– Постой, старик, – раздался вдруг из толпы мужественный голос, -была чума и прошла, теперь вам, византийцам, следует бояться другого бича, пожалуй, не менее ужасного…
   Все обернулись на говорившего.
   Это был мореход, с суровым загоревшим от зноя лицом.
   – Что ты хочешь сказать? – раздались в толпе вопросы.
   – А то, что вам здесь грозит новый бич… Я только что вернулся из славянских земель с Днепра. Знайте: осевшие в Киеве варяго-россы готовят на вас набег…
   Если бы гром ударил среди безоблачного дня, никто на форуме не был бы так испуган, как в эту минуту…

10. ПРАВИТЕЛЬ И МОРЕХОД

   Василий сразу понял, какое впечатление произвели на толпу эти слова. Как бы то ни было, но если этот моряк говорил так, стало быть, он имел к тому основания. Нужно было так или иначе выспросить его, разузнать, что он знает и что затевается там, на берегах Днепра у этих проклятых варяго-россов. Кто их знает, что они там замыслили… До сих пор все было спокойно, не было никаких поводов к набегу… Да разве эти варвары будут искать повод? И другие, им подобные, нападали на Византию только потому, что им дома не сиделось…
   Но пока нужно было несколько сгладить удручающее впечатление, произведенное на толпу замечанием морехода.
   Василий подошел к нему и, положив руку на плечо, со свойственной ему ласковостью в голосе спросил:
   – Друг, откуда ты? И почему ты знаешь, что нам грозит беда?
   Мореход сперва встрепенулся, откинулся назад, но потом, сообразив по тону голоса, что этот незнакомый ему человек обращается к нему не со злом, быстро оправился и ответил:
   – Знаю! Я недавно оттуда…
   – С Днепра?
   – Да!
   – И что же?
   – Там сразу все взбесились: и норманны, и славяне… Они требуют от своих князей, чтобы те вели их на Византию…
   – И что же Аскольд и Дир?
   – Ты их знаешь?
   – Да, они всегда были друзьями Византии. Что же они?
   – Разве они одни могут что-нибудь поделать, когда все теперь в Киеве кричат только одно: "На Византию, на Византию!”
   – Ты думаешь, это серьезно?
   – Как сказать… Опасность известная – не опасность: к ней можно приготовиться, а если пренебречь ею и она нагрянет нежданно – каждый должен плакаться потом только на самого себя…
   – Ты философ! Как твое имя?
   – А на что оно тебе?
   – Я люблю беседовать с умными людьми…
   – Если так, ты можешь узнать, что меня зовут Андреем с Крита…
   – Вот и хорошо, Андрей! Не пойдешь ли ты со мной? Я угощу тебя вином. – Отчего же! Я свободен…
   – Так идем! А вам, народ византийский, нечего пугаться. Идите покойно домой. Бог милостив, и не такие грозы мы видали…
   – Это – правда! – раздались в толпе отдельные восклицания.
   Настроение толпы переменилось.
   Василий Македонянин, угадав это, поспешил воспользоваться впечатлением, произведенным его словами, и увел моряка от этих возбужденных людей, которых каждое лишнее слово опять могло воспламенить, напугать и завести, Бог знает, куда…
   – Вот что, Андрей, – начал Василий, когда они отошли на порядочное расстояние от форума. – Не знаком ли ты еще с кем-нибудь, кто знал бы больше, чем ты, подробностей?
   – Как же! Есть и такие… Только вряд ли они будут говорить с тобой!…
   – Почему?
   – Да ведь ты – простолюдин…
   Василий улыбнулся.
   – А что же у тебя за такие знатные люди?
   – Хотя бы мой хозяин…
   – Его имя?
   – Валлос!
   – А, знаю! Он – купец.
   – Он, он!…
   – Так что же ему известно?
   – Все!
   – Ну, уж и все?
   – Верно! Он был на пиру у этих киевских князей, когда взбесились их варяги…
   – Это – дело! Но отчего же твой хозяин не явился сразу рассказать, что он видел на Днепре?
   – Когда ему! Он спешил поскорее распродать свои товары, а то потом, когда узнают, что готовится набег варваров, еще покупать не будут… Македонянина всего передернуло при этих словах моряка.
   "Вот, они, византийцы! – невольно подумал он. – Нажива у них прежде всего… Отечество может быть в опасности, а они думают только о том, чтобы набить свои карманы! Жалкие, несчастные люди! Горе тебе, такой народ! Горе тебе, великий город!… О, если бы мне только удалось!…”
   Он даже перестал думать, внутренне весь задрожав от овладевшей им на миг мысли…
   О, в этих мыслях, которые Василий боялся пока даже вспоминать, он видел себя другим, совсем другим!…
   Все чаще и чаще начинал он думать, что императорская корона гораздо более идет его голове, чем к голове Михаила, этого опустившегося, слабого и жалкого пьяницы.
   Андрей, не замечая задумчивости своего спутника, продолжал болтать.
   Василий плохо слышал, что он говорил.
   Как раз в это время он заметил шедший им навстречу отряд императорской гвардии.
   – Так, вот, что, Андрей, – заговорил он снова, – ты говоришь, что твой хозяин Валлос занят теперь своими товарами? Так не возьмешься ли ты сходить к нему и сказать, чтобы он бросил все и поспешил во дворец к императору?
   – Во дворец? К императору?
   – Да, скажи, что его немедленно требует к себе Василий, по прозвищу Македонянин…
   – Кто же ты сам?
   – Не все ли тебе равно! Да вот, чтобы тебе одному не было скучно идти, я дам тебе провожатых…
   В это время проходивший отряд гвардейцев поравнялся с ними.
   – Именем императора! – воскликнул спутник морехода, заступая им дорогу.
   Начальник отряда немедленно узнал Василия и почтительно склонился перед ним.
   – Видите этого человека? – указывая на Андрея, громко заговорил Македонянин. – Идите за ним и приведите купца Валлоса, которого он вам покажет, ко мне.
   – Исполню по твоему повелению, владыка, – снова низко наклоняя голову, ответил солдат.
   Андрей изумленно глядел то на солдата, то на своего спутника.
   – Да кто же ты, наконец? – едва придя в себя от изумления, воскликнул он.
   Василий улыбнулся опять.
   – Иди, мой друг, и ничего не бойся! Напротив, я обещаю тебе, что за твое сообщение ты получишь награду…
   – За что?
   – За твое сообщение… Иди же, иди! Вы отвечаете мне за него…
   Солдаты, окружив тесным кольцом морехода, поспешно ушли.
   Изумленный и перепуганный моряк, конечно, и не думал о сопротивлении. "А что – этот набег? – думал, направляясь ко дворцу, Василий. – Михаил слаб и беспомощен… Может быть, это будет для меня предпоследней ступенью к трону… Вардас скоро умрет, и тогда порфирогенет останется один… Бывали примеры. Упранда был конюхом, а стал Юстинианом, да еще великим. Отчего бы и мне не взять с него пример? Только, вот, Михаил стал заметно охладевать к Ингерине, он не так уже нежен с нею… Нельзя ли и это повернуть на свою сторону?”
   Такие мысли занимали Македонянина во всю остальную дорогу.
   Когда он подошел к преддверью дворца, он вдруг улыбнулся, но потом лицо его приняло снова холодный, бесстрастный вид.

11. В ПРЕДВИДЕНИИ ГРОЗЫ

   Возвратившись во дворец, Василий немедленно прошел на половину дяди императора, Вардаса, недавно еще полного владыки великолепной Византии и всех покорных ей стран.
   Но болезнь не боялась того, кто был для Византии большей грозой, чем ее новый «Нерон» – Михаил порфирогенет.
   Теперь она приковала старика к постели и терзала его, лишая всех физических сил; ум же Вардаса был свеж и неприкосновенен.
   Больной правитель от души обрадовался приходу Василия.
   В ловком умном Македонянине Вардас видел именно такого человека, какой был необходим для негласной опеки над не выходившим из нетрезвого состояния Михаилом.
   Вместе с тем старик был вполне уверен, что Василий не возьмет всю власть в свои руки, пока он будет жив, и, стало быть, он, Вардас до своего смертного конца останется тем же, чем был большую часть жизни, то есть, неограниченным владыкой Византии.
   Сверх всего этого Василий нравился Вардасу и по своим личным качествам.
   Детство и ранняя юность, проведенные в полной свободе в родных горах Македонии, наложили на него неизгладимую печать. Он не был так лукав, коварен, льстив и, вместе с тем, труслив, как другие приближенные порфирогенета. В его речах и суждениях выказывался редкий природный ум; его меткие замечания вызывали восторг у старого политика, и он начинал от души желать, чтобы после него власть перешла в руки этого Македонянина. При входе Василия лицо больного озарилось довольной улыбкой.
   – Будь здоров, могущественный! – приветствовал его вошедший.
   – Это ты, Василий? Какое же здоровье? Смерть уже витает надо мной… Что скажешь?
   – Есть вести, и даже много вестей, но не скажу, чтобы они были отрадными.
   – Ты меня пугаешь… Что?
   – Пока я ничего не могу сказать точно, но скажи, могущественный, как ты прикажешь поступить, если Византии будет грозить нападение варваров?
   – Каких? Опять аланы? Болгары?
   – Ты знаешь, мудрейший, от них не осталось и следа…
   – Тогда кто же?
   – За морем, в Скифии, поселились норманны, их называют варяго-россами…
   На лице Вардаса отразилось волнение.
   – Они! Вот, чего я боялся более всего!
   – Так ты уже имел их в виду?
   – Как же! Я давно боялся и ждал их… Это – такая гроза, которую трудно избыть даже Византии, перенесшей немало невзгод… Что перед ними аланы, венгры, болгары, персы? Они – ничто!
   – Почему же?
   – Вот почему… Веришь ли ты мне, Василий? Я готов вести с тобой речь. Что такое наши враги? Все это народы, изведавшие сперва меч римлян, а потом и те наслаждения, которые давал Рим. Они сильны, свободны, могущественны, но в жилах каждого их них уже течет яд Рима…
   Яд наслаждения жизнью. Они видели разврат римской жизни, и его прелесть для них кажется привлекательною. В этом их разложение. Они ничтожны, потому что корень их подточен Римом. Если бы франки или аллеманны тронулись на нас, я бы смеялся… Они были бы мне жалки… Но теперь я дрожу…
   – Но почему же? – переспросил Василий.
   – Потому что, имея во главе жалкую кучку чужеземных храбрецов, на нас поднимаются славяне… Ты знаешь этот народ? Нет? Так я расскажу тебе о нем. Это народ-богатырь. Мы исчезнем с лица земли, будем стерты первым встречным «слова Вардаса оправдались: в 1211 году Константинополь попал под власть крестоносцев – первых встречных по отношению к Византии», но этот дивный народ, эти русские – так они называют теперь себя – будут жить в веках. Это девственный народ. Он не знает ни лжи, ни обмана. И врагу, и другу он смело глядит в глаза. Никто не посмеет его ни в чем упрекнуть. Наше счастье, что у него до сих пор не было единого вождя; но теперь он явился – и дрожит Византия, и так же будет дрожать перед ним и весь мир, потому что великие душевные силы хранятся в нем… Я могу только удивляться, как эти витязи до сих пор не обращали на нас внимания… Вардас замолчал, как бы подавленный тяжестью этого, так неожиданно полученного, известия.
   Молчал и Василий.
   Ему Византия не была так близка, как больному правителю, но все-таки он стоял столь близко к кормилу правления этого великолепного судна, что начал смотреть на него, как на свое собственное достояние, и теперь страшился близкой грозной опасности, потому что боялся, как бы надвигающаяся гроза не лишила его этого достояния.
   – Откуда же они явились, эти славяне, мудрейший? – спросил он, наконец, Вардаса, несколько собравшегося с мыслями. – И отчего Рим не обратил на них внимания?… Разве трудно ему было покорить их?
   – Не только что трудно, но даже невозможно…
   – Почему же?
   – Я уже сказал тебе, судьба за них…
   – Но Рим спорил с судьбой…
   – И пал в этом споре.
   – Да, ты прав, но в своем падении он увлек и тех, кто был починен ему; ты же сам сказал, что он обессилил все народы, которые попали под его власть.
   – Прежде всего, в своей гордости он не обратил на славян внимания, он не предусмотрел того, что разрозненные племена могут соединиться в один могучий народ, перед которым задрожат его же твердыни… И вот, теперь это случилось…
   – Но что же делать?
   – Я не знаю, я ничего не знаю пока, – с горем и отчаянием в голосе прошептал Вардас, – ум мой от недуга и лет ослабевает. Он потерял свою прежнюю остроту, и я теряюсь перед этой новой грозой.
   Вардас чуть не плакал в порыве душившего его волнения.
   – А где Зоя? – вдруг вспомнил он. – Отчего ее не видно?
   – Она скрылась…
   – Как? Она?
   – Да, где она и эпарх Анастас – не известно никому.
   – Но что заставило ее решиться на такой поступок? Кажется, она не имела причин жаловаться на Византию!
   Василий поспешил рассказать Вардасу все, что он успел узнать о Зое и причинах ее побега.
   Больной правитель слушал его с большим вниманием.
   – Ты и теперь не видишь, что судьба против Византии? – спросил он.
   – Но откуда ты это можешь заключить, мудрейший?
   – А Зоя?
   – Что же может быть страшного в этой женщине? Что она может сделать для Византии?
   – Очень многое, если они попадут на Днепр… Ты не знаешь всей ее истории, как знаю я. Она – дочь бывшего старейшины на Приднепровье. Отца ее помнят, память его чтут, и ради него славяне пойдут за дочерью, куда бы она их ни повела… Ты понимаешь это? Я старался приручить Зою, я рассчитывал, что она полюбит Византию, и думал, что мне удалось это… В самом деле, Зоя на моих глазах из дикарки превратилась в матрону, уму которой могли бы позавидовать наши женщины. Поступая так, я рассчитывал, что, когда придет время, Зоя отблагодарит Византию за все заботы, но теперь это время пришло, а Зои нет, и где она – неизвестно. Если на Днепре, то тучи кажутся мне еще более грозовыми.
   – Но мне кажется, что Зоя не совсем опасна для нас!
   – Что заставляет тебя так думать?
   – С ней Анастас. Я не могу думать, чтобы он позволил ей принести какой-нибудь ущерб Византии.
   – Я забыл об Анастасе… Пожалуй, ты прав… Анастас любит Византию и, в самом деле, сумеет удержать Зою… Да, но мы говорим, а все-таки не знаем, что угрожает нам… Ты говоришь, что распорядился привести купцов? – Да, мудрейший, они дожидаются здесь…
   – Пойди и поговори с купцами, принесшими известие, а после мы решим, как отвратить гнев Божий от нашей родины.

12. ДОПРОС

   Василий поспешил уйти от больного Вардаса к ожидавшим его купцам. Теперь это был уже не тот скромный, приветливый, простой в обхождении человек, который так дружески беседовал на форуме с подгулявшим мореходом Андреем; нет, это был гордый, бесстрастный правитель, правая рука императора, привыкший к беспрекословному повиновению и раболепству всех тех, кто только приближался к нему.
   В этом человеке были все задатки гениального администратора. Он во всем умел держать себя сообразно с обстоятельствами. Когда нужно, он был ласков, приветлив, обходителен, но, когда это не было нужно, он опять-таки становился необыкновенно высокомерен, горд и умел, как нельзя лучше, показать это…
   Казалось, сама судьба готовила его к высшему и вела своими неисповедимыми путями, выделяя его из ничтожества…
   Перед купцами явился совсем другой человек.
   Он и глядел теперь как-то по-другому – поверх голов ожидавших его купцов, куда-то в даль, как будто считая этих раболепно склонившихся перед ним людей, выказавших себя такими гнусными себялюбцами, недостойными одного его взгляда…
   А те, перепуганные, дрожащие всеми членами, боясь за свои головы, пали на колени, лишь только Василий появился перед ними в этом роскошном покое во всем своем блеске.
   – Встаньте и слушайте! – внушительно и медленно заговорил Македонянин. – Который здесь Лаврентий Валлос?
   – Прости, несравненный, это я!… – выступил немного вперед весь дрожавший от страха купец, тот самый, который в Киеве относился с таким презрением к страшной опасности, грозившей его родине со стороны варяго-россов, требовавших похода.
   – Ты?
   Василий Македонянин устремил на него свой долгий испытующий взгляд.
   – Ты достоин смерти, – наконец, после молчания вымолвил он.
   – Прости, прости! – залепетал тот. – В я чем повинен?
   Купец был несказанно жалок. Он и в самом деле не мог понять, чем он провинился, за что его схватили и привели сюда.
   Василий не долго держал его в недоумении.
   – Грошовые собственные выгоды ты предпочел интересам Византии, твоей родины… Император знает все… Он разгневан. Разве мог он думать, что среди византийцев найдутся такие негодяи?… Вы сейчас же будете казнены. Эй, стража!
   Македонянин энергично захлопал в ладоши, призывая стражу.
   В дверях покоя, кроме бывших там, сейчас же появилось несколько варягов, уже обнаживших мечи и готовых на все по первому приказанию властелина…
   Среди купцов началось трудно описуемое паническое смятение.
   Они застонали, заголосили, обвиняя друг друга, кинулись перед наперсником императора на колени, умоляя его о пощаде.
   Тот дал им время наговориться, высказать все и только тогда заговорил сам.
   – Хорошо, – произнес он, – может быть, мне и удастся уговорить великого порфирогенета, но вы должны исправить свою вину…
   – Мы сделаем все, все, уверяем тебя, что только можем!…
   – Не сомневаюсь… Умирать безразлично – под секирой палача или где-нибудь в другом месте…
   Испуганные донельзя купцы все сразу снова завыли на разные лады.
   – Перестать! – крикнул на них Василий. – Рассказывайте все, что вам известно…
   – О чем?
   – Вы еще спрашиваете? Что делается на Днепре? Да не утаивайте и не болтайте лишнего… Иначе вам придется плохо! Теперь уже всякие шутки плохи… Все, слышите, все говорите!
   – Что ты хочешь знать, великий?
   – Император слышал, что вы вернулись из славянских стран, а там затевается варварский набег на Византию, вот вы и должны рассказать, что вам известно об этом? Правда ли, что киевские князья Аскольд и Дир, бывшие до сих пор нашими друзьями, хотят идти на нас войной?
   – Да!
   – Вы это знаете верно?
   – Мы сами были у них на пиру, когда норманны потребовали похода…
   – И что же князья?
   – Они, великий, как мы знаем, имеют самые миролюбивые намерения, они – против этой войны, но их только двое, а варягов много, к варягам примкнули и славяне… У них вышел великий спор с князьями. Что же им поделать!
   Лаврентий Валлос от имени всех остальных передал Василию все, что ему было известно по поводу затеваемого киевскими варягами набега.
   Он, рассказывая о виденном, так дрожал за свою жизнь, что не решился скрыть ничего. Напротив того, он сгустил краски, описывая княжескую дружину и охватившее ее воодушевление. Киевские варяги в рассказе Валлоса явились какими-то извергами.
   Они прямо заставляли своих миролюбивых князей предпринять этот набег. – Но каковы эти князья по своему характеру? – спросил Василий Македонянин, внимательно выслушав подробный рассказ купца.
   – Они кротки и войне предпочитают пиры и охоту…
   – А другие славяне? Что они? Ведь варяги – это пришельцы на Днепре?
   – Сами по себе днепровские славяне, в особенности те из них, которые называют себя полянами, народ очень миролюбивый и кроткий…
   – Тогда они разделяют мнение этих своих князей, Аскольда и Дира?
   – Если бы все без исключения в Киеве были в этом подобны им!
   – А что же?
   – То, что вместе с князьями на Днепр пришла буйная норманнская дружина. Эти люди совсем другого характера, чем обитатели берегов Днепра. Они жаждут крови и грабежа, они спят и во сне видят одни только буйные набеги, куда и на кого – это им все равно. Вот эта-то дружина, как мы уже передавали тебе, великолепный, недовольна своими князьями, упрекает их в трусости, лени и требует немедленного похода.
   – И что же? Поход уже решен?
   – Пока нет!
   – Что останавливает дерзкий набег этих варваров?
   – Искреннее миролюбие их князей, как уже ты, великий, слышал.
   – Тогда, может быть, все обойдется?…
   – Вряд ли… Аскольд миролюбив, Дир тоже, но они не рискнут идти одни против всех, а славянские старейшины, в особенности те, которые постоянно находятся в Киеве, готовы идти следом за норманнами… За собой они поведут и свои племена…
   Василий задумался.
   Он ясно видел, что эти дрожащие от ужаса люди говорят правду, и предчувствовал, какою опасностью грозит набег.
   Купцы стояли, не спуская с него глаз.
   Они стояли, затаив дыхание, как бы боясь нарушить думы правителя.
   Все они теперь переживали не совсем приятные минуты.
   Все теперь, по их мнению, зависело от того, что надумает этот человек.
   – Скажите, – вдруг прервал молчание Македонянин, – вы бывали запросто на пирах у этих киевских князей?
   – Да, в их палатах все очень просто, каждый имеет доступ к ним. Они выходят, беседуют со всеми, кто бы ни обратился к ним за своим делом, даже самым ничтожным.
   – Это хорошо… Но пользуются ли они влиянием на свои дружины?
   – О чем ты спрашиваешь, несравнимый?
   – Я хочу знать, мог бы кто-нибудь заменить их в Киеве? Ну, если бы их не было, нашлись бы у варваров другие вожди?
   – Трудно сказать… По нашему убеждению, на Днепре пошли бы тогда раздоры. Киевляне очень любят Аскольда и Дира, но, не будь их, они, может быть, не пожелали бы иметь над собой никого чужого, и тогда норманнам пришлось бы плохо… Норманнов мало – славян много…
   – Так, так, – кивал головой Василий.
   Какой-то план созрел в его голове.
   – Вы останетесь здесь, – сказал он купцам. – Я буду говорить с императором, а там посмотрим, не найдется ли для вас способа загладить вашу вину перед родиной.
   Он отдал начальнику стражи приказ задержать под строгим присмотром купцов, а сам скрылся во внутренних покоях.

13. ФОТИЙ

   Когда Василий Македонянин возвратился в покои Вардаса, больной правитель был не один.
   У него был сурового вида человек в великолепном патриаршем одеянии. Он был еще молод для тех отличительных признаков патриаршего сана, которые были на его одежде.
   Василий Македонянин поморщился при виде нового посетителя Вардаса.
   Он очень недолюбливал этого человека и в глубине души считал его вступление на патриарший престол страшной несправедливостью и одним из самых худших дел правителя Вардаса.
   Это был знаменитый Фотий, племянник Вардаса, из блестящих царедворцев почти что насильно попавший на патриарший престол Византии.
   Для того, чтобы освободить ему место, Вардас низложил любимого всеми патриарха Игнатия, заточил его в один из монастырей, где бывший патриарх вел жизнь инока, находящегося на послушании.
   Какие-то особые цели были в этом для Вардаса, но какие – об этом знал один он.
   Как бы то ни было, а на патриаршем престоле Византии очутился хитрый и ловкий политик. Может быть, Вардас, еще не зная Македонянина, готовил Фотия в свои преемники или просто удалял с дороги, не желая вступать в борьбу с племянником.
   Как уже сказано выше, Василий не особенно любил Фотия, а тот, в противоположность этому, очень снисходительно относился к Македонянину, в котором видел сильную, непосредственную натуру и недюжинные способности. Он важно дал свое благословение Василию, после чего Вардас указал тому место около себя.
   – Что говорят купцы? – спросил у Василия больной правитель.
   – Они подтвердили то, что тебе известно, всемудрый, – ответил тот.
   – Итак, гроза надвигается?
   – Да…
   Несколько минут прошло в молчании.
   – Мы давно уже ждали этого, – заговорил снова Вардас, – но если это случится теперь, это будет большим несчастьем для Византии. Мы и так переживаем очень тяжелое время. Михаил под влиянием оргий почти что сошел с ума, все войска находятся на границах, где им приходится бороться с персами, у нас есть только разнузданная гвардия, которая хороша, когда приходится укрощать разбушевавшуюся чернь на форуме, и ничего не стоит в открытом бою с могучим врагом.
   – И прибавь, мудрый, – вставил свое слово Фотий, – у нас нет полководца, который мог бы бороться с варварами.
   – Я уже говорил ему, какие это варвары, – кивнул на Василия Вардас, -это не жалкие болгары, а новый мощный, крепкий народ-дитя, только еще начинающий жить…
   – Что же делать? Как отвратить грозу? От Рима теперь нам нечего ждать помощи.
   – Да, после того, как эти бунтовщики отложились от нас, и мы не могли наказать их за измену, – на Рим, действительно, нечего надеяться…
   – Но не можем же мы допустить, чтобы погибла Византия!
   – Византия и не погибнет, – довольно спокойно ответил Вардас, – до этого еще очень далеко, и славяне с этой стороны вовсе не опасны, Византия – и даже не вся, а только город великого Константина – перенесет ужасное жестокое испытание…
   Оно мне и страшно!…
   – Чем же?
   – Оно вызовет волнения в народе. Недовольство Михаилом растет и без того, а кто может знать, куда заведет нас волнение черни?
   – Да, это – действительная опасность, – согласился с Вардасом Фотий. – Не позволено ли мне будет сказать свое слово? – вмешался молчавший до этих пор Македонянин.