Еще я должен позвонить Лили. Позвонить и сказать, чтобы она ушла из нашего дома, нашей жизни, взяла малышку и бежала со всех ног от нашего сына, который возвращается, потому что он знает. А знает он по моей вине. Во всем виноват я. Я всему причиной, винить больше некого. Две тысячи дней назад я слишком внимательно присматривался, мне следовало оставить все как есть, и поверить своей любви, а не своим подозрениям. Моя вина. Неправильно воспитал чудесного мальчика, не дал ему чего-то, без чего нельзя вырасти хорошим человеком. Моя вина. Неверно наставлял его на правильный путь. Моя вина. А записки?! Дневник моей греховной жизни? Почему? Почему я это сделал? Ты делал, что мог. Ты делал то, что считал правильным. Нет, ты делал то, что, как ты думал, спасет тебя и Лили, и хрен со всем остальным миром. Все так, разве нет? Хрен со всем остальным миром. Моя вина.
   Я проносился мимо грузовиков и автобусов, гнал полевой полосе, далеко превышая ограничения скорости, пытаясь мысленно сформулировать, что я скажу по телефону жене. Это будет кошмар. Лили, он знает. По моей вине. Он знает, и он едет, чтобы добраться до тебя. Может быть, и до Грир. Я один во всем виноват. Только я.
   Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел быстро приближающуюся «ауди». Я сбросил скорость, пропустил ее, потом скользнул обратно на полосу и пару миль ехал за ним следом. Лили, Линкольн узнал о Майерах и полетел в Нью-Джерси. Он прочел мой дневник… В зеркальце заднего вида появилась еще одна машина. Я опять уступил. Она пронеслась мимо, сразу за ней — еще одна. Лили, собери чемодан для себя и Грир… Я опустил окно. Упакуй вещи, свои и Грир…
   Я проговаривал эти слова, когда слева раздался этот звук. Узнал ли я его? Может быть, может быть, где-то в глубине души узнал. Завывание и скрежет металла, которые могла издавать только машина в предсмертной агонии, стремительно мчащаяся по дороге к аварии или поломке, которая может произойти в любую минуту.
   Лили, я вел дневник.
   — Эй! — Машина поравнялась с моей, нас разделяли всего несколько дюймов. — Эй, говнюк!
   Я мгновенно бросил взгляд в сторону и увидел за рулем развалюхи Линкольна. Улыбаясь, он целился в меня из пистолета.
   — Помнишь такое? — Пистолет взорвался.
   Я рванул руль вправо и нажал на тормоз. Машину бешено завертело — я слишком многого от нее потребовал. Я попытался ее выровнять, но ничего не выходило. Сверху нависла длинная эстакада. Меня юзом занесло под нее на слишком высокой скорости. Руль по-прежнему тянул вправо, я зацепил бетонную стенку, и меня целую вечность тащило вдоль нее. Бесконечный визг камня, раздирающего металл. Тьма. Темнота туннеля после сияющего утреннего света снаружи. Скре-е-е-е-еж-ж-ж-ж-жет!
   Я остановился. Наконец все прекратилось. Автомобиль замер под эстакадой в полном мраке. Запах сырого камня и горячей резины. Я не пострадал. Цел!
   Не успел я осознать, что это настоящее чудо, как надо мной нависло лицо Линкольна, и послышался его вопль:
   — Вылезай на хрен из машины, папуля! Должно быть, он отворил дверь с моей стороны, потому что я, все еще ошеломленный и перепуганный, почувствовал, что вываливаюсь из машины на дорогу. Руки ударились о гравий или стекло. Очень острое, оно глубоко, болезненно впилось в кожу. Я попытался встать. По тоннелю приближались машины. Уф. Уф. У-у-у-ух.
   — Сюда, урод долбаный!
   Линкольн ухватил меня за ухо и потащил к выходу, на свет. Утреннее солнце слепило. Полностью дезориентированный, я не пытался освободиться от его хватки, хотя он был гораздо ниже меня. Линкольн мучительно сдавливал мое ухо и, как только мы вышли из-под эстакады, столкнул меня с обочины дороги по поросшему травой склону. Мы оба полусошли-полускатились вниз; дорога осталась далеко вверху, мы валялись на влажной земле, среди палок и веток. Сверху доносился шум проезжающих машин.
   — Линкольн…
   Он держал в руке пистолет, и я увидел, что оружие такое же, как то, что осталось дома. У Линкольна два пистолета? Как он называется? «Глок»? «Грок»? Я хотел вспомнить название. Мне очень важно было знать название.
   Линкольн ударил меня в висок. Лицо, словно водой, окатило болью и дурнотой. Я не мог поверить, что он это сделал. В нашей семье никто никого никогда не бил. Никогда.
   — Заткнись. Помнишь тот день, засранец? Помнишь того психа, который ехал рядом с тобой и стрелял? Помнишь, как рассказал мне эту историю? Обожаю ее! Мне жутко понравилось, когда ты мне ее рассказал! Я был твоим сыном, и это была одна из лучших историй моего отца!
   Он бил себя в грудь пистолетом. Бум, бум, бум. И вдруг он свободным кулаком саданул меня в подбородок. Боль. Рев большого грузовика, проезжающего над головой, потом — длинный злой автомобильный гудок. Лицо Линкольна совсем близко.
   Сквозь панику и страх я впервые кое-что понял.
   — Но ведь в тот день его пистолет был заряжен, верно? А ты защитил меня, так, Линкольн? Ты помешал этому. Ты был слишком юн, чтобы знать, что происходит, но все равно спас меня! Боже! Я только сейчас понял!
   Он рассмеялся мне в лицо, мне на щеку шмякнулся плевок.
   — Ты так перетрусил, что съехал с катушек, мужик! Совсем чокнулся… Защищать тебя? Спасать тебя, преступник? Похитители детей! Ты и твоя сволочная Лили! Спасать тебя? Знаешь, что я хочу сделать с вами обоими? Вот что, сволочь, вот что!
   Он вскинул пистолет и три раза подряд выстрелил в воздух. В моем лице пульсировала горячая боль, но я должен был сохранять ясное сознание, потому что в этом мгновении крылся ответ. Мне нужно было вытереть сопли с носа и подбородка, но я боялся, что Линкольн поймет меня неправильно и решит, что я пытаюсь сопротивляться. Я должен поговорить с ним, сказать, что я только что понял, понял спустя семь лет заблуждения.
   — Вытри лицо, мужик. Давай утрись, Бога ради. Мне плевать. Я не собираюсь тебя убивать — пока. — Я пытался вытереться, но у меня слишком сильно тряслись руки. Линкольн с омерзением выдернул мою рубашку из штанов, задрал и ткнул мне в лицо. — Ну, давай вытрись. — Я повиновался, а он снова заговорил: — Слушай меня, и слушай внимательно, потому что то, что я тебе скажу, ты до конца жизни не забудешь. Смотри на меня.
   — Я не могу…
   — Смотри на меня, Макс!
   Я поднял голову, отняв полу рубашки от лица, и увидел… себя. Не Линкольна, а себя. Потому что теперь я знал.
   — Вы с Лили всю дорогу разыгрывали из себя Бога, думали: ничего, что мы его похитили, мы его так замечательно воспитаем, что он станет Суперменом. Царем царей. Лучшим в мире. Но вы ошибались! Нельзя забрать ребенка из семьи и думать, что все будет хорошо. Ничего хорошего из него не выйдет. Почему ты не вернул меня назад, когда узнал? Когда понял, что она сделала! — В голосе у него слышалось рыдание.
   Его лицо медленно обрело его собственные черты. Стало лицом подростка Линкольна, перекошенным ненавистью ко мне. Я должен рассказать ему то, что узнал. Должен рассказать точно и ясно, чтобы он понял, почему все случилось так, как случилось. Почему Лили забрала его, почему я примирился с этим, почему мы оказались здесь… Как никто из нас ничего не мог поделать.
   — Линкольн, могу я… могу я сказать?
   — Что?
   — Линкольн, ты мой ангел-хранитель. Понимаешь? Вот почему так получилось. Вот почему мы здесь. Вот почему Лили забрала тебя, вот почему я встретил ее — прежде всего благодаря тебе.
   — О чем ты толкуешь? Что ты, черт возьми, мелешь? В каком смысле ангел-хранитель?
   — Это ты! Ангелы могут являться нам, но их надо заслужить. А я погубил тебя тем, что не сказал тогда Лили ничего. Понимаешь? Я не вернул тебя настоящим родителям потому, что мне так нужны были ты и твоя мать. Я заставил тебя всю жизнь прожить во лжи. Я куда хуже Лили. Как только я узнал, что она совершила, я должен был все исправить. Отвезти тебя назад, к настоящей семье, чтобы ты жил той жизнью, предначертанной тебе изначально.
   Лицо Линкольна выразило смятение и растерянность, но последние слова он схватил сразу. Он попятился и ткнул пистолетом мне в лицо:
   — Да! Ты должен был отвезти меня домой! Должен был дать мне прожить настоящую жизнь, мою! Знаешь, каково мне было вчера вечером читать те бумаги? Вдруг узнать, что вся жизнь была сплошным гребаным обманом? Узнать про вас, и кем я на самом деле был все эти годы. Все годы, что вы притворялись моими родителями? Все, все разом. Ну почему я об этом узнал? Неужели я не мог жить себе спокойно и дальше, ничего не зная? Всю мою жизнь вы думали только о себе!
   — Линкольн, ты прав. Все, что ты сказал, правильно, но послушай. Дай мне объяснить. Тебе станет легче, клянусь… Даже если бы ты и я никогда не встретились, ты родился моим ангелом-хранителем. Ну, разве не прекрасно? И это правда — ангелы действительно есть. Если их не трогать и не убивать! Но нет, я встретил Лили, и это был мой конец. Потому что в тот миг, когда я узнал, что она с тобой сделала, я должен был все исправить. Ты прав — то было мое испытание, мой экзамен. У меня был единственный шанс по-настоящему заслужить тебя, но моя алчность его уничтожила. Не укради. Я знал это. Не пожелай добра ближнего твоего. Вот почему все пошло прахом. Это моя вина. Я погубил нас всех. Ты был таким потрясающим мальчишкой до того, как я все узнал, но когда узнал и ничего не предпринял… Ты всю жизнь должен был оставаться чудом. Но я отравил тебя. Вся кровь на моих руках. Линкольн посмотрел на меня; в его глазах вспыхивали и гасли молнии чистой энергии и ненависти. Он размахнулся и ударил меня пистолетом в нос: — Это тебе не долбаный комикс, Макс! Я тебе не гребаная «Скрепка»! Кончай дерьмо размазывать! Хватит с меня дерьма! Я не твой рисунок. Я не ангел! Почему бы тебе не сказать правду! Почему ты не скажешь раз в жизни правду!
   Думаю, в следующий раз я мог бы остановить его руку, заслониться, заблокировать ее, но я этого не сделал. Линкольн снова ударил меня по щеке, потом по горлу, по макушке. Я хотел поднять руки, чтобы заслониться от ударов, но сил не осталось. Он бил и бил, пока я не потерял сознание. Последнее, что я помню: избивая меня, он приговаривал «папочка».
 
   — Жил-был великий волшебник, и решил он, состарившись, совершить свое величайшее чудо, превратив мышь в прекрасную женщину. Завершив свой шедевр, он почувствовал: женщина получилась настолько утонченной, что ему нужно найти ей в мужья самое могучее существо на свете. После долгих размышлений он отправился к солнцу и попросил его жениться на женщине. Солнце его предложение тронуло, но оно отказалось, потому что «есть кое-кто посильнее меня — облако, оно заслоняет мой свет». Волшебник поблагодарил солнце за честность и пошел к облаку с тем же предложением. К его большому удивлению, облако тоже отказалось, потому что был кто-то сильнее его — горный пик, чьи зазубренные вершины останавливают его бег по небу. Покачав головой, волшебник пошел к горе, но опять услышал отказ. «Есть некто, более сильный, чем я, — сказала гора. — Это мышь. Она может рыть норы в моем боку, сколько захочет, и я бессильна ее остановить». Итак, под конец волшебник вернулся домой и с грустью опять превратил прекрасную юную женщину в мышь, чтобы она смогла взять в мужья другую мышь. Все возвращается к своему истоку.
   Вертун-Болтун допел свою сумасшедшую прощальную песенку, и шоу закончилось. Линкольн повернулся ко мне и глянул искоса, недоверчиво:
   — Мышь вовсе не самая великая на свете. Она не больше солнца!
   Я почувствовал, что тут получается замечательная мораль на тему отцов и детей. Набрал полную грудь воздуха и хотел начать, но, когда открыл рот, из него не вылетело ни слова. Я мог разжать челюсти, шевелить губами, но у меня не было голоса — я не издавал даже писка. Откашлялся, но даже тут не раздалось ни звука. Попытался еще раз. Ничего. Растирая шею, я кивнул Линкольну. Он ждал ответа, но с выражением неуверенности и опасения на лице — а что, если я его разыгрываю. Он осторожно улыбнулся. Я силился заговорить, но не мог. Собственное молчание начало меня пугать. Я столкнул Линкольна с колен и выпрямился. Попытался снова. Ничего. Еще раз. Ничего. Я запаниковал. Я проснулся.
   Этот сон много раз снился мне за все прошедшие годы, и дальше стал бы намного страшнее, как обычно, если бы меня не разбудила боль. Я пришел в себя, но чувствовал только боль. Глаза были целы. Я открыл их и не удивился, увидев вокруг себя незнакомые белые стены. Спустя какое-то время стало ясно, что я в больничной палате. Распухшее лицо пылало. Когда я осторожно приподнял руку и потрогал его, боль рявкнула мне: «Не лезь!» — и я оставил его в покое, не то она по-настоящему до меня доберется. Хорошо, хорошо, сказал я ей, я осторожно. Но мне надо знать, насколько серьезны повреждения. Мне надо знать, что там. В моем сознании боль превратилась в собаку, с рычанием забившуюся в угол большой белой комнаты, готовую напасть, как только я пошевелюсь. Я легонько дотронулся до лица и нащупал пейзаж после битвы — ссадины, синяки, отеки. Убедившись, что это все, больше ничего, я провел рукой по телу, сколько мог дотянуться, и возблагодарил небеса за то, что не нашел ни гипса, ни тугих повязок. Линкольн разбил мне лицо. Видимо, его это удовлетворило.
   Я увидел кнопку звонка для вызова сестры и трясущейся рукой нажат. При этом слишком резко двинул головой, и собака-боль внезапно громко зарычала.
   — Что ж, здравствуйте, мистер Фишер! Снова с нами, на земле, а? Как себя чувствуете?
   — Рад, что еще жив. Вы можете мне сказать, что случилось? Только, пожалуйста, медленно, я на самом деле еще не совсем здесь.
   — Конечно. Полиция нашла вашу машину, всю искореженную, и вас начали искать. Вас нашли под откосом у дороги, вы были без сознания. Мы думали, что у вас, наверное, не только ссадины, но и сильное сотрясение мозга или трещина в черепе, но вам сделали томографию и ничего не нашли. Сейчас вы, похоже, в очень неплохой форме. Что там, черт побери, произошло?
   Я вздохнул, чтобы выиграть время, потом до меня дошло, что лгать не обязательно, потому что я могу без утайки рассказать, почти все как было. Я поведал, что какой-то незнакомец вынудил меня свернуть с дороги и под дулом пистолета заставил спуститься с ним под откос. Там он начат меня избивать, пока… Больше я не мог ничего сказать, и сиделка не настаивала.
   — Сейчас всюду такое безумие, такой страх. Иногда мне страшно даже выйти из дома, чтобы купить молока. Муж мне сказал… — увлеченно продолжала она, но тут в палату вошел полицейский и спросил, не можем ли мы с ним поговорить наедине. Медсестра ушла. Полицейский сел на стул возле моей постели и достал блокнот.
   Я рассказал ему то же самое, он задал несколько вопросов и, кажется, остался доволен ответами. Особенно его интересовало, как выглядел нападавший. Я описал человека лет тридцати с небольшим, неопределенной наружности, но с очень низким голосом. Я решил, что лучше добавить какую-то запоминающуюся черту, чтобы вымышленный преступник выглядел реальнее. Нет, я никогда раньше его не видел. Понятия не имею, почему он на меня набросился. Я назвал себя, на вопрос, почему оказался в Нью-Джерси, ответил — по делам. Полицейский оказался славным парнем, дружелюбным и сочувствующим. Он то и дело качал головой, словно не мог поверить. Я замолчал, и он попросил меня подписать протокол и сказал, что больше бесед не потребуется, если только у меня нет вопросов. Когда он уходил, я дотронулся до его руки и спросил, сколько я пробыл в госпитале. Взглянув на часы, он ответил: десять часов. Десять часов! Я едва удержался, чтобы не закричать. Десять часов! Что Линкольн натворил за это время? Мне представлялись картины одна другой хуже.
   Снова оставшись в одиночестве, я подполз к краю постели и снял трубку телефона. Уговорил телефониста госпиталя — хоть это оказалось непросто — разрешить мне позвонить по междугороднему к себе домой, в Лос-Анджелес. Который там час? Не важно. Телефон звонил и звонил. Снимите трубку. Снимите, черт возьми, трубку!
   — Алло!
   — Алло, Лили? Лили, это Макс…
   — Макс, боже праведный, где ты? Это Мэри.
   — Кто? — Я не понимал. Почему Лили не подошла к телефону?
   — Мэри. Это я, Мэри По. Макс, ради бога, где бы ты ни был, приезжай домой. Линкольн умер, Макс. Повесился. Лили пришла домой и нашла его. Макс, ты слушаешь? Ты меня слышишь? Линкольн умер.
   Моя одежда висела в шкафу. На внутренней стороне дверцы имелось зеркало и маленькая лампочка наверху. Я включил ее и впервые за десять часов посмотрел на свое лицо. Внешне так же скверно, как и на ощупь, но на автобусных остановках в Лос-Анджелесе я видал людей, которые смотрелись и похуже. Пока я медленно одевался, собака-боль заходилась от лая. Я оставил на столике возле кровати триста долларов, а также записку, где говорилось, что если этого недостаточно, пускай пришлют мне счет в Калифорнию.
   Я открыл дверь палаты, увидел, что в коридоре пусто, и вышел. По счастью, там нашлась дверь, которая выходила в большой сад. Снаружи приятно пахло свежестью, и мне захотелось плакать. Стоял вечер. Я прошел по мощенным булыжником дорожкам через сад, перелез через несколько высоких изгородей и очутился на больничной автостоянке. Такси высадило кого-то у входной двери и как раз отъезжало, когда я помахал рукой и залез внутрь.
   — Эй, вам повезло. Я почти уехал. Куда? — Шофер поглядел в зеркало, и сделал большие глаза. — Мать моя женщина! Что с вами стряслось?
   — Автокатастрофа. Пожалуйста, вы не отвезете меня в аэропорт Ньюарка?
   — Уверены, что с вами все в порядке? Я хочу сказать, можете ехать и все такое?
   — Да, пожалуйста, просто отвезите в аэропорт. Повесился. Самое жестокое, самое гениальное, что он мог сделать. Что он сказал тогда? «Я не рисунок». Так он сказал? Да, что-то в таком роде. А теперь вот повесился, и все, все кончилось, все завершено и в каком-то смысле отвратительно совершенно, ничто на свете не могло произвести большего эффекта. Я не сомневался, что Линкольн сделал это где-то в доме, чтобы Лили наверняка нашла его. Лили или Грир.
   — Грир. О господи!
   — Вы что-то сказали?
   — Нет, ничего.
   Шофер посмотрел на меня в зеркальце и покачал головой. Рядом со мной в темноте на сиденье стояла моя спортивная сумка. Я сунул в нее руку и пошарил в поисках блокнота и карандаша. Откинул крышку, приложил карандаш к бумаге и стал рисовать. Если не считать уличных фонарей и встречных фар, иногда освещавших нас, в такси было совершенно темно. Но я рисовал и рисовал, не глядя на бумагу, только чувствуя, как царапает карандаш, отпустив руку на волю, позволив ей делать все, что заблагорассудится. Я рисовал до тех пор, пока мы не приехали в аэропорт. Оставил блокнот и карандаш на сиденье и вышел, чтобы сесть на самолет и лететь домой.
 
   В полете показывали фильм. Стюардесса дала мне наушники, но я оставил их валяться у меня на коленях. Мне больше нравилось смотреть без звука, самому додумывать диалоги, угадывать сюжет, безмолвно разворачивающийся передо мной. Все, что угодно, чтобы чем-то занять голову.
   У очень красивой блондинки есть все, чего можно пожелать — деньги, власть, красивый бой-френд, который, кажется, любит ее, как и весь мир. Но ей все надоедает. Однажды она встречает чудовищно толстого мужчину, который работает кассиром в супермаркете. Они разговаривают, она смеется, снова говорят. Следующий кадр — она поджидает его после работы на автостоянке у супермаркета. Он выходит из магазина и видит ее, белокурую Венеру, облокотившуюся на красную спортивную машину, явно ожидая его. Крупным планом его лицо. Глаза у него закатываются, он падает в обморок.
   Фильм становился все хуже и увлекал меня все больше. Я надел наушники и включил звук на всю громкость. Парочка должна сражаться против всего мира, чтобы доказать, что их любовь — настоящая. Фильм переполняли все мыслимые штампы. Богатые родители блондинки в ярости, ее молодой человек, вроде бы такой достойный, оказывается скотиной и делает все, что может, чтобы разлучить влюбленных голубков. И они чуть не расстаются, но истинная любовь все побеждает.
   Наверное, глупее фильма я в жизни не видел, но смеялся беспомощным шуткам, напряженно подаваясь вперед в кресле, когда героев постигали несчастья. В конце, когда они очутились в идиллическом городке в Вермонте, где открыли универсальный магазин, я заплакал. И не мог остановиться. Сидевшая по другую сторону прохода женщина средних лет смотрела на меня с подозрением. Каким я был в ее глазах? Человек с распухшим, разбитым лицом, плачущий, как ребенок. В тот момент я все бы отдал за то, чтобы еще раз посмотреть этот фильм, но экран опустел, потом почернел. Я машинально полез в сумку за блокнотом, но потом вспомнил, что оставил его в такс. Взглянул на женщину, но она вернулась к своему журналу. Мне ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и думать о своем мертвом мальчике.
 
   Я забрал машину со стоянки и поехал в город. Меня не было чуть больше суток, но неизменной в нем осталась только дорога с оранжевыми фонарями над головой и знакомыми рекламными щитами авиакомпаний, отелей, туров выходного дня в Лас-Вегас и на озеро Тахо. Проезжая мимо заправочной станции, где кассир смотрел на клиентов в бинокль, я подумал, не остановиться ли и не спросить ли его через толстое защитное стекло: «Помните меня? Не важно, как я сейчас выгляжу; я тот почтенный, законопослушный гражданин, кто вчера вечером дал вам двадцатку. Вчера вечером, когда опасность и горе еще не облеклись пугающей плотью. Не такой, как сейчас, с багровым разбитым лицом и мертвым будущим».
   Я миновал торгующий гамбургерами павильон, где накануне стояла кровожадно настроенная шайка, но сейчас он был пуст и полон желтого тоскливого света. Еще несколько поворотов — направо, налево, два красных сигнала светофора, еще раз направо, и я оказался на нашей улице. С возвращением, папочка. Линкольн ехал по улице на велосипеде. Когда-то здесь мы вместе гуляли с собакой. «Линкольн, на газоне лежат несколько пакетов. Не поможешь мне занести их в дом?»
   Машины Лили нигде не было видно, но на подъездной дорожке стоял черный джип Мэри По. Я подрулил к обочине и выключил мотор.
   — Сосчитаю до пятидесяти и войду. Только сосчитаю — и войду.
   В гостиной горел свет, и я издалека попытался рассмотреть в окно, есть ли там кто-нибудь, кроме Мэри. Никакого движения, никаких расхаживающих взад-вперед силуэтов. Вглядываясь, я считал до пятидесяти. На пятидесяти я пойду. Тишина.
   Кто-то громко постучал по окну машины. Я подпрыгнул. Мозг завопил — это Линкольн, Линкольн вернулся! Он здесь, он не умер, он здесь…
   К окну наклонялась загорелая темноволосая женщина. Лет тридцати пяти, симпатичная, но на лице слишком много морщинок, выдающих и возраст, и опыт. Стук так меня напугал, что я не понял, когда она жестом попросила меня опустить стекло. Я покачал головой. Женщина стояла так близко, что, когда она заговорила, я услышал ее голос сквозь стекло:
   — Вы не могли бы приоткрыть окно? Пожалуйста, только на минуту.
   Я приоткрыл окно до половины. Успокаиваясь, понял, что откуда-то знаю ее лицо. Может, она живет по соседству? Что она делает здесь в такой поздний час?
   — Спасибо. Вы знаете, кто я? Вы меня узнаете?
   — Нет.
   — Я Белёк, мистер Фишер. Подруга Линкольна, Белёк.
   Когда я видел ее накануне вечером, Белёк была шестнадцатилетней девушкой с торчащими, словно иглы дикобраза, белыми волосами и таким клоунски-белым, смертельно бледным лицом, будто пользовалась театральным гримом. А эта женщина на вид была почти моя ровесница, с короткими темными волосами и… веснушками. И все же, чем дольше я смотрел, тем больше сквозь ее лицо проступало то, знакомое, юное. Глаза, рот… те же. Я часто видел Белька за те месяцы, что она водила компанию с Линкольном.
   — Мы можем минутку поговорить? — Она ждала. Я не шевельнулся. — Об Анвен Майер? О том, что Линкольн стрелял в вас на дороге, мистер Фишер?
   Я еще раз взглянул на дом и вышел из машины. Мы стояли не больше чем в трех футах друг от друга. На женщине было темное изысканное платье, золотой браслет, туфли на высоких каблуках. Я вспомнил, в чем она ходила накануне: грязные джинсы, футболка с надписью «Nine Inch Nails», солдатские ботинки. И вот женщина тридцати с чем-то лет, элегантная и привлекательная, пахнущая тонкими цветочными духами, говорит, что она — Белёк.
   — Вы ведь не слишком удивлены, верно? — Голос. Да, и голос Белька, только чуть пониже.
   — Да.
   — Я знала, что вы не удивитесь. Линкольн сказал мне, что он сделал с вами в Нью-Джерси. И сказал почему.
   Я молчал.
   — Я видела его сегодня. Перед тем, как он это сделал. — Она показана на наш дом. — Линкольн сказал мне, что собирается сделать, но я не смогла его остановить. Он позвонил из самолета и попросил встретить. Сказал, чтобы я приехала одна и ничего не говорила Элвису. Он был очень расстроен и умолял меня быть на месте, когда он приземлится. Это было на него не похоже — Линкольн никогда ни о чем не просил, так что я сказала: конечно, хорошо, приеду… Сказать не могу, как плохо он выглядел, когда я его увидела. В машине он поначалу ничего не говорил, только все щелкал зажигалкой, открывал ее и закрывал, пока у меня не лопнуло терпение. Я спросила его, что, черт возьми, происходит, и Линкольн рассказал. Про вас и вашу жену и как она его украла. И про то, как вы сказали ему, что он ангел… Когда он все рассказал, то спросил, верю ли я ему. Знаете, что я ответила? Поверю, если докажешь. Ведь только так можно что-то по-настоящему узнать, верно? Он сказал: «Ладно, останови машину, и я докажу». Я не знала, чего ждать, но свернула на стоянку у «Лоуманна» и заглушила двигатель… Линкольн стал рассказывать обо мне то, чего не могла знать ни одна живая душа. Веши, которые даже я сама забыла, так глубоко они были спрятаны… Я все еще дрожала, когда он сказал: «Ну вот, такая ты сегодня. А теперь я покажу тебе твое ближайшее будущее». Когда все кончилось, и он вернул меня обратно, я нисколько не сомневалась, что именно такими и будут следующие пять лет моей жизни… И знаете что? В эти пять лет я по уши увязла в дерьме. Сначала, благодаря Элвису, дрянные наркотики, из-за которых я дважды надолго загремела в больницу. Потом клиника для наркоманов. Выйдя оттуда, я, чтобы насолить родителям, вышла замуж за художника, который решил, что колотить меня веселее, чем писать картины. Дальше — больше: он не отпускал меня и не давал развода до тех пор, пока родители от него не откупились. И даже потом еще устраивал мне всякие гадости, психопат… Я хочу сказать, это была не жизнь, а вереница фильмов ужасов. Глядя, как они разворачиваются, один за другим, я знала, что все так и будет, — при том, что я такая стерва, иначе не получится. Линкольн показал мне все отвратительные и жалкие вещи, которые случатся со мной за следующие восемнадцать лет. Невероятно. Еще восемнадцать лет такой жизни! Мне предстояло прожить ходячим несчастьем еще столько же, сколько я прожила на свете, прежде чем наконец опомнюсь и заживу по-человечески. Здорово, а? Есть что предвкушать с нетерпением. — Женщина без передышки проговорила несколько минут, но тут сделала паузу и улыбнулась. — Ваш ангел показал мне дух моего будущего Рождества, и даже вполне достоверный… Потом Линкольн вернул меня назад и сказал: «Вот и все. Вот такой будет твоя жизнь». Я спросила, можно ли как-то прекратить или изменить это. Нет. Но одну вещь он может сделать, если я захочу: сделать меня старше. Линкольн сказал, что в тридцать четыре вся моя жизнь изменится и станет приносить радость. Он может перенести меня туда, если я захочу, через эти жуткие восемнадцать лет, но у меня в голове останется память о них, так что я в итоге стану тем же человеком. Вроде перехода через мост, а вода внизу — всякие несчастья, бесцельно прожитые годы.