– Уже. Не чуешь? Лазерные резаки работают. Между прочим, если бы у нас не было защиты, они просто приказали бы пришвартоваться к ним и открыть люк.
   – Значит, знают…
   – Знают. И готовились. Ждали, что я найду корабль отца и попытаюсь улететь. Иначе не тратили бы нейроспрутов. Но ты тоже прав, мне кажется. Вряд ли они знают подробности.
   – Мы бы могли, – в этот момент я почуяла илла. И на миг зажала Алику рот, давая понять – нас слышат. Он кивнул. И громко сказал: – Эй, вы здесь уже? Включите свет, я так давно мечтал вас увидеть.
   – Успеешь, – прощебетал илл и рассмеялся звенящим своим смехом. – Пока достаточно, что я тебя вижу.
   Легкий укол в шею – вот все, что я почувствовала. Точно в артерию.
   Последние звуки – серебряные колокольчики илловского смеха.
   Последняя мысль – сожаление.

11. Тьма и звезды

   В шлюзе холодно.
   Мы сидим на полу спина к спине, скованные друг с другом за руки парными браслетами.
   Мне холодно, а Алик и вовсе дрожит крупной дрожью, с его-то человечьей чувствительностью; и через эту дрожь я всей спиной ощущаю, как стучат его зубы. Впрочем, Аликова спина хоть немного меня греет. Моя, наверное, греет его сильнее.
   – Я дарю вам эту ночь, – сказал вечером светлейший илловский главарь, капитан захватившей нас «гадюки». – Думайте. Утром, если надумаете, дайте себе труд попросить пощады до укола. Потом будет поздно.
   С каким удовольствием я… ой, нет! Не надо. Проклятые браслеты, и помечтать не дадут!
   Светлейший командир и медик-ксенозоолог. Вот именно, зоолог! Ладно, я не буду думать, как хочется мне с вами расправиться. Вы славно поизмывались над нами. Но найдется управа и на вас.
   Пол рядом с нами медленно покрывается инеем.
   Интересно, сколько времени прошло? Мне кажется, что ночь уже на исходе.
   – Как думаешь, долго еще? – спрашиваю я Алика. – Прошло десять часов?
   – Часа три, не больше, – клацает зубами Алик. – Через десять я в сосульку превращусь.
   И мы снова замолкаем.
   Я занимаю немножко времени, детально завидуя Алику: он и впрямь к утру замерзнет так, что потеряет всякую чувствительность. И, может быть, приготовленная для нас смерть покажется ему естественным продолжением этой ночи. Счастливчик, он всю дорогу вырубался первым. Слабым достается меньше, делаю я вывод, но им самим так не кажется, так что завидовать глупо. Алик, может, завидует сейчас мне. А конец один.
   – Альо, – шепчет вдруг Алик. – Альо, ты слышишь?
   – Куда ж я денусь, – фыркаю тихо.
   – Альо, прости меня.
   – За что?
   – За то, что я сейчас решил. Мне рано умирать. Забывшись, я пытаюсь повернуться. О браслетах напоминает толчок боли и придушенный стон Алика. Жаль. В лицо бы взглянуть.
   – Альо, ведь тебе тоже страшно, я знаю, – шепчет Алик. – Тебе тоже рано умирать. Давай останемся вдвоем, а, кошка?
   Первый мой порыв – вцепиться подлецу в морду – к сожалению, неосуществим. Второй – напомнить ему, как человеку, чем расплачиваться придется, – я отметаю но той простой причине, что он и сам должен понимать такие элементарные вещи. И я цежу сквозь зубы, превозмогая все усиливающуюся боль:
   – Заткнись.
   И приказываю себе успокоиться. И думаю: теперь мне будет страшнее. Это тоже, наверное, подло, но мне легче думать о смерти рядом с Аликом. Мне страшно ждать одной. У людей это называется моральной гибкостью, думаю я. Алик гибок, а я упряма. Упёртая, говорит он. Но на самом деле я просто боюсь иллов. Боюсь больше, чем смерти. Даже больше, чем обещанной нам «не-совсем-смерти» – в которую, кстати, я не очень-то верю. У каждого свой страх, приходит не моя какая-то, слишком гибкая для меня мысль. Я делаю попытку думать по-человечьи: вот я, человек, морально гибкий, но честный (Алик честен), я ненавижу иллов (уж Алик их ненавидит, это точно), но я не хочу умирать… нет, не то! Не так! Алик не настолько трус, я знаю! Может быть: я не хочу умирать без пользы? Но если так…
   – Алик?
   – У? – вопросительно мычит он, а я спохватываюсь: что я хочу сказать? Учитывая, что меня услышит не только Алик?
   – Прости, – говорю я.
   – За что? – хмыкает мой товарищ по этой ночи… и по плену… и по неудавшейся попытке прорваться к Нейтралу… мой товарищ Алик, который счел, что ему рано умирать.
   – За упертость, – сердито отвечаю я. Может, он поймет. Может, и он гадает сейчас с надеждой: пойму ли я. Если я не ошиблась, конечно. – Прости за то, что выбрала я.
   – Каждый выбирает за себя, – бормочет Алик. – Жаль.
   И мы молчим дальше. Теперь уже до утра. Мы так же прижимаемся друг к другу спинами, экономя последние крохи тепла. Не знаю, о чем думает Алик, а я стараюсь не думать вообще. Изо всех сил стараюсь. Мне страшно, очень страшно. Я боюсь, что изощренные иллы придумают для меня что-нибудь новенькое. Что на самом деле назначенная на утро казнь – блеф, затеянный ради одного – этой жуткой ночи ожидания. И утром вместо короткого ритуала, за которым – тьма, меня ждет… Я мотаю головой. Я изо всех сил стараюсь не думать, но – не получается.
   Тогда я начинаю думать о том, чего хотят иллы. Места? Им хватит места в родной системе лет на тысячу, а если учесть, что на планете, отведенной под резервацию, они тоже могли бы жить сами… кстати, они называют ее Полигон, вот, и в плену можно узнать что-то, к чему только… Пищи, ресурсов? Была б у них нехватка, на Нейтрале бы знали. Биржевики такие вещи отслеживают четко. Зачем еще можно воевать? Их никто не притесняет, им совершенно не с чего беспокоиться о будущем. Процветающая раса. Гады. Ненависть топорщит шерсть на загривке. Бессильная, горькая ненависть. Спокойно, Альо, спокойно. Помни о браслетах, кошка.
   – Ты не передумала? – спрашивает вдруг Алик.
   – Нечего мне с ними делать.
   – Дура.
   – Знаю.
   – Кошка упёртая. Подохнешь ни за что.
   – Заткнись.
   Вот и кончилась ночь.
   Всё проходит тихо и по-деловому. Охрана вытягивается вдоль стен. Медик-ксенозоолог снимает с нас браслеты и, отступив на шаг, показывает две ампулы. Самые обычные пластиковые ампулы. Главный ценитель действа, светлейший командир светлого воинства, издевательски вежливо спрашивает:
   – Последнее слово будет?
   – Да, – почти выкрикивает Алик. – Я согласен, я всё расскажу и всё сделаю, что скажете, клянусь!
   Мы теперь свободны, и вряд ли охрана успеет помешать мне… но я ничего не делаю. Только поворачиваюсь и смотрю – наконец-то! – в его глаза. Обыкновенные глаза, спокойные и расчетливые, без тени тоски или страха. Права я или ошибаюсь? Может, я дура, но я верю Алику. Просто потому, что очень хочу верить. Я могла бы тоже рискнуть… но я боюсь. Не та у меня хватка для двойной игры. Я молчу. Одна ампула возвращается иллу в карман, Алика отводят в сторонку. Один из охранников цепко берет меня за плечо и загривок, подставляя под укол артерию. Я и не думаю сопротивляться. Удар впрыскивателя, короткая тягучая боль. Тонкий, неуловимо прозрачный звон в ушах.
   Легкий толчок в спину. Вместо люка уже мерцает мембрана. Значит, всё – правда. Значит, всё. Конец.
   Зачем-то я считаю шаги. Два, четыре, шесть, восемь… на девятом я прохожу сквозь мембрану. К тьме и звездам.
   К тьме и звездам, что ждали меня все это время… Я не чувствую ни холода, ни боли. Вообще ничего. Вокруг – тьма, и далекие звезды, и уходящий корабль иллов, «гадюка» слишком знакомой уже мне модификации. Это – смерть? Я осознаю себя, я вижу, я думаю, я не могу шевельнуться, ни малейшего движения, даже глазами, но я не боюсь, я так спокойна, будто плавать в пустоте космоса, видеть, думать, ничего не чувствовать – мое естественное состояние. Это – смерть? Вряд ли. Но кто скажет, что это – жизнь?! Все мое существо противится такой жизни, но протест этот, и ужас, и горечь – всё тонет в царящем вокруг и внутри меня покое. И я смотрю на звезды – и думаю о звездах. Эта тема куда больше подходит для неспешных размышлений, чем иллы, война, Алик, разведка Конгломерата и мое позорное поражение. Это – вечность.
 
   Корабль разворачивается медленно и осторожно. Корабль мне знаком. Модифицированная «гадюка» иллов. Может, даже та, что оставила меня здесь.
   Я должна бы испугаться. Иллы, чего мне ждать от них! Но я не боюсь. Я смотрю на илловскую «гадюку» со спокойным равнодушием вечности. Тьма и звезды сделали меня выше высшей расы. Тьма, растворявшая меня в себе, звезды, растворявшиеся во мне. Все это время. Все время «не-совсем-смерти». То, что иллы считают самой страшной угрозой, оказалось совсем не страшным. Даже наоборот. После всего, что было со мной, разве может оказаться страшным кусочек покоя?!
   «Гадюка» закончила разворот, против меня замерцала мембрана. Совсем близко. Не удивлюсь, если они привезли кого-то составить мне компанию. Это достойно илловской изощренности.
   Но нет, выплывшая из люка фигурка – в скафандре. За мной, значит?
   Я не чувствую прикосновения, по движение чувствую… или осознаю? Мы вплываем в гадючий шлюз, я еще успеваю подумать, что увижу сейчас, кто прилетел за мной: скафандр-то был человечий! – и тут… неужели воздух, нормальный воздух, может так обжигать?! Нет, хочу крикнуть я, не надо, пустите меня обратно… к тьме и звездам… но тьма, та тьма, что обрушивается на меня вместе с раскаленным, выжигающим легкие воздухом, без единой звезды. Без единого лучика света.
   Тьма и звезды, и я во тьме среди звезд, и музыка, как удивительно подходит она… музыка? Ну да, я же слушаю музыку. Я слушаю музыку, лежа на чем-то мягком и уютном, в тепле и покое. И тьма – потому только, что глаза закрыты, а открывать их не хочется, слишком много сил уйдет. И шевелиться сил нет, зато музыка заставляет сердце биться в своем ритме, и это нравится мне. И музыка нравится, человечья явно, вот только слов не разобрать, хоть и попадаются вроде знакомые, а смысл ускользает.
   Да что ж это? Чтобы я не поняла людской язык?! Да и музыка… человечья-то она человечья, вот только раньше я такой не слыхала. Ну не такая музыка у людей в моде была! Совсем даже не такая!
   Сколько же времени прошло?
   Я поняла вдруг, что там, среди тьмы и звезд, времени не было для меня. Только вечность… не-совсем-смерть, не-совсем-жизнь… сколько же лет утекло мимо меня?!
   В какой мир я вернулась?
   Разлепляю глаза. С трудом, словно тьма, из которой я выбираюсь, вся из смоляного клея. Звезды плывут передо мной. Звезды в бархатной тьме, сквозь сиреневый полумрак безжизненного корабельного воздуха; и привычное напряжение работающих на номинале гравитационников… летим. Обзорный экран во всю стену, невероятно уютная лежанка… кораблик классом повыше тех, на которых случалось летать раньше. Или хозяин с запросами, тоже бывает. Подумаешь. Зато живая, живая, живая!
   Медленно, осторожно поворачиваю голову. Да… хорошо сидеть вот так вот, с прикрытыми глазами в мягком кресле, с мечтательной улыбкой слушать музыку… ждать, пока я очухаюсь? Эх, Алик…
   Я ухожу обратно в черный смоляной клей. Красивая музыка. Не надо торопиться, успею еще открыть глаза. Лучше расслаблюсь и получу удовольствие. Пока никто не пришел по мою душу.
   Красивая музыка. Кошка, ты же верила ему? А, Альо? Верила? Что ж у тебя кошки на душе заскребли? Думаешь, иллы слушают человечью музыку?
   Уж очень она изменилась! Не такая была человечья музыка.
   Почему они пришли за мной? Зачем?
   – Эй, заснул ты, что ли?
   – Заслушался. Классная у тебя коллекция. Я перепишу потом себе, ладно?
   – Два рубля и пятьдесят центов, и я сам тебе перепишу. Жалко мне, что ли, для хорошего человека.
   Он-то что здесь делает?!
   – Мурлыка! Хватит спать! Быстро открывай свои нахальные глаза, а то за усы дергать начну!
   – Ты?! – Я выдралась из расслабляющего сумрака сумасшедшим рывком. Все силы, кажется, ушли на то, чтобы сесть. А глаза раскрылись сами. – Ты!
   – Ну да, я, – Блондин Вики плюхнулся рядом со мной. – Может, правда тебя за усы дернуть? Так на меня смотришь, словно это я, а не ты, вчера еще без скафандра за бортом гулял.
   – А ты что здесь делаешь? – подозрительно спросила я.
   – То же, что и ты, – ухмыльнулся Блонди, – лечу на Землю. Только ты пассажиром, а я, представь себе, капитан призовой команды.
   – Ого, – напряжение неизвестности отпустило меня, я засмеялась и сказала: – Ну, поздравляю!
   – Было б с чем, – скривился Блонди. – Чего не люблю, так это отвечать за других. А все потому, что корабля у меня опять нет.
   – Опять без корабля? Это что, шутка такая? Не в твоем стиле, Блондин Вики.
   – Если и шутка, то не моя, – буркнул Блонди. – Ты же помнишь тот хлам бэушный?
   – Раздолбал? – сочувствую я.
   – Да и черт с ним, – отмахивается Вик.
   – А новый? Ты же, насколько я помню, заказал себе что-то суперсовременное?
   – Ну да. Только на Земле. Вот-вот готов будет. Теперь понимаешь, какой леший занес меня на имперское корыто?
   Я кивнула. Встала. Подошла к Алику. Он поднялся мне навстречу.
   – Сколько времени прошло? – спросила я.
   – Пара недель, – пожал плечами Алик. – Приблизительно.
   – И как все это было?
   – Альо, – Алик посмотрел мне в глаза, быстро и мимолетно, и тут же отвел взгляд. Вспомнил, как нельзя с ханнами говорить? Или… люди тоже, бывает, в глаза друг другу не смотрят… – Меня одна мысль грызла все это время: ты поняла?
   – Меня она тоже грызла, – ответила я. – Та же самая. Поняла я или нет? Не знаю, Алик. Я ведь еще не слышала твоих объяснений.
   – Мне идея в голову пришла. Свалить наш иммунитет на ящеров. Тот поселок, что ханны вырезали, помнишь? Мы ведь с ними продуктами менялись.
   – Это до меня было. Не проходит.
   – Прям тебе, не проходит! Прошло. Как по маслу прокатило. Я сказал, что мы сами толком не понимаем, как это получилось. Одни и те же корешки ели все. Конечно, в разное время, в разных количествах, в разном сочетании с другой едой. В общем, закономерности мы так и не выявили. Они повезли меня на Ссс, я, в общем-то, на это и рассчитывал. Думал, цивилизованная планета, таможня, представительства, мало ли какой случай подвернется, пока они будут образцы всех местных корешков добывать.
   Ох, Алик… я-то думала, ему невесть какая хитрость в умную голову пришла, а парень просто побарахтаться решил!
   – Наивный, – хмыкнул Блонди.
   – Ну, – мрачно подтвердил Алик. – Заперли меня в каком-то шкафу, всего и делов. И все корешки у них часа через полтора уже были. Выложили кучу у меня перед носом, я пальцем ткнул в тот, каким на Полигоне менялись, а светлейший, гад, носом крутит: давно, мол, он изучен, и ничего в нем нет, на мозги воздействующего. Мне, естественно, только и остается, что плечами пожимать.
   Алик замолчал.
   – Дальше, – поторопил Вик. Странно, он что, до сих пор не затребовал с Алика подробного отчета? Хотя что я говорю, до сих пор, может, у него всего и было свободного времени, что сунуть спасенному пацану свою коллекцию, чтоб не скучал. Да самое основное выслушать: про Полигон. Да меня из космоса выловить.
   – А что дальше, – понурился Алик. – Мыло-мочало, начинай сначала, вот что дальше. Не хватило у меня мозгов полноценную лапшу светлейшему гаду навешать. Сначала хотел, как Альо… а потом говорит: в поселок ваш отвезу. А там уж позабавимся. Знаешь, кошка, он так это сказал…
   – Представляю, – фыркнула я. – Ты сразу пожалел, что считал себя слишком умным, что поперся зачем-то в космос, причем именно на «Киото», и вообще, что мамочка тебя на свет родила.
   – Ага. Правда, пытался утешаться тем, что заставил их лишний раз смотаться к ящерам, все хоть горючего расход… только, знаешь, утешение слабенькое оказалось. А потом мне повезло. Просто повезло. Случайность из тех, что оправдывают барахтанье до конца. В общем, если коротко, вмазались они на перемене курса в драконий склеп. А рядом случился земной эсминец.
   – Ты же знаешь капитана Чернова, Альо, – встрял Блонди. – Его ж от вида иллов перемыкает напрочь. А тут такой повод. В общем, что было, не передать словами! Мы досмотра требуем, илл протестует, драконий склеп вопит о повреждении…
   Я невольно расплылась в улыбке. Да, представляю картинку! Чернов, потерявший из-за иллов сына и ненавидящий их так знакомой мне теперь ненавистью бессилия. Хищный прищур углядевшего шанс Блонди – он тоже не жалует иллов, уж я-то знаю. Алик, вконец измученный браслетами и ожиданием, но не потерявший чисто человечью надежду на чудо. И – скрипящий зубами от злости светлейший илл. Драконьи склепы глушат телепатию, да еще столкновение… да, в добрый час встретил капитан Чернов эту «гадюку»!
   – Тебе повезло, – сказала я Алику. – Они должны были убить тебя, когда поняли, что от Чернова им не отделаться.
   – Везет тому, кто сам везет, – хмыкнул Алик. – Там такой толчок был, ты не представляешь! В общем, мне оставалось тихо и спокойно подобрать пистолет, а уж дальше дело техники.
   – Да, он там поработал, – усмехнулся Вик. – Нам осталось только пленных упаковать. А потом, пока возились с починкой, Алик рассказал о тебе. И о Полигоне.
   – Я знал, что тебя можно оживить, – тихо сказал Алик. – Он грозился прихватить и тебя на обратном пути. Чтобы вдвоем… в поселке…
   Меня передернуло.
   – Спасибо, – от души сказала я.
   – Кому спасибо? – пожал плечами Вик. – Разве что судьбе. В общем, Чернов дал приказ найти тебя и двигать к Земле на максимальной скорости. Поскольку сведения, сама понимаешь! «Киото» до сих пор ищут, кстати.
   – Алик, а про запись ты сказал?
   – А что я про нее знаю? Решил, сама расскажешь. Все равно единственное место, где еще можно ее раздобыть, – Полигон. Твой-то кораблик, если и найдем, все равно… сама же стерла.
   – Копия в тайнике вполне могла уцелеть. – Я затосковала: тайник-то иллам не найти, а и найдут, не вскроют, но что они с кораблем сделали? – Вот корабль… его и сжечь могли. Попросту.
   – Погоди, он же на Нейтрале, – вмешался Блонди. – В целости и сохранности. Поскольку официально ты считалась пропавшей на территории ящеров, наше представительство на Ссс вызвало агента с Нейтрала, и он успел воспрепятствовать конфискации.
   – Я думала, пока спохватитесь, «Мурлыки» и следа не останется. – Я вздохнула с облегчением.
   – Они сильно ошиблись, казнив Сэйко сразу после твоего исчезновения, да еще и в городке космопорта. – Блонди нахмурился. Однажды они с отцом чуть не кончили так же, подумала я. И, может быть, они остались живы потому только, что иллы взялись за ящеров чуть позже? – Но Никольский не нашел там ничего, – озабоченно сказал Вик. – Ни малейшей зацепки. Мы так и не поняли, что с тобой случилось. Что за запись?
   – Запись не на «Мурлыке», – собравшись с силами, выговорила я. – Вик, мы нашли «Три Звездочки». Там, на Полигоне. Отец вез запись с Иллувииа. Теперь я знаю, как он погиб…
   – Включишь в отчет, – жестко сказал Блонди. – И будь уверена, иллам это зачтется.
   – Ты так и думал, да? – Я вскинулась. Друг еще называется, знал и молчал! – Ты знал, что это иллы?
   – Я же в курсе был, куда он полетел. И зачем. Прости, девочка. К чему тебе был этот груз?
   – Я всегда считала, что лучше знать точно!
   – Ну, если бы я знал точно… ладно. Это эмоции. Чуть погодя разведу вас по разным каютам и засажу за воспоминания. Все подробности. Как попали на Полигон, как жили там, что видели, с кем встречались, как попытались удрать, что было потом. Все, что можете вспомнить, до последней мелочи.
   – Вик, я тебя придушу, – серьезно сказала я. – Тебе нужны подробности допросов? Что, это очень важно знать, как именно они над нами поизмывались? У СБ нет сведений, как иллы обходятся с пленными?
   – Между прочим, нет. Альо, пойми, от них не возвращаются! А кто возвращается… это уже не те люди. Вообще не люди!
   – Прах из праха, – тихо сказал Алик. – Я понимаю. Я много таких видел. И сам таким был. Об этом тяжело говорить вслух, капитан Блонди, но я постараюсь.
   – А я все равно считаю, что это лишнее! – По хребту побежали холодные мурашки. – Скажу тебе так: они изощренные садисты, получающие удовольствие от нашей беспомощности. Физическое удовольствие! Страшно – вкусно, и больно – вкусно, а понимаешь, как все безнадежно, – еще вкуснее, а ненавидишь и мучаешься своим бессилием – самый смак, вот так! Мало тебе этого?
   – Мне – достаточно. – Блонди подошел ко мне вплотную и взял за плечи. Как отец. Да, он помнит, как со мной надо обращаться! Я вывернулась и показала клыки. – Альо, прости. Я знаю, как это… словно душу наизнанку. Но не нам судить, какая мелочь окажется важной.
   – Я слишком хорошо все помню, – прошептала я. – Память, наверное, драконья стала, все дословно, все до мелочей, до оттенка, до запаха… тебе не понять, Вик, ты не ощущаешь мир так, как я. Вик… я боюсь белого света. Знаешь, яркий белый свет, какой бывает в ваших больницах и в лабораториях… это – илл, браслеты на руках, Вик, ты знаешь, как больно, когда эти браслеты и ненавидишь?! А я помню, я все могу сказать, что говорил он тогда мне, но это только сказать, а я помню – как он говорил. Там, на Полигоне… Вик, он отнял у меня память, Алик тебе не говорил? Я не помнила ничего. Это… нет, я даже не знаю! Тогда я знала, как больно – не помнить. Теперь я не знаю, что больнее!
   – Альо, надо, – прервал мою истерику Блонди. – Надо, девочка. Вспомни, у нас уже был такой разговор. После ханнов.
   – Вик, ханны против иллов дети! Глупые дети, верящие в закон! А иллы… потому и высшая раса… выше законов…
   – Ох, да хватит! – Алик вскочил, развернул Блонди лицом к себе. – Разве мало одного свидетеля? Нельзя же так!
   – Мне можно, – отрезал Вики. – Мы с ней жизнью повязаны. И отца ее я иллам еще припомню. Рано вам умников из себя строить. Сопляки еще оба! Значит, Альо! Рассказываешь мне любой эпизод. Какой хочешь. Самый незначительный. Пустяк. И я тебе клянусь, что ни слова больше от тебя не потребую, если не смогу доказать, что ты рассказала что-то важное. Идет?
   Я вдохнула. Сосчитала до десяти. Выдохнула сквозь зубы.
   – Хорошо. Вот, например… это говорил медик-ксенозоолог, тот, который… ну, в основном с нами работал, так скажем. Помягче. А то я взбешусь… ладно! Значит, так…
   Я прикрыла глаза. Вот уж вправду, память стала… бедные драконы! Что-то иногда нужно и забывать. Достаточно вспомнить голос, эти издевательски любезные интонации, полупридавленные серебристые смешки… но вместе с голосом возникают браслеты, и сумасшедшее желание сдержаться, остаться спокойной, спокойной, спокойной… Алик вон ругнулся сквозь зубы и получил, видно… не получается у парня сдерживаться. Вон и охранник у двери ухмыляется, гад… спокойно… черта с два я покажу, что и меня достало, они уже не могут копаться у нас в мозгах, не полакомиться ему моей болью… и моим страхом… и безнадежностью…
   «Я потратил много времени, изучая ваши книги. Старые земные книги… вы не представляете, какое это удовольствие… так вот, по этим книгам я реставрировал некоторые виды пыток. Пыток, я правильно сказал? Да, вижу, человек меня понял. Я знаю, из тех же книг, что это весьма ненадежный способ добывания правды. Да, ненадежный… но, я бы добавил, интересный. Забавный, ты понимаешь, ханна?»
   Алик вздохнул. Сквозь зубы, и я сразу вспомнила, как… нет, я не хочу! Хватит!
   – Хватит! – выкрикнула я. – Не могу я… Вик, правда… как второй раз все.
   – Ты тоже? – спросил Вик Алика.
   – Я выдержу, – сердито ответил Алик. – Ну… если что не выдержу, ничего. Потом все равно довспоминаю. Правда, капитан Блонди, тяжело. Память очень четкая. Если не думать об этом, ничего. А вспомнишь… кусочек… и цепляется за него все.
   Блонди вздохнул.
   – Получается, я садюга не хуже иллов. Ну надо, ребята! Альо, ты разве не знаешь – художественные книги доконтактных времен, список «А», подразделы «история» и «фантастика» запрещены к вывозу с Земли и ознакомлению с ними представителей иных рас.
   – Нет, – прошептала я. – То есть… конечно, в таможенных… Вик, прости! Я тупица!
   – Почему? – возопил Алик.
   – Ну гляди же! Он изучал земные книги, а ваша таможня не даст их вывезти так просто! Тут два варианта, оба не в пользу СБ Земли: либо иллы обошли таможню, либо провернули всю работу на Земле и их агент вернулся с подробным устным докладом.
   – Да нет! Это я понимаю, но почему книги под запретом?
   – А ты читал? – спросил Блонди. – Доконтактную фантастику?
   – Читал кое-что…
   – Может, безобидная попалась, – хмыкнул Вики. – Или ты не понимаешь. У каждого из нас есть за душой что-то не для показа. Что-то, чего и сам устыдишься, если осознаешь до конца. У каждого. И у всех нас вместе. Прилетим, дам тебе один образчик. Из тех, что сразу поймешь.
   – Что пойму? – озверелым немножко голосом переспросил Алик.
   – Что могут подумать о нас, прочитав… ну, те же трилы. Пещерники. Или… да что я тебе объясняю! Вот решили иллы о пытках разузнать. Ноу проблемс! Посидел невидимка пару недель в читальном зале… или хоть в зале ожидания у сетевого дисплея. Тоже, кстати, идиотизм чистейшей пробы – запрещать вывоз, когда их не так уж трудно прочитать на Земле. Психологию вон догадались засекретить, из сетей постирали напрочь… что нашли, конечно… печатные учебники студентам под расписку о неразглашении выдают. Психологию, фармакологию, еще что-то… Информация о сильных и слабых сторонах расы… Альо, ну ты-то должна понимать!
   – Я понимаю, – тихо сказала я. – Я просто с книгами не связала. Что я о книгах знаю…
   – Да, – хмыкнул Блонди. – Пробел в образовании, это верно. Рано тебе работать, киска! В университет тебя загнать! Ладно. Мы с вами, я думаю, договорились. В качестве утешительного приза и моральной разгрузки сначала предлагаю пообедать.