быстро ее сгладит.
   Батшеба рассуждала чересчур логично.
   – В жизни не слышал ничего глупее, – произнес Бенедикт вслух.
   – Ничего глупого, – обиделась Батшеба. – Напротив, вполне разумно.
   – Но мы же… были близки, сумасшедшее создание. Причем несколько раз. Неужели тебе до сих пор не известно, что физическая любовь и рождение детей в некотором роде связаны между собой? И ты предполагаешь уехать в неизвестном направлении, когда, вполне вероятно, уже носишь ребенка? Моего ребенка?
   – Вот уж вряд ли! – Батшеба решительно отвергла смелое предположение. – Подумайте, милорд. Вы же признанный детектив. Я состояла в счастливом браке целых двенадцать лет, и все же у меня только один ребенок. Как по-вашему, это о чем-нибудь говорит?
   – Абсолютно ни о чем, – пожал плечами Ратборн. – Ведь я не Джек Уингейт.
   Батшеба коротко рассмеялась и вернулась к окну. Дождь продолжал выбивать свою бесконечную заунывную дробь.
   – Джек здесь совершенно ни при чем. Несколько раз я оказывалась в положении, но так ни разу и не выносила до конца.
   – О, – неопределенно произнес Бенедикт.
   Следовало бы испытать чувство облегчения, во всяком случае, за ее судьбу. Рождение детей было делом нелегким и опасным, даже для богатых и привилегированных женщин. Всего лишь четыре года назад в родах умерла принцесса Шарлотта, наследница королевского престола.
   Трудность, однако, заключалась в том, что лорд Безупречность до сих пор так и не научился врать самому себе. А потому понимал, что слишком эгоистичен, чтобы испытывать облегчение. Понимал, что глубоко разочарован. И еще обеспокоен, потому что арсенал убедительных доводов стремительно истощался.
   – И все же ты не можешь уехать. Отъезд отрицательно повлияет на Оливию.
   – Об этом я подумала, – ответила она. – Дочери может принести ощутимую пользу поездка в Германию. Там хорошие школы и строгие учителя.
   – Все это можно найти и в Англии.
   – Приближается какое-то темное пятно, – заметила Батшеба. – Сюда кто-то идет.
   Бенедикт посмотрел в окно и тоже увидел большое темное пятно. Направился к двери и распахнул ее, прежде чем подошедший успел постучать.
   На пороге стоял Томас. Вода ручьями стекала с полей шляпы. Ручьи впадали в реки на промокшем до нитки сюртуке. В руках камердинер держал большой сверток.
   – Похоже, милорд, дождь зарядил на весь день и на всю ночь. Поэтому я совершил набег на кухню и основательно запасся провизией. Через некоторое время пришлют настоящий обед, а пока вот принес сандвичи, чай и графинчик чего-то покрепче – на случай холода. И то верно, с утра температура заметно понизилась.
 
   Человек был одет совсем не так, как одевались люди с Боу-стрит. И все же за свою долгую жизнь Оливия повидала немало сыщиков, а потому сразу узнала характерный тип. Увидела, как сыщик выскользнул из полутьмы конюшни. Остановился в дверях, явно ожидая, пока Гаффи Типтон передаст свою лошадь заботам конюха.
   Оливия и Лайл ждали торговца на крыльце гостиницы: там дождь не досаждал. Но едва появился этот странный человек, Оливия схватила Перегрина за руку и потянула в сторону.
   – Что случилось? – заволновался Перегрин. – В чем дело?
   Она показала на незнакомца. Тот как раз с самым серьезным видом что-то говорил торговцу. Гаффи нахмурился, снял шляпу и принялся чесать затылок.
   Сыщик протянул монету.
   – Бежим, – коротко и решительно скомандовала Оливия. – Просто бежим.

Глава 16

   Бенедикт наблюдал, как Батшеба без аппетита ест сандвичи, а немного позже – принесенный Томасом обед. Все остальное время она неподвижно сидела у окна и не сводила глаз со сплошной стены дождя, хотя весь мир скрылся за серой пеленой.
   После обеда она снова направилась к своему месту, однако Бенедикт решил прервать созерцание.
   – Уже темно, – заметил он. – Даже если дождь прекратится, ты все равно ничего не увидишь.
   – Увижу фонари, – ответила Батшеба. – Если люди лорда Нортвика разыщут детей, то непременно придут сообщить. И конечно, с фонарями.
   – Если они придут сообщить, то обязательно постучат в дверь. Так что иди-ка лучше к камину, сядь в удобное кресло и спокойно выпей чаю. Перестань беспокоиться о детях. Постарайся некоторое время о них не думать. Лорд Нортвик поднял на ноги всю округу; ищут даже в Бристоле.
   – Поисковая кампания, – негромко проговорила Батшеба. – Именно то, чего мы так боялись, так старались избежать.
   Ратборн вновь почувствовал себя не в своей тарелке.
   – Что вас беспокоит, миссис Уингейт? – поинтересовался он. – Куда подевалась та воинственная особа, которая отказалась отпустить меня на поиски в одиночестве? Только, пожалуйста, не пытайтесь доказать, что вчерашний не слишком радушный прием в доме родственников лишил вас уверенности в себе. Ни за что не поверю, что вас так легко выбить из седла.
   Она повернулась, и, к его облегчению, синие глаза сверкнули.
   – Разумеется, это не так. Делюси вели себя всего лишь холодно и недоверчиво. Иного обращения я и не ожидала. Право, Ратборн, такие мелочи не в состоянии ввергнуть в хандру. – Она поднялась. – Очевидно, вы спутали меня с теми хрупкими созданиями, которые населяют ваш сияющий мир.
   – Далеко не все из них отличаются хрупкостью, – возразил Бенедикт. – Тебе следовало бы познакомиться с моей бабушкой.
   Батшеба опустилась в одно из двух уютных мягких кресел, которые Томас услужливо придвинул к камину.
   – В свое время я была знакома с бабушкой Джека, и этого хватило на всю жизнь. Так что благодарю покорно. После встреч с его семейством недружелюбный прием не способен выбить меня из колеи.
   Она налила чай в тонкие изящные чашки. Бенедикт взял свою и сел в свободное кресло.
   – Догадываюсь, – заметил он. – Должно быть, не сумев переубедить Уингейта, они взялись обрабатывать тебя.
   Об этом он не подумал. Стычка с неприветливыми родственниками вполне могла всколыхнуть неприятные воспоминания. Ничего удивительного, что ей взгрустнулось.
   – Тогда мне только исполнилось шестнадцать, – заговорила Батшеба, глядя в чашку так внимательно, словно воспоминания лежали на дне. – Каждый из них действовал по-своему. Бабушка твердила, что меня никогда не примут в приличном обществе, а Джек скоро пожалеет о нелепом поступке. Если повезет, то он меня бросит, а если не повезет, то останется. В этом случае мне придется разделять с ним горечь и раскаяние по той минуты, когда нас разлучит смерть. Мать плакала, плакала и плакала. Отец разрывал мою совесть в клочки. А еще вокруг вились тетушки, дядюшки и двоюродные бабушки. А также адвокаты. Дюжину раз я сдавалась и была готова покинуть Джека, лишь бы все эти люди отстали и прекратили безжалостно терзать меня. Но Джек постоянно твердил, что без меня его жизнь потеряет смысл. Мне же было всего шестнадцать – глупая девчонка. К тому же я его любила.
   Ратборн невольно спросил себя, что может чувствовать человек, которого так искренне, так самозабвенно любят. И кто способен стремиться к подобной любви, зная, что чувство принесет возлюбленной неисчислимые страдания – ведь из-за своего положения в обществе она совершенно беззащитна.
   – Шестнадцать лет, – произнес Ратборн, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Каким невероятно далеким кажется это время. В ту пору я был совсем другим человеком.
   – Ты был влюблен? – поинтересовалась Батшеба.
   – А как же! Когда же влюбляться, как не в этом возрасте. Ромео было шестнадцать, так ведь?
   Батшеба улыбнулась:
   – Расскажи мне об этой девушке.
   Бенедикт давно не вспоминал о юношеских влюбленностях. Просто не позволял себе подобной роскоши. Считал неразумным сравнивать возбуждение и идеализм тех светлых дней со скукой, досадой и недовольством, которые наполняли его взрослую жизнь. Ведь лишние размышления способны вызвать меланхолию. Человек способен до такой степени поддаться настроению, что начнет тосковать по безвозвратно ушедшему прошлому.
   И все же память не стерлась. Она всего лишь затаилась, ожидая, когда ее выпустят на волю. И он выпустил ее для Батшебы – так же послушно, как делал для синеглазой сирены многое другое.
   Рассказал о хорошенькой сестре школьного товарища, которая безжалостно украла шестнадцатилетнее сердце и так же безжалостно разбила, напрочь лишив жизнь смысла… почти на целый месяц, до тех самых пор, пока Бенедикт не встретил следующую хорошенькую девушку.
   По мере того как Ратборн рассказывал сказки собственной юности, разум его постепенно прояснялся.
   В ту незапамятную пору любовь казалась огромным, непостижимым, внушающим ужас чувством. И к тому же крайне болезненным. Поскольку он не позволял себе вспоминать о юношеском опыте, боль также погрузилась в омут забвения. Воспоминания сохранились, а вот чувства казались далекими и туманными.
   Влюбленности школьных лет сейчас казались бесплотными, словно мечты, – а ведь в то время они были вполне реальны.
   Все побледнело, потеряло яркость и остроту.
   Юношеская любовь. Юношеские мечты.
   Горе тоже притупилось, как и чувство вицы, которое так часто шло рядом с ним.
   Он не любил Аду. Ко времени женитьбы уже успел убедить себя, что романтическая любовь – выдумка поэтов и драматургов, а вовсе не живое чувство. И сейчас задавал себе вопрос, не потому ли утратил веру, что, став взрослым, так и не сумел встретить ту, которая встряхнула бы и зажгла.
   И все же он очень хорошо относился к жене, а потому ее внезапная смерть нанесла страшный удар и на долгое время лишила жизненных ориентиров.
   Он отчаянно злился. Сначала на нее, а потом, когда начал понимать логику и суть событий, перенес острое недовольство на себя. Однако года через два стерлось даже болезненное и мучительное ощущение вины.
   Сейчас он говорил себе, что чувство к Батшебе Уингейт тоже побледнеет, поблекнет, сотрется. Время, проведенное рядом со сказочной сиреной, – всего лишь мечта, мимолетное видение. Несколько странных, волнующих, ни на что не похожих дней. Короткий роман, как сказала она. Своевольная фантазия. Похождение.
   Во имя ее блага он должен воспринимать случившееся именно таким образом.
   А потому, рассказывая о юношеских увлечениях, Бенедикт Карсингтон очень старался выглядеть бодрым, а говорить забавно и слегка насмешливо. Затем перешел к перечислению многочисленных и куда более захватывающих романтических катастроф Алистэра и описанию безумных эскапад Руперта. Разительный контраст представляло поведение Джеффри. Спокойный и рассудительный, он еще мальчиком принял твердое решение жениться на кузине, а когда пришло время, должным образом его исполнил. Окружающим не пришлось ни удивляться, ни волноваться.
   Бенедикт рассуждал о нынешнем поведении Дариуса и о его туманном будущем, когда в камине неожиданно громко щелкнуло и рассыпалось веером искр полено. Звук и яркая вспышка вернули к действительности, и Ратборн спросил себя, не слишком ли он разговорился.
   – Ты очень хорошо слушаешь, – начал было он, но замолчал и взглянул на Батшебу. Она поставила локоть на ручку кресла и положила голову на руку. Глаза оказались закрытыми, а дыхание стало спокойным и равномерным.
   Ратборн грустно улыбнулся. Он, разумеется, собирался уложить ее в постель, но несколько иначе.
   Встал и подошел к спящей красавице. Бережно поднял. Донес до кровати и так же бережно опустил. Снял туфли и заботливо накрыл одеялом. Она даже не шевельнулась.
   Бедняжка смертельно устала, подумал он. Устала смотреть, ждать и волноваться; переживать за все и за всех, включая и его самого. За него особенно.
   Он наклонился и нежно прикоснулся губами к ее лбу.
   – Не беспокойся за меня, милая, – тихо прошептал он. – Непременно справлюсь. Все будет хорошо.
 
   Ее разбудила тишина: дождь наконец перестал выбивать свою однообразную дробь. А может быть, разбудил свет. Но не свет дня, а призрачное серебряное сияние. Небо прояснилось, и она оказалась в лунном озере.