— Дай мне одежду, Яльмар… Я чертовски проголодался!

Неожиданное

«…Вдруг мне показалось, что я слышу человеческий голос, первый за три года!.. Сердце билось, кровь прилила к голове. Я взбежал на торос и закричал во всю силу своих легких. За этим человеческим голосом, раздавшимся среди ледяной пустыни, за этой вестью к жизни скрывалась родина и все то, что заключало в себе это слово. Родина стояла у меня перед глазами, пока я пробирался между ледяными глыбами и торосами так быстро, как только могли нести лыжи. Скоро я снова услышал крик и с одного из ледяных хребтов разглядел темную фигуру, движущуюся между торосами, — это была собака, но за нею подальше двигалась другая фигура… Человек!.. Кто это мог быть? Джексон или один из его спутников? Или, быть может, кто-нибудь из моих соотечественников?

Мы быстрыми шагами приближались друг к другу, я замахал ему шляпой, он сделал то же. Я услышал, что человек окликнул собаку, прислушался — он говорил по-английски. Когда я подошел поближе, мне показалось, что я узнаю мистера Джексона, которого видел, помню, один раз. Я приподнял шляпу, мы сердечно протянули друг другу руки.

— Хау ду ю ду? (Как поживаете?)

— Хау ду ю ду?

Над нами висел туман, отгораживавший от остального мира. У ног громоздился исковерканный сжатиями плавучий лед. Вдали сквозь туман маячил клочок земли.



А кругом — только лед, глетчеры и туман. С одной стороны стоял европеец в клетчатом английском костюме и высоких резиновых сапогах, цивилизованный человек, гладко выбритый и подстриженный, благоухающий душистым мылом, аромат которого издалека воспринимало острое обоняние дикаря; с другой — одетый в грязные лохмотья, перемазанный сажей и ворванью дикарь с длинными всклокоченными волосами и щетинистой бородой, с лицом, настолько почерневшим, что естественный светлый цвет его нигде не проступал из-под толстого слоя ворвани и сажи, наросшего за зиму и не поддававшегося ни обмыванию теплой водой, ни обтиранию мхом, тряпкой и даже скоблению ножом. Ни один из нас не знал, кто стоит перед ним и откуда пришел.

— Я чертовски рад вас видеть!

— Благодарю, я также. Вы здесь с кораблем?

— Нет, мой корабль не здесь. Сколько вас?

— Со мной один товарищ. Он там, у кромки льда.

Продолжая говорить, мы пошли по направлению к земле. Я решил, что он узнал меня, во всяком случае догадался, кто скрывается под этой дикой внешностью, — вряд ли он мог так сердечно встретить совершенно незнакомого человека. Но вот при каком-то оброненном мною слове он вдруг остановился, пристально посмотрел на меня и быстро спросил:

— Не Нансен ли вы?

— Я самый!

— О Юпитер! Я рад вас видеть!

И, схватив мою руку, он снова потряс ее. Лицо его озарилось самой приветливой улыбкой, и темные глаза засветились радостью от столь неожиданной встречи».



Эта встреча, так ярко описанная впоследствии Нансеном, могла произойти несколько раньше. Разведочные партии экспедиции английского путешественника Джексона, зимовавшей на Земле Франца-Иосифа, — это была именно она, а не мифическая Земля Гиллиса, — только немного не дошли до каменного зимовья на безымянном острове.

Но эта встреча могла и не произойти вовсе.

Вот как все случилось.

17 июня, после полудня, Нансен вскарабкался на высокий торос, чтобы оглядеться. Туман поредел, с земли тянул слабый ветерок. Стаи птиц, гомоня, кружились над торосом.

Вдруг Нансен услышал собачий лай. Он вздрогнул, напряг слух. Нет, это, наверное, кричит какая-нибудь птица. Но лай повторился — заливчатый, громкий.

Нансен бросился к Яльмару. Да, тому тоже послышалось нечто похожее на собачий лай; но вероятнее всего, это просто птицы.

Все же Нансен пошел в разведку, напал на собачьи следы, и…

И вот он и Иохансен — в бревенчатой избе среди взволнованных англичан, которым не терпится узнать подробности их необыкновенных приключений. Оказывается, сюда, на мыс Флора, скоро должен прийти корабль «Виндворд». Джексон рад сообщить Нансену, что два года назад, когда англичане покидали Европу, Ева и маленькая Лив были здоровы.

— Боже мой, у меня ведь есть для вас и письма! Мне дали их на всякий случай, — спохватывается он и приносит запаянную жестянку.

Письма написаны два года назад. Но ведь они написаны ею…

В первый же день Нансен принялся за разгадку того, что мучило их всю дорогу. Прежде всего сверили часы. Разница 26 минут. Значит, в вычислениях долготы они могли ошибиться не более, чем на 6°30’. Тогда в чем же главная причина?

Ответ дал набросок карты, составленный на скорую руку по наблюдениям Нансена и съемкам экспедиции Джексона. Он плохо пязался с картой Пайера. Приходилось допускать, что обозначенных на австрийской карте пролива Роулинсона, северной части Земли Вильчека, островов Брауна, Гофмана, Фредена в действительности не существовало. Может быть, Пайера ввели в заблуждение сверкавшие на солнце полосы тумана? Они, пожалуй, похожи па покрытую льдом далекую сушу.

Но ни Нансен, ни Джексон не знали тогда главного — карта Пайера была неточна в еще более существенном, и эти-то ее неточности больше всего сбивали Нансена с толку во время похода: в природе не существовало Земли короля Оскара, мифом была Земля Петерманна и мыс Будапешт. Пайер думал, что Земля Франца-Иосифа состоит из двух больших массивов; на самом деле она представляет собой множество островов.

Все это окончательно выяснилось в более поздние годы. Пока же, в хижине Джексона, уточнялись только те места карты, где находились острова, виденные Нансеном. Один из них Нансен с разрешения хозяина назвал его именем. Так появился на карте остров Фредерика Джексона, и позднейшие исследователи могли бы найти там развалины каменной хижины двух полярных робинзонов.

В конце июля к кромке льда подошел «Виндворд». Новости, скорее новости! Нансен узнал, что дома у него все благополучно и что о «Фраме» в Европе еще нет никаких известий. Значит, они все-таки опередили Свердрупа!

7 августа «Виндворд» развел пары, поднял паруса и с попутным ветром пошел на юг.

«Вот кого я ценю выше всех!»

Нансен с сильно бьющимся сердцем вглядывался в темную полоску, которая виднелась по правому борту. Она все росла, приближалась. Норвегия, родина!..

Вчера по пути к рыбацкому городку Барде они встретили первого норвежца, старого лоцмана. Изумленный и обрадованный, он поздравил Нансена с возвращением к жизни: людская молва давно похоронила героев «Фрама».



На рейде Варде дремали просмоленные парусники. Деревянное здание школы с резными балкончиками выделялось на фоне бурых, с негустой прозеленью гор, покрытых пятнами снега. Над пустынным причалом снежными хлопьями парили чайки.

Еще не загремела якорная цепь, а Нансен с Иохансеном уже гребли изо всех сил к берегу. Они так разогнались, что лодка выскочила на скользкие береговые камни.

Было раннее утро. На улицах — ни души. Вдруг Иохансен схватил спутника за рукав и воскликнул с умилением:

— Смотри, корова!

Они разыскали телеграф. Чиновник покосился на самодельную клетчатую куртку Яльмара, на долговязую фигуру Нансена в коротком чужом пиджаке.

Нансен сунул в окошко увесистую пачку. Чиновнкк, удивленно подняв бровь, принялся листать телеграммы — и тут взгляд его упал на подпись. Он вскочил, словно подброшенный пружиной.

Через час мир уже знал о счастливом возвращении двух участников экспедиции «Фрама».

А они в это время бежали к гостинице, где, как оказалось, остановился проездом профессор Мон — тот профессор Мон, который когда-то писал инструкции для студента Нансена, а позже высказал мысль о полярном течении к полюсу. Нансен чуть не сорвал с петель дверь его комнаты. Профессор, который покуривал лежа на диване, выронил трубку.

— Возможно ли?! — У профессора Мона было такое лицо, точно он увидел привидение. — Неужто Фритьоф Нансен?..

Он разрыдался и, обнимая Нансена, твердил:

— Слава богу, вы живы, живы!..

Под окнами гостиницы собралась толпа. Оркестр любителей нестройно заиграл «Да, мы любим эти скалы!». На улицах вывешивали флаги.

Пришла первая телеграмма от Евы — всего два слова: «Несказанное счастье». Затем вдогонку от нее же более подробная: все благополучно, Лив здорова. Опять телеграммы: от Бьёрнсона — в стихах, от Марты, от брата, от родственников Евы…

Без устали стучали телеграфные аппараты, принимая поздравления со всех концов мира. Не хватало только одного известия, которое могло бы сделать Нансена совершенно счастливым, — о возвращении «Фрама». Теперь корабль должен был появиться со дня на день, если только в океане не случилось что-либо непредвиденное.

После Варде был Хаммерфест. Самый северный город Европы весь расцветился флагами. Даже на окрестных горах виднелись флагштоки с полотнищами. Толпы стояли у берега и па пригорке, возле знаменитой колонны, поставленной в честь сорокалетнего труда русских и скандинавских геометров, измеривших меридиан.

Путешественники поселились на великолепной яхте «Отария», принадлежащей одному из английских друзей Нансена.

Вечером в Хаммерфест приехала Ева. Они не видели друг друга три года и два месяца…

В ученом мире царило возбуждение. Географы приветствовали победу Нансена, приглашали его для чтения лекций. Адмирал Нэрс публично признал неосновательность своих сомнений.

Рано утром 20 августа всех на «Отарпи» поднял начальник Хаммерфестской телеграфной конторы, требовавший, чтобы его немедленно провели к Нансену.

— Я думаю, это представляет для вас интерес! — сказал он, протягивая запечатанный бланк.

Нансен вскрыл телеграмму и почувствовал, как что-то сдавило ему горло. Он хотел крикнуть — и не мог. Задыхаясь, вбежал в каюту. Ева подумала, что ему дурно.

Он протянул телеграмму:

— Читай!

На бланке было написано:

Доктору Нансену.

«Фрам» прибыл сегодня. Всё в порядке. Все здоровы. Сейчас выходим в Тромсё. Приветствуем вас на родине.

Отто Свердруп.

«Отария» при общем ликовании немедленно снялась с якоря.

На другой день в гавани Тромсё Нансен увидел свой «Фрам». Корабль — крепкий, широкий, родной — был цел и невредим, только краску на бортах почти совсем стерли льдины.



Навстречу «Отарии» неслась лодка, в ней размахивал руками Бернт Бентсен, ветер развевал его бороду. А за ним стоял господин в черном костюме с приветственно поднятой рукой.

— Скотт-Хансен, провалиться мне на этом месте! — узнал Иохансен.

А вон и Свердруп, Петтерсен, Блессинг… Лодка стукнулась о борт «Отарии».

— Здорово, здорово, ребята! — кричал Иохансен, и по лицу его текли слезы.

Бентсен так крепко схватил Нансена за руку, что чуть не сдернул за борт. Целуясь, кололи друг друга бородами, о чем-то спрашивали, не ожидая ответа.

Когда волнение встречи немного улеглось, Нансен и Свердруп уединились в тесной каюте «Фрама».

Нансен рассказал обо всех своих приключениях, о злосчастной остановке часов, о сомнениях и неуверенности на Белой Земле, об ошибках Пайера, о встрече с Моном, о торжествах в Хаммерфесте…

— Ну, теперь рассказывай ты, старина!

— Гм! — произнес Свердруп, видимо испытывая некоторое затрудненно. — Ты знаешь, какой я рассказчик.



У нас обошлось без приключений. Я подсчитал: мы были в плавании тысяча сто пятьдесят один день, из них тысяча сорок один день без земли. Остальное — вот здесь. — И Свердруп протянул тетрадку, на которой было выведено: «Отчет капитана Отто Свердрупа о плавании „Фрама“ после 14 марта 1895 года». — Тут не записан только вчерашний день. Наберись терпения и почитай.

— Нет, нет, я хочу слышать все от тебя!

— Естественно, что после вашего ухода мы дрейфовали дальше, — с неудовольствием начал Свердруп. — Было, конечно, несколько сжатий, но ты же знаешь наш «Фрам»…

Свердруп замолчал и начал перелистывать свой отчет.

— Ты помнишь Сусси? Она принесла нам двенадцать щенят. Когда началась полярная ночь, мы заготовили все для санной экспедиции — ты ведь так распорядился, и хотя я был уверен, что нам не придется покидать «Фрам», я сделал по-твоему. Между тем дрейф ускорился. Ребята постоянно держали пари, будет ли завтра попутный ветер.

Если тебя действительно интересует все, то должен тебе сказать, что я как-то выиграл у Педера порцию семги.

При этом Свердруп хитровато взглянул на Нансена: не довольно ли, мол, меня мучить, ты же знаешь, какой я рассказчик, а если ты хочешь действительно узнать все, полистай отчет. Но Нансен требовал продолжения рассказа. Ему просто хотелось слушать голос друга, смотреть, как он поглаживает свою надвое расчесанную бороду, наблюдать, как он старается подбирать самые простые, будничные слова, чтобы сделать свой рассказ как можно бесцветнее, скромнее…

— За тебя с Иохансеном мы не боялись, — продолжал Свердруп. — Ты не представляешь, сколько было тостов в годовщину вашего ухода с «Фрама»! Ну, к весне нынешнего года мы стали готовиться домой. «Фрам» несло уже вместе со льдами к западным берегам Шпицбергена — ты ведь так и рассчитывал. Однако лед нас держал крепко. Пришлось его взрывать. Ты бы посмотрел, какие мы закладывали фугасы! Один так рванул, что в кают-компания все картины и ружья полетели на пол. Но картины уцелели — и та, с принцессами и с медведями, тоже… Потом мы подняли пары, чтобы пробиться к чистой воде. Вышли в открытое море тринадцатого августа и пошли домой…

— Постой! — перебил Нансен. — Ты подумай, какое совпадение! Ведь как раз в этот день мы с Иохансеном высадились в Вардё. Конечно же, тринадцатого! Вот тебе и «несчастливое» число!.. Ну, дальше, дальше.

— Вскоре встретили небольшой парусник. Спрашиваю капитана: «Нансен вернулся?» А он: «Нет». Тут ребята сильно приуныли. Порешили мы так: если в Тромсё о тебе ничего нет, то сразу повернем к Земле Франца-Иосифа и отыщем там тебя с Иохансеном. А по пути, в Скьерве, нам сказали, что ты вернулся. Мы так палили и орали, что разбудили весь город: час-то был ранний…

После этого Свердруп совершенно выдохся и не мог добавить ни слова.

— Слушай, старина! — сказал Нансен, с любовью поглядывая на него. — А что, если бы тебе предложили новую полярную экспедицию? Пошел бы ты?

— Весьма охотно, — оживился Свердруп. — Как только представится случай — я готов…

Вечером на шумном празднике в честь встречи Нансен неожиданно схватил своими могучими руками Свердрупа и поднял его над толпой.

— Вот кого я ценю выше всех! — воскликнул он.

Из Тромсё вдоль берега пошла уже целая флотилия: лоцманское судно, затем «Фрам» и, наконец, «Отария».

«Где бы мы ни проходили, — записал об этих днях Нансен, — нам всюду раскрывалось сердце норвежского народа — оно билось на пароходах, переполненных празднично одетыми горожанами, и на бедной рыбацкой лодке, одиноко качающейся среди шхер. Казалось, сама родина-мать, старая наша Норвегия, гордясь нами, крепко заключает нас в свои горячие объятия, прижимает к сердцу, благодарит за то, что мы сделали.

А что, собственно, мы сделали особенного? Мы исполнили свой долг, сделали но более того, что взяли на себя, и скорее мы должны благодарить ее за право совершить плавание под ее флагом».

В Бергене праздничный стол был накрыт в музее, где начинающий биолог, оторвав глаз от микроскопа, мечтал когда-то об экспедиции на Север. Если бы старый Даниельсен мог видеть теперь своего ученика!

Чтобы приветствовать Нансена от имени всей России и русских географов, в Берген приехал из Петербурга Толль. Нансен горячо поблагодарил его за все, что тот сделал для экспедиции, в своей речи сказал о братьях Лаптевых, о Проичищеве и его жене, о лейтенанте Овцыне, о других участниках Великой Северной экспедиции, бесстрашно проложивших пути по Ледовитому океану.

— Эти герои науки — одни из самых выдающихся среди всей плеяды полярных исследователей. — Нансен высоко поднял бокал: —За Россию и ее мужественных сынов!

После Бергена — Хаугессун, Ставангер, Кристиансанн… Оркестры, речи, флаги, салюты. Однажды, когда Нансен стоял на мостике «Фрама» и кланялся собравшейся на берегу толпе, кто-то робко тронул его за рукав. Это был простодушный Педер Хеприксен.

— Послушай, Нансен, — сказал он со странной тоской, — может, все это и неплохо, но уж очень шумно. В Ледовитом океане — вот там нам было хорошо!..

9 сентября «Фрам» вошел в воды фиорда Кристиании. Военные корабли шли рядом. В сизом дыму салютов гремели пушки старой крепости Акерсхус; эхо вторило им. Флаги трещали на ветру. Оркестры перебивали друг друга. Все конторы и магазины были закрыты. Тысячи людей пели: «Да, мы любим эти скалы!»

Вечером Нансен был у себя в «Годтхобе». На мысу догорали жаркие угли приветственного костра. Праздничный гул постепенно стихал. Шумели сосны, внизу плескались волны фиорда.

Он вспоминал пережитое за последние три года. «Мы боролись, работали, сеяли зерна, — думалось ему. — Теперь настала осень — пора жатвы».

Существует ли Земля Санникова?

Весь мир хотел видеть и слышать Нансена.

«Париж лежит у его ног, Берлин стоит во фронт, Петербург празднует, Лондон аплодирует, Нью-Йорк бурлит» — так писали в газетах о триумфе норвежского исследователя.

Нансену пришлось отложить на время обработку научных материалов экспедиции и поехать сначала по Норвегии, а потом по главным городам Европы и Америки с лекциями о путешествии. Благодаря ему о маленькой Норвегии говорили на всех континентах. Он стал признанным героем своего времени. Королевское географическое общество в Лондоне, где еще не так давно его план был встречен с холодным скептицизмом, устроило покорителю льдов восторженный прием. При появлении Нансена в зале все встали со своих мест, а оркестр грянул гимн победы из оперы Генделя. Эти почести были признанием огромных заслуг Нансена перед наукой.

Говорили, что экспедиция на «Фраме», по существу, открыла для науки Северный Ледовитый океан — до той поры дело ограничивалось только прибрежными арктическими морями.

Нансен установил, что в Центральной Арктике находится не мелководный бассейн с многочисленными островами, как думали многие, а океан с глубинами в три-четыре километра. Его поверхность покрыта мощнейшими многолетними льдами, которые под влиянием течений дрейфуют с востока на запад. А на глубине нескольких сот метров под этими льдами движутся теплые атлантические воды, проникающие на север через Баренцево и Гренландское моря.

Экспедиция сделала множество магнитных, астрономических, метеорологических наблюдений в тех широтах, куда еще никогда не проникал человек.

Беспримерный рейс «Фрама» был также блестящим доказательством правильности идеи Нансена о возможности исследования Арктики с дрейфующего во льдах и со льдами корабля. Да, «Фрам» дрейфовал медленнее и южнее, чем первоначально предполагал Нансен; но, возможно, скорость и направление течения меняются в зависимости от состояния льдов в более теплые и более холодные годы?

В 1897 году вышла в свет книга Нансена «„Фрам“ в полярном море». Это не был научный отчет об экспедиции. Это была увлекательнейшая документальная повесть о человеческом мужестве, о романтике подвига. Она звала в неведомые дали. Ее перевели на многие языки мира, и год спустя после появления норвежского издания читающая Россия получила русское.

На первой странице своей книги Нансен сделал посвящение: «Ей, которая дала имя кораблю и имела мужество ждать».

Нашелся, однако, человек, который не радовался успеху Нансена, — американский адмирал Грили. Перед экспедицией он пророчил Нансену неудачу. Когда о «Фраме» не было известий, говорил, что давно предвидел неизбежность его гибели. Теперь Грили обвинил начальника экспедиции на «Фраме» в том, что тот покинул товарищей на затертом льдами судне.

Это обвинение Нансен целиком напечатал в своей книге. Он не спорил с Грили, не возражал ему. Сама книга, где описывалась вся экспедиция и невероятно трудный поход Нансена и Иохансена, была достойнейшим ответом на недостойные нападки.

Нансену хотелось поскорее сесть за научный отчет об экспедиции, но пока об этом нечего было и думать. Доклады, заседания научных обществ, обсуждение проектов разных экспедиций и помощь в их снаряжении занимали все его время.

Вместе со Свердрупом и Иохансеном он побывал на шхуне «Бельгика», которую бельгиец де Герлах готовил для похода в Антарктику.

В команде «Бельгикн» было шестеро норвежцев. Лицо молодого штурмана, с восторгом смотревшего на гостей, показалось Нансену знакомым. Этот нос, похожий на клюв орла, — где он видел его раньше? Штурман назвался Руалом Амундсеном и сказал, что плавал матросом на «Язоне».

— Ах, вон оно что! И давно? — оживился Нансен.

— Нет-нет, совсем недавно, господин Нансен, — ответил тот, запинаясь от волнения. — Но там есть люди… Они хорошо помнят, как девять лет назад вы ходили с ними к Гренландии. А я… я встречал вас, когда вы вернулись оттуда. Вы стояли на палубе… Махали шляпой. Мне было тогда семнадцать лет…

После первых поездок по европейским столицам Нансен весной 1898 года отправился в страну, где его идеи встретили горячее сочувствие, где у него были искренние друзья.

Норд-экспресс пришел в Петербург апрельским полднем. На перроне собралось множество людей. Нансен узнал исследователя Тянь-Шаня, знаменитого географа Петра Петровича Семенова, и адмирала Степана Осиповича Макарова. Они были в парадной одежде, при орденах. Нансен почувствовал себя неловко в суконной накидке, небрежно наброшенной на одно плечо.

Под руку с Евой он прошел сквозь рукоплещущую толпу в парадные комнаты Варшавского вокзала. Тут же, прямо на вокзале, ему вручили награду — орден Станислава I степени.

Кареты помчались по Невскому проспекту, повернули к Европейской гостинице. Роскошные апартаменты были украшены пейзажами Норвегии. У подъезда стоял экипаж, запряженный рысаками: он должен был дежурить день и ночь.

Нансены два дня осматривали город, побывали в Эрмитаже, в Русском музее, в Мариинском театре. Холодная петербургская весна напоминала бергенскую зиму. По Неве плыл лед с Ладожского озера. Небольшой черный пароходик с высоким носом и плоской кормой, густо дымя, пробирался возле берега. Длинные низкие мосты висели над рекой. Шпиль Петропавловской крепости, казалось, прокалывал хмурые облака. Ровно в полдень с ее серых стен ухала пушка.

— Что теперь там, в крепости? — спросил Нансен переводчика.

Тот замялся.

— Музей?

— Нет, тюрьма.

— Вот как! Для убийц? Для грабителей?

— Не совсем. Для политических преступников. Достоевский, например. Князь Петр Кропоткин, географ, вы, возможно, слышали о нем…

Нансен удивленно поднял брови, но переводчик поторопился переменить тему разговора…

Нансену нравились широкие петербургские улицы, холодноватый простор Дворцовой площади и Марсова поля. Перспектива каменных, плотно поставленных друг к другу домов заканчивалась сверкающей золотой иглой Адмиралтейства — к ней сходились многие улицы города. Роскошные дворцы, красноватые громады старинных казенных зданий соседствовали с новыми, сверкающими зеркальными стеклами домами богачей.

На Невском проспекте кучер молодецки выпрямлялся, натягивал вожжи. Экипаж быстро и бесшумно катился на резиновых шинах в потоке других экипажей. «Эй, эй!» — повелительно покрикивал кучер на перебегавшего улицу чиновника или мальчика-разносчика. По тротуару плыла толпа; среди скромно одетых людей мелькали нарядные мундиры гвардейцев, черные цилиндры франтов, огромные, с перьями, шляпы модниц, направлявшихся к Гостиному двору.

Вечером 15 апреля в зале Дворянского собрания расселась петербургская знать. Нансену шепнули, что в зале присутствуют члены царской семьи.

Он с Евой пошел к эстраде. Навстречу поднялся Петр Петрович Семенов.

— Вы видели до сих пор только холодные окраины России, — сказал он. — Примите теперь привет и дань восхищения от всей страны. Я счастлив, что могу сегодня передать вам, почетному члену нашего Географического общества, его высшую награду — Константиновскую медаль.

Нансен рассказывал о дрейфе «Фрама». Говорил он по-немецки, без особого воодушевления: слишком много парадности, слишком много придворных мундиров. Дамы зевали, прикрываясь веерами. Они пришли посмотреть Нансена и наряд его жены. Теперь им было скучно. Шепотом они осуждали Еву за гордый и высокомерный вид — простая певичка, дочь какого-то зоолога, а держится, словно принцесса крови.

Только два дня спустя, после приемов у принца Альберта Саксен-Альтенбургского, у великого князя Константина и еще у каких-то сановных лиц, пожелавших видеть у себя во дворцах приезжую знаменитость, Нансен попал к людям, с которыми ему было хорошо и интересно. Они собрались в особняке Географического общества.

Тут были Толль, адмирал Макаров, океанограф Шокальский, геодезист Тилло, климатолог Воейков и другие люди, которыми гордилась русская наука.

Голубая карта Северного Ледовитого океана с красным пунктиром дрейфа «Фрама» висела на стене.

— Дорогой доктор Нансен, — сказал Петр Петрович Семенов, — мы хотели бы посоветоваться с вами о наших дальнейших исследованиях на Севере.